«Семи лет матушка моя была готовой светской дамой: могла принять гостей и поддержать разговор. Однажды бабке нанес визит некий посланник, но та велела дочери, малому ребенку, принять его. Матушка старалась изо всех сил, угощала чаем, сластями, сигарами. Все напрасно! Посланник ожидал хозяйку и на бедное дитя даже не смотрел. Матушка исчерпала все, что умела, и совсем было отчаялась, но тут ее озарило, и она сказала посланнику: “Не желаете ли пипи?” Лед был сломан. Бабка, войдя в залу, увидела, что гость хохочет как сумасшедший», – писал о первых светско-дипломатических успехах своей матери Феликс.

И действительно, ее очарование проявлялось буквально с детства. Зинаида Николаевна, похоже, всегда сознавала эту власть своего обаяния и всегда была независима в своих суждениях и поступках.

И первый абсолютно самостоятельный выбор, проявивший непреклонность ее характера, княжна сделала при выборе супруга.

Николай Борисович, как мы видели, всю жизнь не мог обрести гармонию между высоким родовым статусом и собственными скромными успехами на государственном поприще. Тем сильнее было его стремление еще больше возвысить фамилию Юсуповых, хотя бы через брак своей красавицы дочери. И прямо по Пушкину – «и жених сыскался ей – королевич Елисей».

Отец уже видел ее ни много ни мало – королевой. Жених, которого Николай Борисович подыскал дочери, был весьма родовит и перспективен. Племянник императрицы, принц Александр Баттенбергский должен был вот-вот стать королем Болгарии. И заметим, вскорости стал.

Подруга детства Зинаиды, княгиня Вера Голицына, в своих записках оставила свидетельство того, как рухнула отцовская мечта: «Это была прелестная барышня. Как внешностью, так и по характеру, и самая богатая наследница в России. Графине Тизенгаузен, придворной даме при Дворце, было поручено организовать частный вечер, с целью сблизить обоих молодых. Среди очень немногочисленных приглашенных находился ее племянник, граф Сумароков-Эльстон, поручик-кавалергард и очень хорош собой. Феликс Сумароков был представлен в тот же вечер, что и Принц Баттенбергский, невесте, которую предназначали последнему. Вернувшись домой, она заявила, что не выйдет замуж за Принца Болгарского. Ее сердце заговорило, Сумароков не догадывался о произведенном впечатлении, но тоже мечтал о Зинаиде!»

Это заявление дочери князя, разумеется, не порадовало. Он еще довольно долго надеялся на то, что Зинаида одумается. Целых два года молодые люди имели возможность проверить свои чувства. Но ведь сам князь Николай остался верен своей любви, несмотря на более серьезные преграды. Дочь в этом пошла в отца, она и не думала отступать.

Семейная легенда Юсуповых даже гласит, что она первая предложила графу Феликсу руку и сердце. А тот, окрыленный, отправился к будущему тестю, и честно заявил: «У меня лишь скромное состояние, но нет ни копейки долгов!» Стоит отметить, что общий капитал Юсуповых составлял в то время в движимом и недвижимом имуществе, ценных бумагах и денежных капиталах немыслимую сумму в 21,7 млн рублей.

Князь, конечно, был тронут кавалергардской прямотой и натиском, однако даже после этого откровенного предложения не сразу дал свое благословение.

Но наконец 4 апреля 1882 года в Никольском соборе Петербурга состоялось венчание 20‐летней княжны Зинаиды Юсуповой и 25‐летнего графа Феликса Сумарокова-Эльстона.

Эта пара оказалась весьма гармоничной. Феликс Феликсович трогательно писал жене: «Когда ты приедешь, мы будем вместе молиться по вечерам, и вместе Евангелие читать по утрам». Несмотря на то что у них были очень разные увлечения, духовно они были всю жизнь очень близки.

