Алексей не узнавал свою деревню. Сохранившись немного в центре, хотя и здесь осталось очень много пустых домов, на отшибе она умирала целыми улицами. Он не мог поверить своим глазам.

Пробираясь через заросшие хвощем ухабы, некогда называющиеся дорогой, он едва нашел тропинку, по которой добрался до одиноко стоящих брошенных домов.

Он с детства знал это место: за поворотом была широкая низменность, а посередине вилась обычная полевая дорога. Там, с одной и другой стороны, ровными рядами раньше стояли десятка два справных хат. Здесь он родился и прожил почти семнадцать лет…

Сердце не соглашалось, но их дома, шестого в ряду, не было совсем. Заросший, одичавший сад, посаженный еще дедом, развалины фундамента лишь напоминали о прежней усадьбе. Не было и еще нескольких домов по соседству, а по краям просто пустовали участки. Заросшие густым травостоем тропинки свидетельствовали, что по ним давно никто не ходил, ни животное, ни человек.

Наблюдая безжизненную картину, у Алексея защемило сердце.

Он и не заметил, как сзади к нему подошел сутулый седой старик в кортовом пиджачке.

— А чые ж вы будзеце, сынку? — опираясь на палку и тяжело дыша, спросил он.

Алексей повернулся и едва узнал в этом сгорбившемся старике некогда еще молодого и поджарого Павлюка Кислого, работавшего колхозным бригадиром.

«Боже, как же изменило время человека!»

— Дзядзька Павел, a ці мяне не пазнаяце? — по местному, по-белоруски, спросил Алексей и с радостью улыбнулся старику.

— Ды сляпы стаў, чалавеча. Нешта знаёмае згадваю, але ж калі стаіце каля былога селішча Адама Савіча, добры то буў человек, то ж, мабыць, з іхняга роду. Ага, праўда мая… Ці не Валянціны і Міколы сынок, малодшанькі, будзеце? — старик с хитрецой смотрел выцветшими глазами на мужчину.

— Угадали.

— Ну, так, бацькава ўсё пабраў… То ты, ага ж, Аляксей, той, што дзеўку, кхе-кхе… знахаліў і ўцёк… Шусцёр, хлопец… — хихикнул в рукав старик. — А дзе маецеся цяпер? I ці жывая мамка ваша?

— Жива, дядька… В Минске. Слава Богу, все в порядке… — Алексею стало неприятно от такого неожиданного нелестного напоминания в приветствии деда. Значит, деревня помнила тот случай, в котором он выглядел по-прежнему в дурном свете. Он расстроился, но стоит ли обижаться на старика? Прошло столько лет, даст Бог, никто больше не вспомнит…

— Я в Петербурге живу, работаю. В России. А вы, дядька Павел, как поживаете? Как тетка ваша? Кажется, ее Алесей звали? — поинтересовался Алексей.

— Што тут, сынку, скажаш? Наша жыццё такое — блізка да смерці. Вось чакаем-чакаем, ды ніяк не дачакаемся гэтай паразы. Алеся ж мая дужа хворая, ляжыць каторы год, паралізаваная. Усё пад сябе робіць. Міласэрная мне дапамагае. A Віцька наш, ты мо памятаеш яго, хоць малы буў, такі й ладны хлапец, a ўсё з-за дурноты сваёй згінуў недзе ў турме… Часам яго дачка, а наша ўнучка, з Бабруйска наедзе на дзень-другі, а так дажываем са старой у хаце… — старик вытер скупую слезу.

— А здесь много осталось жителей?

— Ды не. Тры бабы ды я. Чуў жа, мабыць, і школу дням! закрылі… Бяда ў вёсцы… I Чарнобылю няма ў нас, а бяда. Кожным годам менее народу. А вашу хату купілі ў суседнюю вёску, гады чатыры ўжо як мінулася. Памерла па вясне Ганна Восцева, што жыла ў ёй. А дочкам з Магілёва хіба сюды наездзішся? Клопат толькі. Вось і прадалі. A селішча згібела. Ды й ці толькі адно. Не стала калгаса, то і ўсё згібела. Дзе й тыя людзі падзеліся? Ото ж час, вайны няма, a жыцця нямашака таксама… Бывай, чалавеча. Не крыўдуй на старога, мо і праўда з той дзеўкай у вас па добраму было, a аславіла толькі дарэмна. I маці твая так лічыла. То жыві ж шчасліва…

Старик, простившись, потопал к своему селищу. А Алексей долго смотрел ему вслед, затем пошел от этого места, оставленного людьми, прочь. Он чувствовал себя очень плохо, но впереди была встреча со школьными друзьями. Все-таки надеялся, что она должна поставить точку в той давней истории.