Начиная с 1960 года сотни прокуроров, сотрудников криминальной полиции и судей ФРГ занимались расследованием нацистских преступлений. В одном только 1968 году прокуратуры страны возбудили 2307 уголовных дел против предполагаемых нацистских палачей. В том же году немецкие суды присяжных вынесли в процессах по этим делам более 30 обвинительных приговоров: обвиняемыми были 117 человек, в 23 случаях они были приговорены к пожизненному заключению. Если взять за точку отсчета 1954 год[314], то число процессов над нацистскими преступниками в 1968-м было больше, чем в любом предыдущем или последующем году.

Начиная с 1963 года – и на протяжении всего следующего десятилетия – непрерывно, каждый рабочий день, зачастую одновременно, проходили открытые слушания дел и выносились приговоры в связи с преступлениями, совершенными в следующих местах: Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка, Маутхаузен, Гузен, Варшавское гетто, Гродненское гетто, трудовой лагерь в Дрогобыче, лагеря Службы безопасности (СД) в Софии и Скопье, Салоники, Белград, Львов, Тарнополь, Станислав (ныне Ивано-Франковск), Коломый, Пшемысль, Тарнов, Хрубешув, Скаржиско-Каменна, Рабка-Здруй, Закопане, Краков, Новы-Сонч, Милик, Жежув, Хелм, Горлице, Белосток, Могилев, Гаага. Одновременно были предъявлены обвинения и вынесены приговоры полицейским 101-го, 306-го (Люблин) и 309-го (Белосток) батальонов, а также военнослужащим полевой жандармерии в Могилеве, Ченстохове и Комарове; сотрудникам областных комиссариатов в Лиде и Ковеле; руководителям СС и полиции в Кракове; членам немецкой самообороны в рейхсгау Данциг-Западная Пруссия; сотрудникам уголовной полиции (РСХА) и СД за использование «душегубок»; врачам, применявшим эвтаназию, и убийцам военнопленных. Параллельно суды рассматривали пять дел, имевших отношение к лагерю Заксенхаузен и входившему в его состав лагерю смерти Либерозе, а также знакомили немецкое общество с дальнейшими результатами расследования преступлений, совершенных в Освенциме. Изо дня в день западные немцы видели, что убийцы были самыми обычными, рядовыми и во всем остальном безупречными гражданами. В прессе публиковались подробные отчеты. Stern еще в 1965 году опубликовал большой репортаж под заголовком «Убийцы ничем не отличаются от нас с тобой»[315].

Если сегодня спросить представителей поколения-68 о том, что тогда происходило, выяснится, что они не помнят ни одного из этих процессов. Напротив, им навсегда запомнилось возбуждение, с которым они предавались любимому занятию: крали из магазинов шмотки, благо в те годы это было проще простого, или учились бросать камни в полицейских. К этой греховной гордости добавляется еще и память о возвышенном чувстве, когда берешь в руки самостоятельно изготовленную, только что напечатанную газету, призывающую к борьбе со злом, которое торжествует за семью морями, или «террором экзаменаторов», которые находятся рядом.

Учитывая масштабы преступлений, можно сказать, что следственные органы и суды Германии работали слишком медленно, но немцам, жившим тогда в ФРГ – включая студенческую молодежь, – они открыли много, нестерпимо много.

Прокуроры, руководившие следствием по делам нацистов, были молоды. Как правило, они принадлежали к тому же «промежуточному поколению», что и Хельмут Коль, – иначе говоря, к тем, кому сегодня около восьмидесяти. Воли к расследованию преступлений у них было достаточно, но им не хватало поддержки общества, публичного одобрения, причем в первую очередь со стороны молодых немцев. Это подтверждает в наши дни любая беседа с тогдашними работниками органов государственного обвинения. В 1981 году, начиная заниматься историей национал-социализма, я обратился к прокурору Дитриху Кульбродту из Гамбурга. Меня интересовало «дело об эвтаназии», возбужденное против бывшего министра земли Гамбург Курта Штруве (члена СДПГ, ранее – НСДАП) и пастора Фридриха Ленша, директора евангелической лечебницы для душевнобольных в Альтерсдорфе. В случае Ленша суд отказался принять дело к производству, в случае Штруве уже через несколько дней было объявлено, что ввиду длительной недееспособности подсудимого процесс прерван.

Кульбродт дал мне копию дела; он как раз собирался отправить ее – добрый кубометр бумаги, – на фабрику по переработке макулатуры. И сказал: «Я работал над этим делом пять лет. Вы первый, кого оно заинтересовало». Когда летом 1969 года бундестаг продлил срок давности по делам об убийствах и геноциде с 20 до 30 лет, чтобы не прерывать преследования нацистских преступников, это событие не нашло отклика ни в одной из так называемых антифашистских газет новых левых. Историки могут глаза проглядеть, пытаясь отыскать такие тексты, но не найдут ровно ничего. Журнал Kursbuch и теоретический журнал СДПГ neue kritik бежали от подобных тем как черт от ладана. Чем больше бунтовала молодежь, тем единодушней левые радикалы примыкали к негласной конвенции: мы об этом ничего не знаем и знать не хотим.