Менее чем через год Зинаида родила первенца – сына Николая. Но потом начался подлинно трагический период в жизни молодой семьи – один за другим родились еще двое сыновей, но они умерли во младенчестве. Поэтому, когда 24 марта 1887 года на свет появился маленький Феликс, он стал объектом повышенной заботы и предметом всеобщей любви. А он всю жизнь очень трепетно относился к матери.

«Матушка была восхитительна. Высока, тонка, изящна, смугла и черноволоса, с блестящими, как звезды, глазами. Умна, образованна, артистична, добра. Чарам ее никто не мог противиться. Но дарованьями своими она не чванилась, а была сама простота и скромность. “Чем больше дано вам, – повторяла она мне и брату, – тем более вы должны другим. Будьте скромны. Если в чем выше других, упаси вас Бог показать им это”. Руки ее просили знаменитые европейцы, в том числе августейшие, однако она отказала всем, желая выбрать супруга по своему вкусу. Дед мечтал увидать дочь на троне и теперь огорчался, что она не честолюбива. И уж совсем расстроился, узнав, что она выходит за графа Сумарокова-Эльстона, простого гвардейского офицера», – писал Феликс Феликсович – младший.

Он с детских лет и на всю жизнь сохранил это чувство абсолютного восхищения собственной матерью. К отцу у него были более сложные чувства.

О нем он писал так: «“Прямою дорогой” – таков девиз Сумароковых. Мой отец оставался всю жизнь верен ему. И нравственно был выше многих людей нашего круга. Собой он был очень хорош, высок, тонок, элегантен, кареглаз и черноволос. С годами он погрузнел, но статности не утратил. Имел более здравомыслия, чем глубокомыслия. За доброту любили его простые люди, особенно подчиненные, но за прямоту и резкость порою недолюбливало начальство.

В юности захотелось ему воинской карьеры. Он поступил в гвардейский полк и впоследствии командовал им, а еще позже стал генералом и состоял в императорской свите. В конце 1914 года государь отправил его с миссией за границу, а по возвращении назначил московским генерал-губернатором».

Казалось бы, чудесный портрет – «слуга царю, отец солдатам». Но вот беда – самому Феликсу подобные образ жизни и умонастроение были абсолютно чужды.

Он откровенно признается: «С женой они были совсем разные, и понять он ее не мог. По природе солдат, ее ученых друзей не жаловал. Но из любви к нему матушка пожертвовала привычками и привязанностями и лишила себя многого, в чем могла бы найти радость жизни».

Феликс не просто обожал мать, – они были очень близки и по характеру, и по темпераменту. Ничего похожего не было у него с отцом. «В отношениях наших с отцом всегда была дистанция. Утром и вечером мы целовали ему руку. О нашей жизни он ничего не знал. Ни я, ни брат разговора по душам никогда с ним не имели», – делится воспоминаниями Феликс.

Очень показательна его реакция на один довольно скандальный эпизод. Он не сочувствует явно оскорбленному отцу, главное для него то, что его мать, достойная абсолютного восхищения от всех и каждого, в очередной раз получает его: «В те дни еще один случай потряс мое детское воображение. Однажды, обедая, услыхали мы топот копыт в соседней комнате. Дверь распахнулась, и явился нам статный всадник на прекрасном скакуне и с букетом роз. Розы он бросил к ногам моей матери. Это был князь Грицко Витгенштейн, офицер государевой свиты, красавец, известный причудник. Женщины по нем с ума сходили. Отец, оскорбясь его дерзостью, объявил ему, чтобы не смел он впредь переступать порог нашего дома. Я поначалу осудил отца. Верхом несправедливости показались мне его слова – кому! – истинному герою, идеальному рыцарю, какой не побоится выразить любовь свою поступком, исполненным изящества».

