«Вы, Григорий Ефимыч, – сказал я, – лучше посмотрите на распятие и Богу помолитесь.

Распутин глянул на меня удивленно, почти испуганно. В глазах его я увидел новое, незнакомое мне выраженье. Была в них покорность и кротость. Он подошел ко мне вплотную и заглянул в лицо. И словно увидел в нем что-то, чего не ожидал сам. Я понял, что настал решающий момент. “Господи, помоги!” – сказал я мысленно.

Распутин все так же стоял предо мной, неподвижно, ссутулившись, устремив глаза на распятье. Я медленно поднял револьвер.

“Куда целиться, – подумал я, – в висок или в сердце?”

Дрожь сотрясла меня всего. Рука напряглась. Я прицелился в сердце и спустил курок. Распутин крикнул и рухнул на медвежью шкуру.

На миг ужаснулся я, как легко убить человека. Одно твое движенье – и то, что только что жило и дышало, лежит на полу, как тряпичная кукла», – так описывает Феликс Юсупов то, что произошло в подвале Юсуповского дворца на Мойке.

И мы сами почти физически ощущаем дрожь этой тонкой белой руки, сжимающей револьвер, холодный пот на лбу того, кто спустил курок. Как он сумел? Ведь сам в этих же «Мемуарах» признается: «Мое увлеченье охотой кончилось скоро. Так мучительно было услышать крик подстреленного мной зайца, что с того дня играть в эту кровавую игру я прекратил».

На самом деле не так много людей, для которых мучительно слушать «крик зайца». И этот же человек хладнокровно планирует, а потом пусть и не хладнокровно, но осуществляет тщательно продуманное убийство человека…

Нередко можно прочитать у кого-нибудь из исследователей, что, конечно, личность Феликса сама по себе интересна и многогранна, и несправедливо считать его только «убийцей Распутина». Но сам князь, конечно, не мог не понимать, что так и будет. И сам он сделал немало для того, чтобы войти в историю именно в этом качестве.

Шутка ли, фактически на пороге смерти он в очередной раз заявляет, что не раскаивается в содеянном. В 1967 году князь Феликс и его супруга Ирина дают интервью знаменитому французскому режиссеру Роберу Оссейну. И оно становится вступлением к вышедшему в том же году документальному фильму «Я убил Распутина». Его сценарий был одобрен князем.

Вот фрагмент из того разговора:

«Оссейн. Князь, сейчас, на склоне Вашей жизни, когда Вы вспоминаете о Распутине, какие Вы испытываете чувства по отношению к нему?

Юсупов. Отвращение.

Оссейн. Были ли Вы лично заинтересованы в убийстве Распутина?

Юсупов. Нет.

Оссейн. Князь, если бы Вы снова оказались в подобных обстоятельствах и должны были бы принять решение, совершили бы Вы то же самое? Совершили?

Юсупов. Да».

Никуда не деться – убийца навеки связан с убитым. Феликс Юсупов это прекрасно осознавал, потому что был куда более глубокой и цельной личностью, чем представлял себя в своих «Мемуарах».

«Родился я 24 марта 1887 года в нашем петербургском доме на Мойке. Накануне, уверяли меня, матушка ночь напролет танцевала на балу в Зимнем, значит, говорили, дитя будет весело и склонно к танцам. И впрямь по натуре я весельчак, но танцор скверный», – так он себя сам характеризует. Но стоит ли верить тому, что он «весельчак»? Да, Феликс немало в жизни повеселился, но в данном случае он смеется над читателем. Ни на одном фото, ни на одном портрете он не выглядит как легкомысленный, бездумно наслаждающийся жизнью человек.

«Родился я таким хилым, что врачи дали мне сроку жизни – сутки, и таким уродливым, что пятилетний братец мой Николай закричал, увидев меня: “Выкиньте его в окно!” Я родился четвертым мальчиком. Двое умерло во младенчестве. Нося меня, матушка ожидала дочь, и детское приданое сшили розовое. Мною матушка была разочарована и, чтобы утешиться, до пяти лет одевала меня девочкой. Я не огорчался, даже, напротив, гордился. “Смотрите, – кричал я прохожим на улице, – какой я красивый!” Матушкин каприз впоследствии наложил отпечаток на мой характер», – так сам Феликс пишет о своем появлении на свет и первых годах жизни.

Исследователи отмечают, что здесь, как и во многих других эпизодах своих воспоминаний, последний князь Юсупов весьма вольно обращается с фактами, и создает скорее художественный текст, нежели строго документальный. Он не был таким уж хилым, а тем более уродливым. И брат относился к нему с нежностью. Да и одевать маленького мальчика в платье вовсе не было в те времена чем-то аномальным. Тем не менее Феликс зачем-то именно так расставляет акценты.

Может быть, он хочет таким образом оправдаться за юношеские сумасбродные и рискованные выходки, связанные с переодеванием в женскую одежду? Впервые, по его словам, он с приятелем проделал такой фокус, когда им было лет двенадцать-тринадцать. В образе девиц легкого поведения они заявились в популярный ресторан «Медведь», спровоцировав там скандал. И это было только начало подобных приключений.