Сегодня множество убеленных сединами представителей поколения-68, похлопывая друг друга по плечу, утверждают, что именно они инициировали «проработку нацистских преступлений». Правильнее сказать обратное: они, то есть мы, существенно затормозили процесс изучения немецкого прошлого, и как раз в тот момент, когда многие из выживших жертв нацистского режима и интеллектуалов «промежуточного поколения» (примерно 1927 года рождения) говорили: «Когда, если не сейчас? Кто, если не мы?»

В 1958 году на сорока четырех страницах «Ежеквартальника современной истории» (Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte) Хельмут Хайбер опубликовал набранный убористым шрифтом «Генеральный план Ост», один из самых страшных каннибальских проектов Гитлера и его советников-интеллектуалов. В 1961 году Мартин Бросцат издал книгу, посвященную политике национал-социалистов в отношении Польши, а в 1963-м – записки коменданта Освенцима Рудольфа Хесса. В 1962 году в книжных магазинах появился научный труд Курта Зонтхаймера об антидемократических направлениях мысли в Веймарской республике. В 1964-м вышло большое исследование Райнхарда Хенкиса «Преступное насилие национал-социалистов. История и суд» с предисловием председателя совета Евангелической церкви Германии Курта Шарфа. В 1965 году Александр Шван опубликовал критический разбор хайдеггеровской философии «крови и почвы». В том же году появилась двухтомная «Анатомия государства СС», в основу которой легли заключения историков Ханса Буххайма, Мартина Бросцата, Ханса-Адольфа Якобсена и Хельмута Краусника – экспертов Франкфуртского суда над палачами Освенцима. Во время зимнего семестра 1965/1966 годов Мюнхенский университет, руководствуясь решением Академического совета университета во главе с ректором, ввел для студентов всех факультетов курс лекций «Немецкий университет в Третьем рейхе». В 1966 году этот курс был опубликован издательством Piper 249. Позже, в 1967 году, вышла чрезвычайно информативная книга Ханса Петера Блейля и Эрнста Клиннерта «Немецкие студенты на пути в Третий рейх», впоследствии незаслуженно забытая. В 1968 году ректор Штуттгартского университета, инженер-мостостроитель Фриц Леонхардт поставил вопрос ребром: «Вправе ли мы, например, годами говорить о наших юридически обоснованных притязаниях к Польше, если во время последней войны были убиты шесть миллионов поляков и мы полностью разрушили Варшаву – столицу, которой они гордились?»[316] Для такого рода заявлений и разысканий в 1960-е годы требовалось куда больше мужества и стойкости, чем двадцать лет спустя.

В мае 1967 года во Франкфурте собралась группа ученых, чтобы обсудить дальнейшие исследования в области «коллективной психопатологии» времен нацизма. Рихард Левенталь предложил рассмотреть «бюрократическую составляющую» массовых убийств, провести опрос нацистских преступников и организовать междисциплинарное изучение «проблем национал-социализма»[317]. Всю эту работу можно было без особенных трудностей координировать с деятельностью молодых прокуроров. Однако протестное движение сделало своим ведущим принципом стратегию отказа от любого сотрудничества. Оно всеми силами избегало ответа на главный вопрос немецкой истории, противодействуя обсуждению, исследованию и осмыслению проблемы Освенцима.

Как и в случае с любовью к США, интерес молодежи к недавнему прошлому пропал не сразу. Еще в 1965 году делегация Социалистического союза немецких студентов, среди которых был Юрген Хорлеман, побывала в Советском Союзе, чтобы больше узнать о преступлениях немцев в годы Второй мировой войны. В глазах западногерманских чиновников эта поездка граничила чуть ли не с изменой родине. Всего десятью годами раньше Конрад Аденауэр вызволил из СССР последних военнопленных, всего четыре года назад была построена Берлинская стена. Делегация ССНС отправилась в Советский Союз в тот момент, когда большинство немецких архивов максимально ограничивали доступ к документам эпохи национал-социализма. Ландтаг Баден-Вюртемберга принял закон, согласно которому дела по денацификации следовало навсегда закрыть.

В Москве члены делегации встретились с директором Главного архивного управления и обсудили возможность «использования документов о нацистских преступлениях, хранящихся в советских архивах, с учетом процессов, происходящих в ФРГ». Советские партнеры выразили готовность «предоставить соответствующие документы по конкретным запросам сотрудника ССНС, изучающего национал-социалистическую систему правосудия». Немецкие гости проявили особый интерес к документам, касающимся высших чинов СС и полиции, а также «ко всему, что связано с айнзацгруппами СС»[318]. О результатах этого начинания ССНС можно судить по работам Райнхарда Штрекера, который в составе делегации побывал в Москве[319]. По инициативе Союза немецкого студенчества в 1966 году в Берлине был организован семинар «Немецкая наука и национал-социалистическая власть». Одним из выступавших был Эрнст Френкель[320].