Впрочем, Феликс восторгается не только внешностью, но и незаурядным умом матери. «Политики и министры ценили матушкину прозорливость и верность сужденья. Была она истинной правнучкой прадеда своего, князя Николая, могла бы держать политический салон. По скромности, однако, оставалась в тени, но тем вызывала к себе еще большее уваженье. Матушка не дорожила своим богатством и распоряжаться им поручила отцу, а сама занялась благотворительностью и попеченьями о своих крестьянах. Выбери она иного супруга, возможно, сыграла бы свою роль не только в России, но и в Европе», – заявляет Феликс. Его восхищение матерью здесь доходит почти до полного отрицания отца.

Сложно тут не вспомнить доктора Фрейда с его эдиповым комплексом… Но судьбе Феликса и его психологическим особенностям будет посвящена следующая глава.

Впрочем, восхищался Зинаидой Николаевной не только собственный сын, но и весь высший свет, причем не только его российские представители, но и титулованные зарубежные гости.

Испанская инфанта Эулалия пишет в своих «Мемуарах»: «Более всего поразило меня празднество в мою честь у князей Юсуповых. Княгиня была необычайно красива, тою красотой, какая есть символ эпохи. Жила среди картин, скульптур в пышной обстановке византийского стиля. В окнах дворца мрачный город и колокольни. Кричащая роскошь в русском вкусе сочеталась у Юсуповых с чисто французским изяществом. На обеде хозяйка сидела в парадном платье, шитом брильянтами и дивным восточным жемчугом. Статна, гибка, на голове – кокошник, по-нашему, диадема, также в жемчугах и брильянтах, сей убор один – целое состояние. Поразительные драгоценности, сокровища Запада и Востока, довершали наряд. В жемчужных снизках, тяжелых золотых браслетах с византийским узором, серьгах с бирюзой и жемчугом и в кольцах, сияющих всеми цветами радуги, княгиня была похожа на древнюю императрицу…»

Княгиня Лидия Ростопчина в Лондонском журнале «Трон» восторгается княгиней: «Совершенная красота – это дар». Но подчеркивает, что очарование княгини не только во внешнем совершенстве: «Каждый с восхищением преклоняется перед той, которая помимо перечисленных даров обладает еще выдающейся, редкой добротой; та, которая умеет заставить как любить себя, так и преклоняться перед собой, заслуживает всяческих почестей, и я пишу здесь имя Зинаиды, Княгини Юсуповой, Графини Сумароковой-Эльстон с одинаковым уважением и привязанностью. Это самая драгоценная жемчужина на всех праздниках, повелительница всех сердец. Несмотря на ее многочисленные богатства, ее знаменитые ларцы с драгоценностями, которые превосходят те, что находятся у других дам Высшего Общества, ее Московские и Петербургские дворцы, несмотря на счастливое существование среди всех, у этой крестницы всех фей нет завистников, и она любима всеми».

Эти восторженные отзывы можно множить и множить. Но обратим внимание на важную характеристику – «красота, которая есть символ эпохи». Она очень точно соответствует и образу княгини, и ее внутреннему миру. И то и другое сумел отразить в своем потрясающем портрете Валентин Серов. Безусловно, он сумел схватить характер каждого члена этой удивительной семьи: высокомерие несчастного Николая, утонченную ироничность Феликса, прямоту и незамысловатость их отца (подбоченясь восседает на белом коне) и, наконец, неподражаемую стать Зинаиды.

Сергей Глаголь (Голоушев), художественный и театральный критик, так описывал свое впечатление от этого портрета: «Я никогда не видал эту женщину в действительности, но я чувствую, что предо мною сидит маркиза нашего времени. Я чувствую эту женщину большого света и во всех деталях, окружающих ее: в этой собачке, лежащей подле нее на диване, в окружающем атласе и безделушках. Я чувствую, что эта женщина живет какой-то особой жизнью, быть может, совершенно чуждой мне, на какой-то особой высоте от всего окружающего, отделенная, обособленная от всего, нежная, изящная и утонченная, живет именно той жизнью, какой жили когда-то маркизы. Эти белые напудренные волосы, эта странная поза, – все это дает право сказать, что это именно маркиза нашего времени».