Но, читая его «Мемуары», не кажется, что он хоть о чем-то сожалеет. Феликс заметно отличается от отца и деда, у него, похоже, отсутствовали те психологические проблемы, которые их удручали. Например, его совершенно не интересовала деятельность на государственном поприще. Он никому ничего не стремился доказать и ощущал себя вполне самодостаточной личностью. Он честно и без малейших сожалений признавался, что не имеет ни малейшей склонности ни к военной, ни к гражданской службе.

У Феликса очень глубокое аристократическое чувство, позволяющее ему ценить себя самого, как некий уникальный экземпляр рода человеческого просто по факту рождения, а также очевидной для всех яркой индивидуальности.

Поэтому с юных лет он и относится к любым условностям, в том числе и светским, с полнейшим презрением. Это ему, впрочем, потом аукнется. Но пока он был юн, ни о каких последствиях для репутации Феликс и не думал. Впрочем, поощрял его эпатажные выходки старший брат.

Через много лет князь Юсупов вспоминал: «Однажды на костюмированный бал в Оперу мы решили явиться парой: надели – брат домино, я – женское платье. До начала маскарада мы пошли в театр Де Капюсин. Устроились в первом ряду партера. Вскоре я заметил, что пожилой субъект из литерной ложи настойчиво меня лорнирует. В антракте, когда зажегся свет, я увидел, что это король Эдуард VII. Брат выходил курить в фойе и, вернувшись, со смехом рассказал, что к нему подошел напыщенный тип: прошу, дескать, от имени его величества сообщить, как зовут вашу прелестную спутницу! Честно говоря, мне это было приятно. Такая победа льстила самолюбию.

Прилежно посещая кафешантаны, я знал почти все модные песни и сам исполнял их сопрано. Когда мы вернулись в Россию, Николай решил, что грешно зарывать в землю мой талант и что надобно меня вывести на сцену “Аквариума”, самого шикарного петербургского кабаре. Он явился к директору “Аквариума”, которого знал, и предложил ему прослушать француженку-певичку с последними парижскими куплетами.

В назначенный день в женском наряде явился я к директору. На мне были серый жакет с юбкой, чернобурка и большая шляпа. Я спел ему свой репертуар. Он пришел в восторг и взял меня на две недели.

Николай и Поленька обеспечили платье: хитон из голубого с серебряной нитью тюля. В пандан к тюлевому наряду я надел на голову наколку из страусиных синих и голубых перьев. К тому же на мне были знаменитые матушкины брильянты.

На афише моей вместо имени стояли три звездочки, разжигая интерес публики. Взойдя на сцену, я был ослеплен прожекторами. Дикий страх охватил меня. Я онемел и оцепенел. Оркестр заиграл первые такты “Райских грез”, но музыка мне казалась глухой и далекой. В зале из состраданья кто-то похлопал. С трудом раскрыв рот, я запел. Публика отнеслась ко мне прохладно. Но когда я исполнил “Тонкинку”, зал бурно зааплодировал. А мое “Прелестное дитя” вызвало овацию. Я бисировал три раза.

Взволнованные Николай и Поленька поджидали за кулисами. Пришел директор с огромным букетом и поздравленьями. Я благодарил как мог, а сам давился от смеха. Я сунул директору руку для поцелуя и поспешил спровадить его.

Был заранее уговор никого не пускать ко мне, но, пока мы с Николаем и Поленькой, упав на диван, покатывались со смеху, прибывали цветы и любовные записки. Офицеры, которых я прекрасно знал, приглашали меня на ужин к “Медведю”. Я не прочь был пойти, но брат строго-настрого запретил мне, и вечер закончили мы со всей компанией нашей у цыган. За ужином пили мое здоровье. Под конец я вскочил на стол и спел под цыганскую гитару.

Шесть моих выступлений прошли в “Аквариуме” благополучно. В седьмой вечер в ложе заметил я родителевых друзей. Они смотрели на меня крайне внимательно. Оказалось, они узнали меня по сходству с матушкой и по матушкиным брильянтам.

Разразился скандал. Родители устроили мне ужасную сцену. Николай, защищая меня, взял вину на себя. Родителевы друзья и наши домашние поклялись, что будут молчать. Они сдержали слово. Дело удалось замять. Карьера кафешантанной певички погибла, не успев начаться. Однако этой игры с переодеваньем я не бросил. Слишком велико было веселье».

Безудержному веселью тех беззаботных лет положила конец трагедия – смерть брата. Его нелепая гибель не только нанесла тяжелейшую, так никогда и не затянувшуюся рану Зинаиде Николаевне, она глубоко потрясла и Феликса. Он рассказывает, что, погруженный в отчаяние, приехал к великой княгине Елизавете Федоровне и долго рыдал, упав на колени и припав к ее ногам. И она дала ему поприще, на котором Феликс смог проявить свои лучшие качества, – он искренне и глубоко погрузился в дела благотворительности.

А вскоре, немного придя в себя, он осознал свою ответственность как единственного наследника гигантского состояния Юсуповых, и отправился в ознакомительно-инспекционную поездку по обширным владениям. Причем проявил себя внимательным и рачительным хозяином, выявив крупные злоупотребления со стороны управляющих.

