Как показывают социологические опросы, послевоенная молодежь хотела размежеваться с мировосприятием родителей, которое в ее глазах было неразрывно связано с нацизмом. Тем не менее опрос Алленсбахского института изучения общественного мнения, проведенный в июне 1967 года, дал неожиданный результат, до сих пор не получивший объяснения: 81 % опрошенных студентов полностью или частично согласились с тем, «что политика Германии должна освободиться от западной опеки». Всего лишь 17 % не согласились с этим утверждением, хотя публично в то время его высказывали только праворадикальные партии[301]. Алленсбахские исследователи не усматривают в этом показателе «внутренней связи» с другими результатами, но я вижу в нем очень важный признак: оказывается, мировосприятие родителей, сформированное Геббельсом, и мировосприятие детей, склонных им твердо противостоять, совпадали именно по части антиамериканизма.

От родителей дети узнали, что «америкос» не умеет себя вести: он кладет ноги на стол и все время жует жвачку. Кроме того, он некультурен, ему нравится смотреть, как женщины мутузят друг друга в грязи. А чего стоят комиксы с Микки Маусом! То ли дело мрачные «ужастики» братьев Гримм, на которых воспитывался немецкий ребенок… Американки носят брюки и курят. Немецкая женщина такого себе не позволит. В гимназии будущее поколение-68, в начале 1960-х как раз проходившее через пубертат, энергично сопротивлялось этой ворчливой неприязни. Так, в 1960 году ученикам кёльнской Апостольской гимназии пришлось отстаивать право приходить на занятия в джинсах, которое отрицал директор Отто Леггеви, чьи педагогические методы не исключали вульгарного рукоприкладства. Д-р Фишер, учитель биологии и, между прочим, капитан запаса, в 1962 году запретил в леонбергской гимназии Альберта Швейцера твист, отрезав раз и навсегда: «Я не потерплю американских брачных плясок!» Зато во время выездов на природу мальчики могли поупражняться в метании деревянных ручных гранат, учась подавлять позиции «красных» в ближнем бою.

Из-за предубеждений «предков» против Америки юношеская влюбленность в культурный модернизм этой страны носила повальный характер. Она достигла высшей точки в момент убийства Джона Кеннеди 22 ноября 1963 года и его похорон на Арлингтонском кладбище. Тогда будущие участники демонстраций против войны во Вьетнаме не скрывали своего глубокого сострадания. Многие плакали. На траурную церемонию в Хофгартене собрались 8 тысяч студентов Боннского университета – более половины тех, кто там учился.

По случайному совпадению, в день убийства проходило совещание студенческих представителей всех берлинских вузов. Они прервали дискуссию и, «быстро обсудив ситуацию», решили «немедленно призвать студентов на факельное шествие в память о погибшем». Вечером 20 тысяч студентов и школьников прошли от Штайнплатц до шенебергской ратуши, где их ждали еще 30 тысяч берлинцев. Сразу же после выступления Вилли Брандта на трибуну поднялся студенческий представитель Генрих Керлен, который сказал: «Мы разделяем глубокую скорбь американского народа. Президент Кеннеди стал для нас символом стремления к свободе не только Берлина, но всего свободного мира. Его пример обязывает».

На мемориальной церемонии в аудитории Макса Каде Свободного университета, организованной студенческим парламентом, председатель Генерального студенческого комитета Вернер Гебауэр сообщил о «полной растерянности» студенчества. Гебауэр был избран на этот пост левым меньшинством после свержения Эберхарда Дипгена[302].

Вечером 22 ноября во Франкфурте состоялось сравнительно скромное траурное шествие, организованное ССНС, клубом «Вольтер» и кабаре «Майнцы» (Die Maininger). Адрес с выражением соболезнования, прочитанный перед генеральным консульством США, гласил: «Выстрелы в Кеннеди были выстрелами в человечность, выстрелами в политику здравого смысла. В Германии Кеннеди обрел друзей и соратников не только как личность, но и как представитель новой мирной стратегии»[303]. Семья Кеннеди, Элвис Пресли, Мэрилин Монро, джаз и, тем более, рок-н-ролл являли собой полную противоположность привычному, варившемуся в собственном соку «миру Аденауэра», где ориентирами служили церковь, воскресный кофе в кругу семьи, совместный просмотр научно-популярного фильма, туристическая поездка в Италию, нейлоновая рубашка и небесно-голубой «Опель-Рекорд».

Стремительное военное вторжение во Вьетнам и ковровые бомбардировки северовьетнамских городов, начатые преемником Кеннеди Линдоном Джонсоном, поставили под вопрос государственную политику солидарности с США. Одного этого было достаточно, чтобы охладить чувство восторга, которое Америка внушала молодежи. Кроме того, как справедливо заметил Эрнст Френкель, «ожидания были слишком высоки», – именно поэтому резкая перемена в отношении студентов к Америке «приняла столь ошеломительные формы»[304]. Она была следствием испуга, внутреннего смятения и отвращения, которые вызвала война во Вьетнаме. Поворот к антиамериканизму происходил как неконтролируемая, нервная – сначала медленная, а затем все более ускоряющаяся – езда задним ходом. Важно, однако, что колея, в которую попали тогда молодые люди, была хорошо накатана их родителями.

1 декабря 1965 года несколько западноберлинских газет призвали собрать пожертвования для американских семей, «которые оплакивают погибших во Вьетнаме мужей, отцов, сыновей и братьев». На собранные средства предполагалось отправить каждой такой семье «копию Колокола свободы[305] с особым посвящением», изготовленную на Королевской фарфоровой мануфактуре. Это предложение вызвало едкую реакцию со стороны леворадикальных активистов, в ту пору еще немногочисленных. Они его повторили, но направили против собственной страны: потребовали провести такую же благотворительную акцию в пользу близких родственников американских солдат, павших на войне с гитлеровской Германией. Спустя три месяца, в феврале 1966 года, 500 молодых демонстрантов пришли к Американскому дому в Западном Берлине, который тогда еще не охранялся. Их протест против войны во Вьетнаме был выражен мило и трогательно: в знак траура по скомпрометированному кумиру они приспустили на мачте американский флаг и бросили в здание несколько яиц. Пресса «фронтового города» немедленно разразилась воплями: «Скандал!» Тогдашний правящий бургомистр Вилли Брандт по всей форме просил прощения у американского коменданта города[306].