Летом 1965 года в Боннском университете началась и постепенно набрала ход кампания против директора Института авиационной медицины профессора Зигфрида Руффа. Он считался блестящим специалистом в этой области. Своими знаниями Руфф был не в последнюю очередь обязан экспериментам над людьми, проводившимися в концлагере Дахау. Там заключенных помещали в барокамеры, чтобы измерить предельные нагрузки, которые человеческий организм способен выносить на больших высотах; подвергали охлаждению, чтобы оптимизировать метод спасения сбитых летчиков из ледяной воды. Многие заключенные во время этих опытов умирали. Их тела вскрывали, чтобы в интересах науки исследовать внутренние органы. В качестве директора Института авиационной медицины при Германском научно-исследовательском центре авиации Руфф оценивал результаты экспериментов и, возможно, планировал их лично. Эти факты стали известны уже в 1947 году, когда на Нюрнбергском процессе был вынесен приговор нацистским врачам. Поскольку Руфф был признан обычным ученым, лишь использовавшим результаты этих исследований, его оправдали, и он объявил себя невиновным. Слов раскаяния или сожаления он не нашел. В декабре 1965-го боннская студенческая газета akut опубликовала статью «Эксперименты в барокамере. О критике профессора Руффа». Пять месяцев спустя Руфф покинул свой пост «в интересах университета»[321].

В 1967—68 гг. бунтующая молодежь отстранилась от нацистских преступлений, которые слишком близко затрагивали ее семейную историю, и спряталась от них за удобной «теорией фашизма». Марксистский извод этой теории помещал чудовищные злодеяния нацистов в более широкий, не специфически немецкий контекст, анализируя их с помощью понятий буржуазного государства, империализма и монополистического капитала. Конкретные немцы, участвовавшие в преступлениях, – и, соответственно, их жертвы – при этом исчезали из виду, прикрытые завесой фиктивных объяснений. Сколько бы поколение-68 ни обвиняло в филистерстве соседнюю ГДР, в этом пункте оно было на удивление схоже с восточными немцами: «Капитализм ведет к фашизму, долой капитализм!» Если в последующие годы новые левые и заводили речь о конкретных нацистских преступлениях, то лишь затем, чтобы разоблачить тех или других персонажей, которые пришлись им не по вкусу, или с целью делегитимизации государственной власти. Одно из редких исключений составлял университетский кружок «Медицина и преступления», возникший в Гейдельберге зимой 1968/69 года. Но его деятельность поспешил осудить тогдашний функционер ССНС, впоследствии член Коммунистического союза ФРГ (KBW) Буркхард фон Браунберенс, обозвавший членов кружка «мелкобуржуазным сбродом»[322].

Сводя анализ фашизма к критике капитализма и империализма, сторонники этой теории помогали растворить тяжелейшую внутреннюю проблему Германии в широкой международной проблематике: вместо немецких преступников, организовавших геноцид в Освенциме, к позорному столбу пригвождали американцев, «творящих геноцид» в Юго-Восточной Азии. Причем американские бомбардировки Северного Вьетнама дружно осуждало, называя их «воздушным террором», все общество: острый конфликт поколений почему-то этому не мешал. 19 августа 1967 года, во время американского военного парада в берлинском районе Нойкельн, студенческие активисты раздавали листовки против войны во Вьетнаме. Они горели желанием напомнить «милым согражданам из Нойкельна» о ночных бомбардировках 1942—45 гг. и обращали к ним по меньшей мере двусмысленный вопрос: «Должны ли мы закрывать глаза на то, что наши вчерашние освободители последовательно истребляют другой народ?»[323] 9 января 1968 года появилось воззвание «к гражданам Тюбингена», исходившее от местного отделения ССНС. Авторы листовки проанализировали связь между «богатыми владельцами концернов» и «грязной вьетнамской войной» и пришли к выводу: «Те же самые господа в интересах своих концернов однажды уже скрыли правду и ввергли нас в грязную войну»[324]. Ульрика Майнхоф, выступая в декабре 1972 года в качестве свидетельницы защиты на процессе против Хорста Малера, пошла еще дальше: «Антисемитизм был по своей сути антикапиталистическим явлением. […] Если мы не снимем с немецкого народа обвинение в фашизме – а ведь люди действительно не знали, что творилось в концлагерях, – мы не сможем мобилизовать его на революционную борьбу»[325]. Так бегство от исторической ответственности обрело законченную форму.