А через год после смерти брата Феликс принимает совершенно самостоятельное и весьма неожиданное для родителей решение – отправляется в Англию, где поступает в знаменитый Оксфордский университет.

«Он ворвался в наш мир, как человек-инопланетянин… Он был потрясающе красивым человеком, очень хорошо причесанным и исключительно хорошо одетым…» – пишет о Феликсе один из его соучеников Реджинальд Мертон.

Сам князь Юсупов в письме к матери признается: «Странно, как с самого детства я всегда стремился в Англию, точно чуял, что здесь найду то, чего мне всегда недоставало, а именно товарищей и друзей своего возраста. Моя теперешняя жизнь так мало имеет общего со старой, что мне кажется, что я живу во второй раз, и я уверен, что именно теперешняя моя жизнь укрепит меня для будущего и нравственно осветит».

И действительно, именно Англия укрепила Феликса в аристократическом самосознании. Он, наблюдая за политической жизнью этой страны, отмечал тенденции, которые явно подрывали роль и значение элиты. В то время как он отводил ей главную роль.

В одном из писем Феликс отмечает: «Долго беседовал о политике и вынес очень грустное впечатление. Теперь весь двор и вся аристократия переживает ужасное время. Правительство до того либерально и облагает собственников такими непосильными налогами, что самые богатые люди Англии совсем разоряются. Но им этого недостаточно, и они теперь составляют новый бюджет, который еще более либеральный. Все должно решиться в конце этого месяца и поэтому повсюду царит всеобщее волнение. Даже у нас в College иногда произносят грозные речи против правительства. Все это очень интересно наблюдать».

И конечно, князь не только наблюдает, но и делает выводы, которые впоследствии и будут направлять его руку с револьвером.

Сам Феликс отмечает в себе заметные перемены, которые произошли с ним под влиянием английских друзей. В письме к матери он признается: «Может быть, я и переменился, но не в том смысле, как ты это понимаешь. Я тебя уверяю, что я остался таким же, как был. В то время, что я был в Царском, ничего не произошло, чего бы ты не знала. Конечно, не могла не отразиться на отношении к окружающему, а также на моем характере вечная борьба с самим собою, моих новых переживаний и впечатлений, все это утомило меня и даже в некоторой степени озлобило. Так как я очень впечатлителен, то ты знаешь так же хорошо, как я, что всякое новое переживание оставляет на мне известный отпечаток, который и дает эту неровность в характере и в отношениях. Главным образом в этом отношении на меня влияет Оксфорд. Живя среди товарищей, из которых большинство очень скрытные, по натуре невольно заразишься у них этим».

Живя в Англии, Феликс вращался, конечно, в кругах высшей аристократии, близкой королевскому двору. И в какой-то момент сочетание его утонченной любезности со скрытностью спровоцировало курьезную ситуацию. Местные газеты объявили о его помолвке с принцессой Луизой Баттенбергской, дочерью принца Луи Баттенбергского, английского адмирала, и двоюродной сестры королевы Испании. Вдобавок «невеста» приходилась племянницей российской императрице Александре Федоровне.

Зинаида Николаевна писала Феликсу в Англию: «Воображаю, как тебе неприятны болтовня газет и разговоры о твоей “помолвке”! Я тоже получаю поздравления, и, к сожалению, многие думают, что все это правда, но что пока об этом не хотят говорить! Твое положение по отношению к ним очень неприятное».

Самое неприятное было в том, что семья принцессы была совсем не против такого жениха. Но Феликс совершенно не видел Луизу своей спутницей жизни. Что и постарался дать понять со всей свойственной ему корректностью. Эта история, конечно, не улучшила отношение к нему и вообще к Юсуповым со стороны императрицы Александры Федоровны.

Совершенно оно испортилось после разговора с императрицей Зинаиды Николаевны, которая безуспешно пыталась убедить Аликс удалить от двора Распутина.

Но кем был этот человек, которого ненавидела блестящая княгиня, ее верная подруга, уже к тому времени инокиня Елизавета Федоровна, и многие другие представители элиты? Может быть, это было чисто сословное презрение к мужику, пробравшемуся во дворец? Несправедливо будет заведомо принять точку зрения аристократов и хотя бы не попытаться разобраться с мифом по имени Григорий Распутин…

Впрочем, он даже не человек-миф, это миф, который полностью поглотил человека. И тем не менее у него была вполне реальная, хотя и не без белых пятен биография.

Распутин родился 9 января по-старому, 21‐го по новому стилю в 1869 году в селе Покровское Тобольской губернии. Отец Григория был ямщиком. В детстве будущий «целитель» сам был слаб здоровьем. По легенде, от одного особенно тяжкого недуга он был чудесным образом исцелен молитвой к Богородице. Известно о его паломничестве в знаменитый, особо почитаемый Верхотурский монастырь. Сам он рассказывал о том, что побывал в Иерусалиме и на Афоне.

Один из темных слухов, с ним связанных, – принадлежность к секте хлыстов. Хлыстами в то время активно интересовалась творческая интеллигенция. А друг Ленина Бонч-Бруевич был одним из крупнейших специалистов по этой и другим распространенным тогда сектам.

