Всего год спустя журнал konkret в статье под заголовком «СС во Вьетнаме», набранном вперемежку обычным и руническим шрифтом, рассказал читателям об американском «отряде убийц, нисколько не уступающем», как было написано в редакционной колонке, «спецподразделениям СС». Исторически безграмотная редакция журнала, рассуждавшая об «американских эсэсовцах», добилась тем самым весьма существенного эффекта: впредь ни им самим, ни их читателям уже не нужно было вспоминать о гиммлеровских айнзацгруппах, которые летом и осенью 1941-го, т. е. на протяжении каких-нибудь нескольких месяцев, расстреляли более миллиона беззащитных людей, в первую очередь евреев, – включая и сотни тысяч детей[307]. Антиамериканский ресентимент победил. Теперь, читая газеты, ветераны вермахта могли от души ворчать: «Мы стали попросту американской колонией!» А поскольку их дети, поколение-68, были воспитаны в том же духе, им уже ничего не стоило перейти к формуле, которую вскоре предложил Бернд Рабель, назвавший Германию «рабыней НАТО». Требования ССНС «разгромить» НАТО и «вывести из страны американские оккупационные войска» не заставили себя ждать[308].

Характерна одна из тогдашних карикатур: дюжие немецкие рабочие и крестьяне загоняют тощего янки в Северное море, точнее, в Гельголандскую бухту. И если немецкая первобытная орда вооружена дубинами, вилами, архаичными длинноствольными ружьями с примкнутыми штыками и размахивает красным знаменем с серпом и молотом, то изгоняемый американский плутократ имеет отчетливо выраженный крючковатый нос[309]. Уже в феврале 1967 года, через месяц после появления статьи в konkret, Макс Хоркхаймер говорил о «сомнительном антиамериканизме», который его отталкивает в новых левых. Жизненный опыт подсказывал Хоркхаймеру, что от их политической позиции недалеко до «сочувствия тоталитаризму»[310].

Лозунг «США-СА-СС», направленный против войны во Вьетнаме и ставший невероятно популярным в конце 1967 года, был внутренне двойственным, поскольку служил как самоидентификации, так и дистанцированию, – неотъемлемые признаки любого конфликта поколений. Новая магическая формула давала молодым немцам свободу. Она, безусловно, еще указывала на преступления отцов, однако переносила акцент на злодеяния, совершенные другими, придавая нацистским преступлениям универсальный, вплоть до полной недифференцируемости, характер и вытесняя их из национальной повестки, – к тому же очень далеко, за океан. Теперь бунтари получали право погрузиться с головой в контрпросветительский псевдопротест. Центральную проблему собственной страны они проецировали на Вашингтон. От Освенцима было удобно отгородиться, обличая массовую резню в Сонгми, унесшую жизни 503 мужчин, женщин, детей и стариков. Ничто не мешало орать: «Эл-Би-Джей[311], сколько ты сегодня убил детей?» (LBJ – how many kids did you kill today?) Интерес к подробностям истории нацистского правления внезапно испарился. Появилась масса листовок, где отдельные лица или целые политические системы назывались «фашистскими», но не было ни одной, которая сообщала бы о многочисленных процессах над нацистскими преступниками, шедших в то время по всей стране, и призывала прийти на подобный процесс. Это умолчание длилось вплоть до конца 1970-х, а применительно к особо тяжелым случаям и позже. Единственным исключением была демонстрация по поводу освобождения в декабре 1968 года Ханса-Йоахима Резе, который, работая при Гитлере судьей «народного суда» (Volksgerichtshof), вынес 231 смертный приговор. Однако и эта демонстрация, вписавшаяся в кампанию против классового правосудия, имела целью лишь делегитимизацию западногерманской судебной системы.

Как мало задумывались об этом вытеснении инициаторы студенческих волнений, причем не только тогда, но и по прошествии многих лет, свидетельствуют высказывания Вольфганга Лефевра в ходе встречи экспертов, проведенной в 1988 году Свободным университетом. Темой встречи было «значение дискуссии 1960-х годов о фашизме». В двух своих получасовых выступлениях Лефевр ни разу не произнес словосочетания «нацистские преступления». Не упоминая, как и раньше, тягостных фактов, боясь исторической правды и предпочитая ей привычную амнезию, он говорил о чрезвычайных законах, о Большой коалиции, деле журнала Spiegel[312], войне во Вьетнаме и смерти Бенно Онезорга. В этом отношении Лефевр ничем не отличался от Руди Дучке, который в 1978-м, за год до смерти, признался: «Стыд, которым эти события тяготили мою христианскую совесть, был так велик, что впредь я отказался читать документальные свидетельства о эпохе нацизма, удовлетворившись общим пониманием ситуации: мне стало ясно, что победа и господство НСДАП, как и развязывание Второй мировой войны, неотделимы от союза этой партии с толстосумами (монополистическим капиталом)»[313].

Нередко мощный размах студенческих беспорядков объясняют тем, что в немецком обществе существовал заговор молчания вокруг нацистского прошлого. Верно как раз противоположное: нежелание видеть реальность, характерное для участников молодежных волнений 1968 года, коренилось в их бегстве от постоянно всплывавшей и обретавшей все более четкие контуры темы преступлений, совершенных немцами. Студенческий протест предпочитал блуждать в потемках беспамятства еще и потому, что в публичном пространстве и, благодаря государству, в школах все оживленнее обсуждалась информация об истреблении евреев. В 1963—65 гг. во Франкфурте проходил крупнейший процесс по делу палачей из Освенцима; были возбуждены и сотни других дел против нацистских преступников. После того как преступления немцев во времена национал-социализма стали предметом общественной дискуссии, проблема уже не могла быть решена посредством обычной смены поколений.

Интерес к недавнему прошлому Германии проснулся лишь в начале 1960-х годов, а в полной мере – к их середине. В 1961-м, когда мне было 14 лет, из вечерней лекции в христианском скаутском лагере я узнал о расстреле 33 тысяч евреев в киевском Бабьем Яре. Предводитель скаутов зачитывал у костра свидетельства выживших. Позже моим просвещением занимались молодые учителя, близкие к ХСС. В школе мы читали «Анатомию государства СС», «Лес мертвецов» Эрнста Вихерта, а в старших классах регулярно смотрели на уроках фильмы Эрвина Ляйзера о правлении Гитлера, варшавском гетто и лагерях смерти. Мы ходили на спектакль об Освенциме по пьесе Петера Вайса «Дознание. Оратория в одиннадцати песнях»; помню, как один из учителей пошел с нами в театр, а другой замахал руками: «Такое на сцене вообще нельзя показывать!»

В те годы во многих немецких семьях разыгрывалась одна и та же сцена: «Вы это знали! Вы должны были это знать!» Сегодня иногда говорят, что три ветви государственной власти – парламент, правительство и суд, – сделали слишком мало для разоблачения национал-социализма. В действительности они сделали гораздо больше, чем могло вынести немецкое общество. Во многих домах обычный семейный ужин часто кончался скандалом. Родители – что бы они на самом деле ни знали, как бы ни вели себя в прошлом, – обнаруживали полную беспомощность. Растерянно молчали, приходили в ярость, изворачивались. Внезапный конфликт, застигший семью посреди милого немецкого благоденствия, их обезоруживал. Когда-то бывшие восторженными юными нацистами, теперь они стали демократами, «неодемократами», как называл их Левенталь, – не самыми стойкими, но все же… К Национал-демократической партии Германии они симпатий не питали.