На смену прежней, «пассивно-созерцательной», «не имеющей отношения к реальности» и «ни к чему не обязывающей» научности должна прийти «активно-политическая» установка: «Частному человеку, будь то ученый или студент, в политическом учебном заведении больше нет места»[367].

Студенты-нацисты из кинематографических вузов требуют «взорвать киностудию», «идти в народ» и создавать новое реалистическое искусство: «История капиталистического карьериста, баловня судьбы, везунчика, сердцееда – реакционная тема. Прославление счастливчика, удачливого «парнишки» (sonny boy) в лучшем случае используется для того, чтобы с помощью романтической иллюзии затушевать необходимость борьбы за существование. […] Покончим со старомодным студийным кинематографом! Оператору нужно вырваться на волю – прочь из города, в деревню, к рабочим, к народу!» Предлагается «незаметно снимать реальных людей за их работой»: они предоставляют «все возможности для создания драматического образа»[368].

Отстаивая свои права, студенты-нацисты рекомендовали читать тексты, о которых профессура отзывалась «отрицательно или с сомнением». Они отказывались «брести от одного предписанного экзамена к другому», поскольку этот постоянный экзаменационный гнет превращает молодежь в «полезных рабочих лошадок» и мешает воспитывать студентов, готовых участвовать в «общем обновлении Германии»[369]. Они отказывались становиться узкими специалистами, желая работать для народа и открывать путь наверх выходцам из тех слоев общества, которым образование было недоступно. Они считали себя молодой гвардией, перед которой стоит «историческая задача», и видели свою цель в том, чтобы вырвать технику из «капиталистического плена»[370].

Молодые нацисты любили саркастический тон – как же иначе? Например, весной 1929 года студент из Ростока шутливо заметил, что, мол, хорошо бы вовремя выяснить, когда евреи будут отплывать из гамбургского порта на Мадагаскар: «Оркестр гамбургских штурмовиков с удовольствием сыграет им что-нибудь на прощание»[371]. Ширах «от души» веселился, обличая «уловки» ректоров, пытавшихся ограничить влияние нового «освободительного движения». Он высмеивал этих «ученых представителей реакции». И с антиавторитарным воодушевлением заключал: «Немецкая революция на марше. “Их превосходительства” ректоры тут ничего не изменят»[372].

В 1930 году ректор университета в Йене приложил все усилия, чтобы помешать назначению на преподавательскую должность фрайбургского теоретика расизма Ханса Гюнтера (позже известного как «Гюнтер-расист»), хотя этого хотели политизированные студенты. Ответ последних звучал так: «Триумф косности: карлик-ректор против великана-ученого»[373].

Начиная с 1929 года на выборах в Генеральный студенческий комитет нацисты одерживали убедительные победы. В целом можно сказать, что в эти годы они находились в авангарде студенческого движения. Юные правые интеллектуалы выражали недовольство тем, что их запрос на общие знания не удовлетворен из-за «крайне узкой учебной специализации». Они считали, что пришла пора бороться за «новую всеобщность» («neue universitas»), которую заключает в себе «политическое знание»: «Сегодня повсюду можно видеть беззубых специалистов, лишенных политического кругозора. Несмотря на все абстрактные знания, которые они накопили, это одиночки, утратившие связь со своим народом и потому ни на что не годные»[374].

Осенью 1932 года австрийское отделение Национал-социалистического союза немецких студентов забило тревогу: «Внимание! Повышение платы за обучение!» В обращении говорилось: «Учеба должна быть доступна для всех немцев.

С утверждениями вроде “учиться может только тот, у кого есть деньги” мы никогда не согласимся»[375]. На деле требование социальной открытости вузов реализовать во времена нацизма не удалось. Абсолютное количество студентов заметно уменьшилось[376]. Однако в рассматриваемом контексте это не играет роли. У нас речь идет об идеологических стимулах утопического свойства, которые способствовали распространению национал-социализма среди немецкого студенчества в последние четыре года перед приходом Гитлера к власти. Такими стимулами стали обещания большей социальной справедливости и мобильности для всех арийцев. В докладной записке о реформе высшей школы 1937/1938 руководство студентов рейха отмечало в качестве недостатка то обстоятельство, что учащиеся по-прежнему набираются из кругов буржуазии. Несмотря на прямо противоположные цели национал-социалистического государства, «образовательная монополия» все еще не разрушена. Чтобы проложить путь к этой цели и открыть вузы для разных слоев общества, говорилось в записке, нужно использовать эффективное средство: «Максимально широкая база для отбора молодых людей, которая абсолютно необходима, может быть обеспечена только при отмене платы за обучение»[377].