«Согласно хлыстовской легенде, однажды в 1631 году беглый солдат по имени Данила Филиппович выбросил священные книги в Волгу и учредил культ самого себя. Используя не дошедшие до нас источники, Данила Филиппович разом придумал и миф, и ритуал, и 12 заповедей. Первая из них гласила без лишних сомнений: “Я тот бог, который предсказан пророками, сошел на землю спасти род человеческий, другого бога не ищите”. Среди общих моральных норм, повторенных Данилой в его заповедях, необычной была шестая. “Не женитесь, а кто женат, живи с женой как с сестрой. Неженатые не женитесь, женатые разженитесь”. В ней, по-видимому, и был смысл нового Откровения», – так рассказывает о зарождении секты хлыстов исследователь Александр Эткинд.

Само презрительное название «хлыст» родилось в православной церковной среде, так как проповедники сектантов именовали себя «христами». Они имели безграничную власть над своими последователями.

«Сии заповеди содержите в тайне, ни отцу, ни матери не объявляйте», – учил Данила своих учеников

Тем не менее практику коллективных «радений», которые, как говорили, завершались оргиями, хлысты в тайне сохранить не сумели. Как видим, у секты была давняя история. И никто в Российской империи точно не знал, каково реальное число ее последователей. Расследования по делу о возможном сектантстве Распутина начиналось дважды. И оба раза то ли по недостатку улик, то ли по воле высшей власти они прекращались.

В 1890 году он женится на Прасковье Федоровне Дубровиной, тоже простой крестьянке. Она родила ему троих детей: Матрену, Варвару и Дмитрия.

В 1900 году Распутин покидает семью и отправляется в новое паломничество. Теперь он идет к киевским святыням, а на обратном пути оказывается в Казани. И вот тут местные православные иерархи обнаруживают нечто экстраординарное в этом полуграмотном страннике. И с рекомендательным письмом отправляют его в Санкт-Петербург. Их послание было адресовано Сергию Страгородскому, будущему патриарху, – это ему поручит возрождение церковных структур, разрушенных после долгих гонений, Сталин.

И уже скоро о новом целителе и духоносном «старце» пошел слух в высшем обществе. Правда, «старцу» было всего 34 года! Видимо, густая борода и бывалый вид помогли обзавестись в этих кругах таким званием.

В революционном, а потому, разумеется, в высшей степени нервном 1905‐м он был представлен сначала императрице, а затем и Николаю Александровичу. Решающим фактором того, что он приобрел статус «друга» (именно так его в письмах называла Александра Федоровна), стала способность Распутина останавливать всегда чреватые летальным исходом кровотечения у страдавшего гемофилией наследника Алексея.

Дочь Распутина Матрена так рассказывала о его особых способностях, которые проявились еще в Сибири: «От деда я знаю о необыкновенной способности отца обращаться с домашними животными. Стоя рядом с норовистым конем, он мог, положив ему на шею ладонь, тихо произнести несколько слов, и животное тут же успокаивалось. А когда он смотрел, как доят, корова становилась совершенно смирной. Как-то за обедом дед сказал, что захромала лошадь. Услыхав это, отец молча встал из-за стола и отправился на конюшню. Дед пошел следом и увидел, как сын несколько секунд постоял возле лошади в сосредоточении, потом подошел к задней ноге и положил ладонь на подколенное сухожилие. Он стоял, слегка откинув назад голову, потом, словно решив, что исцеление совершилось, отступил на шаг, погладил лошадь и сказал: “Теперь тебе лучше”».

Видимо, подобным образом он исцелял хвори и у светских дам, среди которых быстро сложился кружок его почитательниц. Александру Федоровну трудно, конечно, осуждать – в Распутине она видела единственного, кто может помочь выжить ее любимому сыну и единственному наследнику престола.

Но каковы были к нему претензии у княгини Юсуповой? К тому времени, когда она решилась напрямую поговорить с государыней, Петербург уже давно полнился слухами не только о разгульной и развратной жизни «друга» царя и царицы, но и о том, что он обрел на них огромное влияние, позволявшее ему смещать и назначать министров, определять политические решения.

Уже после смерти Распутина и свержения монархии Владимир Руднев, назначенный Керенским в «Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров и других высших должностных лиц», сообщал о Распутине следующее:

«Выяснилось, что амурные похождения Распутина не выходят из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а также иногда и с некоторыми из его просительниц. Что же касается близости к дамам высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдения следствием добыто не было.

…Вообще, Распутин по природе был человек широкого размаха; двери его дома были всегда открыты; там всегда толпилась самая разнообразная публика, кормясь за его счет; в целях создания вокруг себя ореола благотворителя по слову Евангелия: “рука дающего не оскудеет”, Распутин, постоянно получая деньги от просителей за удовлетворение их ходатайств, широко раздавал эти деньги нуждающимся и вообще лицам бедных классов».