Символом эпохи была, на самом деле, поляризация – с одной стороны, аристократия становилась все более утонченной, а с другой, – как писал в те же годы Александр Блок:

Феликс осознает в те годы роль аристократического начала как необходимого и ведущего элемента общества. Он пишет матери из Франции: «Жизнь за границей очень изменила направление моих мыслей. Мне кажется, что я сделался гораздо более аристократом. В конце концов, весь мир вертится кругом богатого класса, и он всегда будет иметь преобладающее значение. Это в особенности чувствуется во Франции. Несмотря на свою анархию, как Франция все-таки держится высшего класса и с каким достоинством держит себя здешняя аристократия, не то, что у нас…»

Но именно во Франции впервые случилось то, что повторится в России, – аристократия была пущена под нож гильотины.

Образ утонченной французской аристократки княгиня Зинаида воплотила 11 февраля 1898 года на сцене Большого дома московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, который скоро станет одной из жертв тех, кто готовил «невиданные мятежи».

Там состоялся «великосветский любительский» спектакль. Интересно, что это была первая совместная режиссерская работа двух будущих театральных корифеев – Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко. Одну из самых ярких ролей в пьесе Эдмона Ростана «Романтики» сыграла княгиня Зинаида. «Казалось, – писал один из зрителей граф Дмитрий Толстой, – она задалась целью всякого обворожить и очаровать, и всякий, кто к ней приближался, невольно попадал под ее очарование. Очень приятное лицо с очаровательными светло-серыми глазами, которые она то прищуривала, то как-то особенно открывала, улыбаясь при этом прелестным маленьким ртом. Стройная фигура и рано поседевшие волосы придавали ей впоследствии вид напудренной куколки». Станиславский так был впечатлен игрой Зинаиды Николаевны, что стал звать ее в свою труппу. Но, впрочем, вряд ли он всерьез рассчитывал на то, что княгиня откликнется на это предложение.

С семьей великого князя Сергея Александровича Юсуповы были очень дружны. Они были соседями. Поблизости от Архангельского располагалось Ильинское – имение, в котором проводили лето московский генерал-губернатор и его супруга, сестра будущей императрицы Александры Федоровны, Елизавета.

Их бракосочетание состоялось в 1884 году, то есть через два года после свадьбы Юсуповой и Сумарокова-Эльстона. У двух этих пар было много общего. Уже через два года Феликс Феликсович был назначен адъютантом великого князя Сергея Александровича. Но подлинно задушевные отношения на многие годы сложились у двух замечательных женщин – Зинаиды Николаевны и Елизаветы Федоровны. И начиналось все с самой обыкновенной «дачной» дружбы.

Об этом начальном этапе великая княгиня Елизавета так писала императрице Марии Федоровне: «В среду мы едем к Сумароковым-Эльстон. Мы с княгиней вместе готовим свои наряды, она столь любезна, что помогает мне скроить сорочку – дело не из легких. Со своими соседями мы видимся очень часто; все они такие приятные люди, что я сразу же почувствовала себя с ними как дома». Письмо датировано 14 июля 1884 года. Все еще молоды. И роковые события, которые круто изменят жизнь обеих женщин, были далеки. А пока они наслаждаются тем, чем судьба их так богато одарила.

В первопрестольной они встречались в старинном родовом гнезде Юсуповых, «у Харитонья». Зинаида Николаевна решила вдохнуть новую жизнь в эти палаты. Известному архитектору Николаю Султанову была поручена радикальная реконструкция дворца. И его внешний облик, и интерьеры должны были преобразиться в популярном тогда русском стиле. Характерно, что зодчего представил Юсуповым великий князь Сергей Александрович. Султанов выполнял множество его заказов и, в частности, работал над внутренним убранством дома генерал-губернатора на Тверской улице, где и давали памятный «любительский спектакль», в котором блистала Зинаида.