В 1934 году «капиталистическую монополию на образование» мощным ударом разрушил 25-летний студент Фриц Хипплер, вскоре ставший одной из главных фигур в геббельсовском министерстве пропаганды. Он потребовал «наполнить высшие учебные заведения талантливыми и смышлеными учащимися из всех слоев населения». Молодых рабочих следовало «с помощью упрощенной процедуры проталкивать из Движения в высшую школу». Путь к вершинам образования должно было облегчить подобие рабфака: «Высшая школа могла бы подумать об учреждении наряду с другими факультетами особого факультета для рабочей молодежи (к которому, разумеется, будут также иметь доступ дети служащих, крестьян и т. п.)»[378] [курсив оригинала].

Даже в заголовках стремительно развивавшейся боевой студенческой прессы, которая прямо-таки дышала нескрываемой гордостью ее создателей, можно увидеть формальное сходство с движением, возникшим спустя 35 лет. В 1930 году читаем: «Немецкие ректоры ведут борьбу с освободительным движением. Террор в университете Гиссена». Оказывается, гиссенский ректор наложил запрет на форменную одежду. Рядом с этим сообщением взбудораженные студенты могли прочитать панегирик «военному философу Карлу фон Клаузевицу», защищавшему идею антинаполеоновской «народной войны». Под обеими заметками красовался призыв, набранный жирным шрифтом: «Немецкий студент! Порви с отмирающим прошлым, порви со старым представлением о классах: вступай в национал-социалистические боевые организации СА и СС!»[379]

«Студент не должен позволять другим увлекать себя, он сам должен увлекать других за собой», – требовал Геббельс в 1929 году. И добавлял: «Студенты и рабочие создадут Германию будущего». Тональность этих призывов будущий министр пропаганды подслушал у своего фюрера, который еще в 1923 году в мюнхенской пивной «Левенброй» произнес речь на тему «Немецкий студент и немецкий рабочий как представители будущего Германии»[380]. Гитлер хотел видеть своими соратниками не буржуазных маменькиных сынков, а студентов, «умеющих влиться в массы и принимающих живое участие в борьбе масс». Разумеется, он бичевал «деполитизацию студенчества», ему нужен был «новый тип», наделенный «трезвостью», «способностью к сопротивлению» и «наступательным фанатизмом». Наступление на прежнюю власть Гитлер назвал «освободительной борьбой юного поколения»[381].

Геббельс высмеивал научную работу профессоров, называя ее производством «книжной учености и псевдомудрости», упрекал их за то, что они в качестве «строгих экзаменаторов, восседающих на троне, хладнокровно и высокомерно» сверяют знания своих устремленных в будущее студентов «с нагромождениями пыльных параграфов». Будущего министра пропаганды приводили в бешенство люди, погрязшие в «науке, статистике, специальности, карьере, досужих профессиональных разговорах»; он возмущался «непозволительным высокомерием “образованных” по отношению к “народу”». Лишь «студент-производственник», который спускается в шахту и вместе с товарищами тяжелым физическим трудом создает сырьевую базу нации, может указать «новые пути», только он может «восстановить связи между лекционным залом и рудником». Чтобы проложить путь к желанному успеху, Геббельс считал нужным «сначала разрушить и уничтожить неисчислимые препятствия», уверяя, что в результате будет достигнуто состояние, при котором «жизнь доставляет наслаждение». Примерно так же, как впоследствии Дучке, Геббельс призывал университетскую публику к созданию сознательных революционных групп, к агитации действием: «Кто-то должен начать! Опрокиньте старые алтари! Выкорчуйте старого человека из вашего мозга и сердца! Возьмите в руки топор и разгромите ложь старого фальшивого мира! Устройте революцию в самом себе! Так родится новый человек!»[382]

При этом национал-социалистическое движение не интересовал «карьерист, для которого нет ничего важнее книг и почетной обязанности носить портфель за профессором, принимающим у него экзамены. С такими персонажами мы связаны не больше, чем с каким-нибудь кроликом в поле. Напротив, в штурмовых отрядах нас преисполняет гордостью доверие слесаря, который хорошо знает свое дело»[383]. Настоящим антиисторическим бредом выглядело заявление Дучке, сделанное в феврале 1968 года, во время выступления в Евангелической академии Бад Болль: «Тот факт, что отпрыски буржуазии и привилегированные группы общества начинают отказываться от своего элитарного положения и механизмов его воспроизводства, в историческом плане для Германии представляется чем-то новым, и на это надо обратить внимание»[384]. Поколение-33, как его потомки в 1968 году, уже экспериментировало со студенческими общежитиями. Призыв создать новую, «открытую для народа» высшую школу уже прозвучал в мае 1933 года: «Завтрашнее политическое воспитание студентов будет в полной мере опираться на их совместное проживание в общежитиях»[385].