А вот что свидетельствовал о будто бы всемогуществе Распутина директор Департамента полиции Алексей Васильев, расследовавший дело об убийстве «друга»:

«Множество раз я имел возможность встречаться с Распутиным и беседовать с ним на разные темы. <…> Ум и природная смекалка давали ему возможность трезво и проницательно судить о человеке, только раз им встреченном. Это тоже было известно царице, поэтому она иногда спрашивала его мнение о том или ином кандидате на высокий пост в правительстве. Но от таких безобидных вопросов до назначения министров Распутиным – очень большой шаг, и этот шаг ни царь, ни царица, несомненно, никогда не делали <…> И тем не менее люди полагали, что все зависит от клочка бумаги с несколькими словами, написанными рукой Распутина… я никогда в это не верил, и хотя иногда расследовал эти слухи, но никогда не находил убедительных доказательств их правдивости. Случаи, о которых я рассказываю, не являются, как может кто-то подумать, моими сентиментальными выдумками; о них свидетельствуют донесения агентов, годами работавших в качестве слуг в доме Распутина и, следовательно, знавших его повседневную жизнь в мельчайших деталях. <…> Распутин не лез в первые ряды политической арены, его вытолкнули туда прочие люди, стремящиеся потрясти основание российского трона и империи… Эти предвестники революции стремились сделать из Распутина пугало, чтобы осуществить свои планы. Поэтому они распускали самые нелепые слухи, которые создавали впечатление, что только при посредничестве сибирского мужика можно достичь высокого положения и влияния».

Таким образом, даже сейчас, по прошествии более ста лет, у нас нет однозначных свидетельств ни о всемогуществе Распутина, ни о каком-то его из ряда вон выходящем распутстве.

Тем не менее к моменту разговора Зинаиды Николаевны с императрицей реальные его человеческие качества и политические амбиции либо же их отсутствие не имели никакого значения. Сама близость его к царской семье воспринималась как скандал и работала против авторитета монархии. А Юсуповы всегда были твердыми и однозначными монархистами.

Феликс тогда был еще в Англии, и мать написала ему после безрезультатной встречи, зашифровав имя Распутина как «Гр.» на случай попадания письма в чужие заинтересованные руки: «Все, что касается наших забот о Гр., в плачевном состоянии. Это какое-то ненормальное ослепление». Она сетует сыну: «Странные и грустные события совершаются ныне! Переживаем очень тяжелое время, и я тебе не пишу потому только, что невозможно в письмах все отрицать! Будь осторожнее в твоих письмах, т. к. все читается».

Впрочем, в этот период Феликс, полностью поддерживая мать, еще очень далек от мыслей о спасении монархии путем ликвидации Распутина. Он занят совсем другим вопросом – молодой князь наконец нашел ту, которую хочет сделать спутницей своей жизни. Его избранницей стала очаровательная Ирина Романова, единственная дочь великого князя Александра Михайловича (внука Николая I) и великой княгини Ксении Александровны (старшей дочери Александра III и, соответственно сестры Николая II). Когда дело дошло до сватовства Феликса к племяннице императора, встал вопрос о его репутации, который так долго его нимало не заботил.

И вот внезапно будущая теща во время визита в царскую резиденцию в Ливадии услышала от Александры Федоровны, что лично она никогда не отдала бы свою дочь за такого человека, как Феликс. Допустим, это можно было списать на напряженность между ней и княгиней Юсуповой. Но оказывается, что не только у нее такое мнение.

В ноябре 1913 года мать невесты получает от мужа записку следующего содержания: «Я все это время очень расстроен слухами о репутации Феликса, я много наслышался и нахожу, что не обращать внимания на это нельзя. Мне придется с ним просто поговорить, и, во всяком случае, не надо торопиться со свадьбой, надо его выдержать на испытание, и если он окажется хорошим в своем поведении, то свадьба может состояться, но если что-либо опять будет слышно о нем, то, может быть, придется свадьбу расстроить. Я тебе все расскажу, что я слышал, одно время я думал, что нужно вовсе его к Ирине не пускать, а теперь думаю, что они могут приехать ко мне, придется с ним говорить. Я прежде вовсе не верил в то, что говорили, теперь хочется верить, но что-то есть, слишком стойкое известное о нем мнение. Это очень грустно».

Но несмотря на слухи, а возможно, и преднамеренные инсинуации, между самими молодыми людьми возникло настоящее глубокое чувство, основанное на подлинном родстве душ.

