В 1850 году Шани организовал в высшей степени смелую попытку представить себя в лучшем виде на самом высшем уровне. Он узнал, что 28 октября 1850 года в Варшаве планируется встреча кайзера Франца Иосифа с русским императором Николаем I. Это был его шанс! К тому же он знал, что царь ему благоволит – ведь за год до этого он посвятил ему Nikolai-Quadrille («Николай-кадриль»), Op. 65, и та нашла восторженный прием.

Путешествие в Варшаву с самого начала было с приключениями. Прежде всего Шани пришлось одолжить денег у одного богатого свиноторговца, дабы вообще что-либо предпринять. 10 октября он ходатайствовал о получении иностранных паспортов для 24 музыкантов и одного оркестрового слуги для стран, по которым собирались следовать, включая «русскую Польшу». 16 октября состоялся отъезд из Вены. Уже на следующий день капелла играла в Ратиборе, далее многократно в Бреславе. По дороге в Варшаву неожиданно выяснилось, что паспорта недействительны для этого края. Вся труппа оказалась под подозрением, что является группой революционеров, и была выдворена из поезда. Музыкантам пришлось коротать ночь на сеновале одной из бедных местных избушек. Иоганн один поехал в Варшаву и обратился к генералу Абрамовичу[78]. Тот заупрямился и остался при своем убеждении: это вовсе не артисты, а революционная банда, которую лучше всего сослать в Сибирь. Штраусу удалось наконец навести контакт с его страстным поклонником, нотным торговцем Фридляйном. Тот поселил Штрауса в дружественной польской семье. О досадном инциденте удалось известить пребывающую в то время в Варшаве русскую императрицу. Только благодаря ее вмешательству музыкантам разрешили продолжить поездку. Когда оркестр наконец соединился в Варшаве, дела пошли на лад. Штраус завоевал расположение императрицы Александры Федоровны, и она пригласила маэстро дать у нее концерт и даже попросила его сыграть на придворном балу. Оркестр был вознагражден 500 рублями, а Штраус к тому же получил ценное бриллиантовое кольцо. То, что этот контакт мог открыть весьма блестящие перспективы для его будущего, он тогда, разумеется, не мог предвидеть.