Несколько позже Ширах опубликовал антиавторитарный памфлет: «Мы ненавидим обывателя. Его любимые слова – «покой и порядок». Когда он произносит торжественную речь, то становится патриотом и воодушевленно потрясает пивной кружкой. В остальном он за «мирное развитие» и приятный долгий сон на лежанке. Он носит войлочные тапочки – в жизни и в душе. […] Во время революции сидит в подвале своего дома, но стоит ей миновать, перемещается на почву свершившихся фактов»[358]. Этот текст сразу заставляет вспомнить потомков Шираха из поколения-68 – например, Фридриха Кристиана Делиуса и его стихотворение «Попутчик», напечатанное в № 15 журнала Kursbuch за 1968 год: «Этот милый, незлобивый господин / Не пропустит сегодня буквально ни один / Шанс блеснуть громкой фразой, но после бенефиса / Склонен вкушать покой на лаврах компромисса. / Над ним не каплет, а значит, счастье в жизни есть. / Под водометы он и не подумает лезть. / Лучше гулять в парке под защитой конституции / И не читать газет, пророчащих революцию»[359].

В 1931—32 гг. баварский Национал-социалистический союз немецких студентов издавал боевой листок под названием «Немецкая революция» (Deutsche Revolution). Заголовок набирали пламенеющим шрифтом, псевдонимы авторов были звучными – Аргус, Клаус Штертебекер[360]. Листок рекламировал полезные сигареты «Alarm Gold» производства дрезденской Sturm Zigaretten GmbH, «альтернативной» табачной фабрики, которая, судя по надписи на пачке, выступала «против трестов и концернов»[361]. В издательстве «Немецкая революция» можно было заказать «открытки с боевыми карикатурами». Они помогали заткнуть рот тем профессорам, которые защищали Версальский договор, выступали против национального мракобесия, были евреями или республиканцами, или, еще лучше, – и теми, и другими. В листке размещали свою рекламу и пивные: «Кафе Националь» или «Остерия Бавария». Они стали местом встреч представителей новой субкультуры. Известный лозунг 1968-го «Не доверяй никому старше тридцати» не был чем-то новым: с подъемом национал-социализма симпатизировавшие ему студенты тоже начали восставать против «убожества седовласых, видавших виды старцев».

Баварские студенты-нацисты, прощаясь с буржуазным индивидуализмом, приветствовали «новую эру», «которая выдвигает на первый план «мы», общество»: «Суть великой революции ХХ века заключается в переходе от времени, когда в центре стояло «я», к времени, когда в центре стоит «мы». Именно поэтому «пробил смертный час либерализма»; теперь пришло время «навсегда покончить» с этим невнятным, антиутопическим образом мыслей[362]. Мы, поколение-68, тоже нападали на «дерьмовых либералов». Поколение-33 корило осторожных, чутких к оттенкам прагматиков за «отвлеченность и соглашательство», за то, что они постоянно употребляют релятивистскую формулу «до известной степени», склонны «дробить мир на миллионы мелких частей» и поэтому «теряют из виду любую значимую цель»[363].

Студенты-нацисты «обязались» – они действительно вменяли это себе в обязанность, – «отказаться от прославления индивидуума и перестать с ним нянчиться». Но этого нельзя было добиться путем «политической революции», – нужно, чтобы изменилась сама жизнь, чтобы произошла «революция общественная и культурная». На этом пути «новая Германия» нуждалась в «борцах, а не завсегдатаях пивнушек». Излюбленными врагами национал-социалистического студенческого движения стали не столько коммунисты (их все-таки уважали за бойцовский характер), сколько обыватели – грубые, не способные к эмпатии, «плешивые, обрюзгшие, пузатые толстяки, которым нужно одно: чтобы их не тревожили и наливали по вечерам стаканчик вина, и которые плюют на то, что в соседнем квартале бедная вдова, не зная, как накормить детей, открывает газовый кран».

Лидеры этого движения освоили гибкий, в ту пору совершенно новый гендерный этикет. В отличие от мачиста Руди Дучке, Ширах неизменно начинал свои выступления формулой: «Дорогие немецкие студенты и студентки! Соотечественники и соотечественницы!» Как и участники движения-68, их предшественники были озабочены общественной значимостью учебных предметов и реформой высшей школы. Оба студенческих движения протестовали против «тысячелетней гнили». В 1932 году перечень требований «глубокого реформирования высшей школы» с целью ликвидации профессорского единовластия выглядел так: «Создание кафедр расовой теории, право студентов высказывать свое мнение об университетских назначениях, изменение системы преподавания и проведения экзаменов, дифференцированная плата за обучение в зависимости от дохода родителей и процентной нормы. Мы требуем развития студенческого самоуправления и большего влияния на организацию помощи студентам»[364].

Заметим, что процентная норма была в данном случае направлена не против слабых абитуриентов, а против засилья евреев. В соответствии с национал-социалистической идеей равных возможностей квоты для христиан и иудеев предоставлялись в зависимости от их доли в населении страны. Для последних она составляла 0,5 %. В бюро по зачислению студентов были предусмотрены, как сказали бы сегодня, ответственные за равноправие: их обязанности предусматривали соблюдение «справедливой» квоты для евреев. Такой закон был действительно принят в апреле 1933 года и действовал несколько месяцев – вплоть до окончательного исключения еврейских студентов из высших учебных заведений. Образцом для него послужил антисемитский Numerus clausus, принятый правительством Венгрии в 1920 году под давлением венгерских студентов-христиан[365].

Так же, как их потомки 1968 года, студенты-нацисты хотели уничтожить сословные различия между выпускниками университетов и теми, кто кончал высшие профессиональные училища и педагогические институты. Последние, как правило, были выходцами «из кругов рабочих и мелкой буржуазии». В отличие от университетских снобов, учившихся «исключительно благодаря кошельку отца», они считались «более ценными» кадрами. Поскольку выпускников высших профессиональных училищ отличало глубокое понимание «нужд народа», впредь они не должны были считаться специалистами более низкой квалификации и подвергаться дискриминации. Поэтому 7 февраля 1934 года, впервые в истории немецкого образования, учащиеся профессиональных училищ и вузов, включая будущих школьных учителей, стали полноправными членами Немецкого студенческого союза, который тогда назывался «Имперское объединение учащихся» (Reichsschaft der Studierenden)295. (Призываю мужчин/ женщин обратить внимание на проникнутое феминистским духом понятие «учащиеся».)

Студентов-нацистов можно считать первыми, кто покончил с академическим снобизмом. Они требовали соединения теории с практикой, отказа от феодально-буржуазного ученого этикета и от самозаточения в башне из слоновой кости, которую представляет собой «чистая наука». Они отрицали «абстрактное знание», считая, например, что необходимо учредить в университетах военные кафедры, поскольку иначе пропадет «вера в нравственную необходимость борьбы» и люди могут стать «индивидуалистами»[366]. В марте 1933 года Георг Плетнер, руководивший в организации «Немецкое студенчество» (Deutsche Studentenschaft) реформой высшей школы, организовал дискуссию, участники которой отстаивали новый подход к соотношению теории и практики. Они возмущались «атмосферой “беспристрастности” в аудиториях» и требовали «радикального реформирования» университетов.