Вот что пишет Феликс невесте из Соловецкого монастыря, куда поехал за компанию с Елизаветой Федоровной: «Вот уже четвертый день, как я нахожусь в Соловецком монастыре, живу в келье маленькой, темной, сплю на деревянном диване без всякого матраса, питаюсь монастырской пищей и, несмотря на все это, наслаждаюсь путешествием. Столько интересного тут. Это совершенно самостоятельное маленькое государство, окруженное громадной каменной стеной. У них есть свои корабли, свой флот, настоятель монастыря – король и правитель этой маленькой страны на далеком севере, окруженной бушующим морем. Как странно попасть сюда после всех наших разговоров о нашей заграничной жизни, это так все различно, что даже нельзя сравнивать. Весь день осматриваем окрестности, удим рыбу в громадных озерах, которых здесь около 400 и все они соединены каналами, т. ч. можно часами по ним ездить, переезжая из одного в другое. Великая княгиня все больше в церкви, уже с 5 часов утра. Службы длятся тут по 5–6 часов, я был раз, и с меня этого раза довольно. Пока она молится, я ловлю рыбу и прихожу уже к самому концу. Много тут схимников в удивительных костюмах. Спать тут совсем невозможно, звонят и день и ночь в колокола, сотни ручных чаек, которые орут, не переставая и прямо влетают в комнаты, а самое ужасное – это клопы, которых легионы, и они беспощадно кусают. Пища ужасная, и всюду торчат и плавают длинные монашеские волосы. Это так противно, что я питаюсь только чаем и просфорой. По вечерам много читаю, думаю о Вас, о наших разговорах, а также о том, что скоро Вас увижу. Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас, и меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей. Думал ли я когда-нибудь, что в Вашей маленькой, неопытной головке уже существуют такие установившиеся взгляды на жизнь и что мы с Вами эту жизнь понимаем и чувствуем одинаково. Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире и понять нас другим почти невозможно. И Вы и я, в общем, глубоко не счастливы. Мы оба думали, что нас никто не понимает и что только мы так чувствуем. Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем, что доказал наш вечерний разговор в саду. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей, и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним и никому другому. Мы будем это хранить как святыню, и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья. Много еще хочется Вам сказать, но думаю, что на все это у Вас не хватит терпения, чтобы прочитать. Ваш преданный Феликс».

Это письмо очень ярко характеризует Феликса. Конечно, он явно весьма далек от православного благочестия, и образ жизни искренне уважаемой им Елизаветы Федоровны ему абсолютно чужд. Но это, конечно, в послании не главное. В конце он высказывает воистину сокровенное, то, что характеризует его как очень глубокого и очень одинокого человека, который увидел возможность счастья, наконец обретя родственную душу.

И несмотря на все преграды и сплетни, их любовь победила – в феврале 1914 года Ирина и Феликс обвенчались. Этот брак в итоге принял и двор. Более того, Феликс пишет о таком забавном моменте: «Государь спрашивал меня через будущего тестя, что подарить мне на свадьбу. Он хотел было предложить мне должность при дворе, но я отвечал, что лучшим от Его Величества свадебным подарком будет дозволить мне сидеть в театре в императорской ложе. Когда передали Государю мой ответ, он засмеялся и согласился».

Свадьба прошла на самом высшем уровне. Феликсу удалось, несмотря на все происки недоброжелателей, отвоевать свое счастье. Он пишет: «Ирина появилась под руку с императором. Государь подвел ее ко мне, и, как только прошел он на свое место, церемония началась. Священник расстелил розовый шелковый ковер, по которому, согласно обычаю, должны пройти жених с невестой. По примете, кто из молодых ступит на ковер первый, тот и в семье будет первый. Ирина надеялась, что окажется проворней меня, но запуталась в шлейфе, и я опередил. После венчанья мы во главе шествия отправились в приемную залу, где встали рядом с императорской семьей принять, как водится, поздравленья. Очередь поздравляющих тянулась более двух часов».

А потом было длительное свадебное путешествие: Париж – Египет – Иерусалим – Италия – Лондон. А из Англии молодые проследовали в Германию, куда приехали старшие Юсуповы на лечение. И здесь семейство угодило в ловушку, ибо грянула Первая мировая.

Юсуповы чуть не стали заложниками во враждебной стране. Добраться до родины им удалось лишь кружным путем, через Данию. В России вся семья активно включилась в патриотическую деятельность. Зинаида Николаевна с сыном взялись за организацию лазаретов, а Феликс Феликсович – старший был назначен государем командующим войсками Московского военного округа.

Между тем 21 марта 1915 года в Юсуповском дворце на Мойке Ирина родила дочку. В честь матери ее назвали Ириной. Все семейство было счастливо. Но никто не знал тогда, что это будет единственный ребенок блестящей четы.

Тем временем новоявленный дед рьяно взялся за исполнение ответственных обязанностей в Москве. А обстановка в Первопрестольной была тревожной. Как и в Петербурге, который патриотично переименовали в Петроград, там начались немецкие погромы. Царила массовая шпиономания. И князь Феликс-старший отправился к царю, дабы предложить свой рецепт решения проблемы. А сводился он к тому, чтобы попросту выселить всех немцев из Москвы во избежание еще большего обострения обстановки. Государь выслушал. Однако через два дня после возвращения Юсупова в Москву он получил телеграмму, которая предписывала ему снять с себя высокие полномочия. Это, конечно, был тяжкий удар.

Его сын в своих «Мемуарах» так описывал, что решила по этому поводу семья: «Один в поле не воин. Бороться с немецкой камарильей, прибравшей к рукам власть, было отцу не под силу. Правили бал предатели и шпионы… Большинство министров, получивших министерский портфель от Распутина, были германофилы. Все, что ни делал генерал-губернатор, принимали они в штыки, приказы его не выполняли».

Так что, когда через много лет, отвечая на вопрос Робера Оссейна о наличии у него личных мотивов убить «старца», Феликс, отвечая «нет», был не совсем правдив. Другое дело, что, конечно, не это послужило решающим толчком к тому, чтобы принять это решение. А что тогда?

Скандалы вокруг Распутина множились. О них все активнее писали в прессе. Практически вся элита возмущалась, а многие и лично обращались к императору с призывом удалить от двора Распутина. Многие. Но почему именно Феликс решился на убийство?

В октябре 1915 года Зинаида писала сыну по поводу влияния Распутина на царскую семью: «Я должна сказать, что то, что происходит в Царском Селе, меня возмущает до такой степени, что я бы желала уйти куда-нибудь далеко-далеко и никогда больше не вернуться! <…> Я прямо задыхаюсь от возмущения и нахожу, что дальше терпеть этого нельзя. Презираю всех тех, которые все это терпят и молчат!»

Могли ли эти яростные слова матери сказаться на настроениях сына? Но, кстати, княгиня не только возмущалась.

Елизавета Красных в своей биографии Феликса пишет: «После неудачной попытки организовать покушение на Распутина с помощью министра внутренних дел Александра Николаевича Хвостова отношения Юсуповых и Царской семьи охладели еще больше, если это вообще было возможно в столь серьезной опале. Хвостов, давая показания, очень осторожно высказал свои предположение о многочисленности людей, готовых оказать ему помощь. “В мои намерения устранить Распутина были посвящены лица из высшего света, – показал он на допросе. – Например, об этом я говорил с княгиней Зинаидой Юсуповой, которая дала мне понять, что для этой цели я могу рассчитывать на неограниченные денежные средства… Княгиня Юсупова… являясь… представительницей взглядов великокняжеской среды, ясно видела, что Распутин ведет династию к гибели”».

Александр Спиридович, генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, так писал о заговоре Хвостова в своих мемуарах: «Алексей Николаевич Хвостов, достигший поста министра Внутренних Дел, при большой поддержке Распутина и Вырубовой, возмечтал получить, при поддержке “Старца”, даже и пост Премьера. Он и стал интриговать против Горемыкина. Но, кроме его самого, никто его не считал пригодным быть Председателем Совета Министров. Его интрига не удалась. Другие перехитрили. Распутин помог получить тот пост Штюрмеру, а в интимном кругу смеялись над Хвостовым, говоря, что “толстопузый много хочет”. Хвостов обозлился. И, видя с одной стороны, что Распутин как бы перестал его поддерживать, с другой же стороны, сознавая, что его дружба со “Старцем” все более и более расшифровывается в столице и может его окончательно скомпрометировать, Хвостов решил уничтожить Распутина, поручив осуществить это дело Белецкому и Комиссарову. Они его охраняют, они организуют убийство и они же, как не сумевшие его уберечь, явятся и ответственными за то. И таким образом Хвостов сразу освободится от трех человек, которые теперь его очень уже стесняют. С ними сойдет со сцены и Штюрмер, а он, Хвостов, как спаситель, опираясь на правую часть Государственной Думы, пройдет в премьеры».

Однако хитрый план сорвался. Те, на кого Хвостов рассчитывал, вовсе не горели желанием лезть в западню. Был разоблачен и некто Ржевский, которому было поручено убийство вместо тех, кто не оправдал доверие. Впрочем, ничем, кроме увольнения, это для Хвостова не кончилось.

Феликс пошел другим путем. До поры никого не посвящая в свои планы, он завел «дружбу» с Распутиным. Не зная о ее подлинной подоплеке, мать продолжала писать ему письма все в той же тональности: «Когда где-нибудь тлеет огонь, его на крыше не видят, но я знаю, что он есть, что его можно потушить или дать разгореться! Можно думать совершенно искренне, что всегда помимо воли искра пройдет там, где не думаешь, все разом вспыхнет, и тогда все увидят этот пожар, и никакие силы его не потушат! Останется один пепел от сооруженного здания жизни, и первые в этом пожаре погибнут твои старики! Вот что я хотела тебе сказать раз и навсегда. Помни эти слова, как бы они тебе ни казались преувеличены, помни их постоянно, т. к. все решительно в твоих руках. Ты знаешь, что я права, и пусть то старое хорошее, которое в тебе сидит – подымится во весь рост! Довольно ему сидеть, пора ему встать! Я только могу молить Бога, чтоб Он тебе в этом помог! Больше ничего сделать не могу».

Что именно поднялось в Феликсе и повело его к финальному выстрелу – тому Бог судья.

Стоит обратить внимание на то, что сам Феликс незадолго до собственной смерти признавался, что его отношения со «старцем» были поединком двух личностей, обладающих гипнотическими способностями. И действительно, Феликс описывает в своих «Мемуарах», что он серьезно занимался развитием в себе этого дара, практиковал йогу, интересовался оккультизмом.

Кроме того, не стоит игнорировать очень странный разговор между ними, который приводит в воспоминаниях Феликс.

Он как будто сам с собой через много лет размышляет: «Но что за люди так умело использовали и вели его – неведомо для него самого? Ибо сомнительно, что Распутин понимал все это. И вряд ли знал, кто его водители. К тому ж он и имен никогда не помнил. Звал всех, как ему нравилось. В одной из наших с ним будущих бесед, намекая на каких-то тайных друзей, назвал их “зелеными”. Похоже, что он и в глаза их не видел, а сносился с ними через посредников.

– “Зеленые” проживают в Швеции. Побывай-ка у них, познакомься.

– Так они и в России есть?

– Нет, в России – “зелененькие”. Они друзья и “зеленым”, и нам. Люди умные».

В России крайне влиятельны были в высшем свете самые разные оккультисты. В частности, знаменитые и в Европе «маги» из Франции мэтр Филипп и Папюс.

Феликс рассказывает абсолютно анекдотическую, но крайне показательную историю: «Отец мой, прогуливаясь однажды на море в Крыму, встретил великую княгиню Милицу в карете с каким-то незнакомцем. Он поклонился ей, но она на поклон не ответила. Беседуя с ней двумя днями позже, он спросил, почему. «Потому что вы не могли меня видеть, – отвечала великая княгиня. – Ведь со мной был доктор Филипп. А когда на нем шляпа, он и спутники его невидимы».

Папюс был еще более ценим мистическими кругами Российской империи, нежели его коллега. И слова этого «мага» по поводу Распутина, между прочим, приводит Феликс: «К одному приятелю “старца” попало письмо Папюса императрице, писанное в конце 1915 года, которое кончалось так: “С точки зренья кабалистической Распутин – словно ящик Пандоры. Заключены в нем все грехи, злодеянья и мерзости русского народа. Разбейся сей ящик – содержимое тотчас разлетится по всей России”».

Зачем же Феликс разбил этот ящик? Кто такие «зеленые»? Самое странное, что позднее на Западе появлялись публикации об ордене «Зеленого дракона», тайной организации, как-то связанной с посвященными Тибета и позднее якобы влиявшей на элиту Третьего рейха.

Впрочем, не будем погружаться в эти туманные глубины. Однако еще раз отметим, что Феликс не случайно оставил в воспоминаниях этот след…

И так или иначе, но именно необъяснимое доверие Распутина позволило Феликсу заманить его в смертельную ловушку – подвал Юсуповского дворца на Мойке. Показательны размышления, посетившие князя, когда он понял, что его гипнотическая воля подчинила «старца»: «Вдруг мною овладела бесконечная жалость к этому человеку. Мне было стыдно грязных способов, ужасной лжи, к которой я прибегнул. В тот момент я себя презирал и спрашивал себя, как я мог задумать такое подлое преступление. И уже не понимал, как на это решился. Я с ужасом смотрел на свою жертву, спокойную и доверившуюся мне. Что же сталось с его ясновидением? Чему послужил его дар предвидения, чтения чужих мыслей, если он не видит расставленной ему страшной ловушки?»

Якобы Распутин поехал во дворец, чтобы излечить Ирину, жену Юсупова. Ее, впрочем, вообще не было в Петербурге. Кто же ждал «старца» во дворце? Те, кого Феликс привлек к своему заговору, – его старый друг великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин, лидер думских монархистов Пуришкевич и доктор Лазоверт.

Именно он должен был отравить пирожные и вино ядом. И, как утверждает Феликс, отравил. Но яд не подействовал. Еще одна загадка. Может, доктор и не клал никакого яда?

И тогда князь Юсупов просто застрелил мужика Распутина. То, что случилось (если именно это и случилось), потом было растиражировано во множестве книг и фильмов – Распутин приходит в себя, выбегает во двор, в спину ему стреляет Пуришкевич. На этот раз наповал. Потом труп – в прорубь. Но из-за того, что находившиеся в шоке соучастники забыли привязать к ногам гири, он всплывает.

Профессор Дмитрий Косоротов 21 декабря 1916 года производит вскрытие, которое опровергает то, что рассказывают участники заговора: «…Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел произведен был, по моему заключению, почти в упор, слева направо… На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в область позвоночника… и еще рана в упор, в лоб (вероятно, уже умиравшему или умершему)… По моему мнению, Гр. Распутин был убит выстрелом из револьвера. Одна пуля была извлечена; другие же выстрелы сделаны на близком расстоянии, и пули прошли навылет так, что нельзя дать заключения о том, сколько человек стреляло».

Кто же стрелял в лоб? Никто из причастных так и не раскрыл тайн той ночи.

Впрочем, почему Феликс вдруг, как бы походя, вспоминает в своих «Мемуарах» об одной встрече, произошедшей вскоре после убийства? «На лестнице я столкнулся с приятелем, оксфордским своим однокашником, английским офицером Освальдом Райнером. Он был в курсе наших дел и пришел узнать новости. Я успокоил его», – сообщает Феликс. Может быть, Распутин подписал себе приговор тем, что ратовал за сепаратный мир с Германией? Заключи его Россия, для Британии это стало бы катастрофой. Но мог ли он реально этого добиться? Вопросы, вопросы, вопросы…

А может быть, просто поверить Феликсу? Поверить в то, что, убив человека, который символизировал позор монархии, они с великим князем Дмитрием Павловичем стремились ее спасти? Что они ждали консолидации элиты вокруг трона и, разумеется, решительных действий царя, которого они освободили от его «тени»? Но спасти монархию было уже невозможно.