В дневнике Султанова есть свидетельства об обеих высокородных семьях: «24 сентября / 4 октября [1891 года]. Около 2‐х ездил осматривать дом Юсуповых. С 5 до 3‐х ночи ездил в Архангельское и потом в Ильинское. Князь и княгиня Юсуповы были очень милы; буду у них отделывать “русскую палату”».

Через два года масштабные работы были завершены. И благодарные хозяева пригласили архитектора на званый обед по этому поводу. Султанов пишет: «Был на “большом” новоселье у Юсуповых; у них обедали великие князья Сергей и Павел Александровичи, Елизавета Федоровна, свита, Истомин, Жуковский, граф Белевский и я. Дом произвел фурор: великий князь и великая княгиня пили “за зодчего”. Мое торжество было полное».

Интерьеры дома получили высочайшую оценку и у профессионалов. Дом был признан одним из наиболее совершенных образцов русского стиля. В подлинно русском стиле через три года в Москве была организована и церемония коронации нового императора – Николая II.

Ее блеск навсегда запечатлелся в памяти свидетелей. И особенно ярко те дни сияли на фоне того ужаса и тьмы, который ждал впереди многих их участников.

Коронация была назначена на май 1896 года. Накануне торжеств Архангельское гостеприимно распахнуло свои двери для множества знатных гостей, съезжавшихся на это историческое событие. Среди них был и румынский престолонаследник Фердинанд с женой княгиней Марией, и брат будущей российской императрицы Александры Федоровны, великий князь Гессенский Эрнст Людвиг с женой Викторией. Для развлечения гостей Юсуповы в те дни устраивали балы, на которых, разумеется, бывали и соседи из Ильинского.

И наконец, наступил день коронации. Многие представители элиты оставили свои воспоминания об этом событии. Вот что писал, например, великий князь Константин Константинович: «Как будто снился мне волшебный сон, и я теперь проснулся, не верится, что все виденное, слышанное и перечувствованное было наяву… Загудел колокол Ивана Великого, раздался салют, на небе не было ни облачка, солнце яркими лучами заливало Соборную площадь, высоко, под самыми голубыми небесами, с пронзительными криками реяли ласточки… Войска уже построились, зрители занимали места на трибунах… крики на площади возвестили нам шествие Их Величеств… И вот вошли Их Величества и совершили поклонение местным иконам. Государь был сосредоточен, лицо его имело набожное, молитвенное выражение, во всем облике его сказывалось величие. Молодая царица – воплощение кротости и доброты. Императрица Мария казалась так же молода, как и 13 лет назад, в день своего коронования… Мне плохо было видно, как он возложил на себя корону и взял скипетр и державу… Только когда все опустились на колени, а Государь один стоял во весь рост, я мог на него налюбоваться. Государь поцеловал меня; я чуть не заплакал и сказал ему: Христос с тобой».

А вот как вспоминает о том дне Феликс Юсупов. И поскольку это уже не дневниковые записи, а сделанные по прошествии многих лет, он видит те далекие дни сквозь призму будущих «неслыханных мятежей» и говорит об одной из трагических ошибок, допущенных тогда их «дачным» соседом.

«Утром из Большого Кремлевского дворца шествие двинулось в Успенский собор. После церемонии царь и обе царицы в коронах и царских мантиях, сопровождаемые всею царской семьей и иностранными принцами, из собора направились во дворец обратно. Золото, брильянты, рубины сверкали в тот день на солнце ярче самого солнца. Только в России могло иметь место подобное зрелище! Царь с царицей, представшие перед толпой, были и впрямь помазанники Божьи! И кто бы мог подумать, что двадцать два года спустя от всего великолепья и величья останется одно воспоминанье?

Рассказывают, что, одевая царицу к коронации, одна из ее женщин уколола палец о застежку мантии, и капля крови упала на горностай.

Три дня спустя была ходынская трагедия. Вследствие плохой организации на раздаче народу царских подарков случилась чудовищная давка. Тысячи людей были растоптаны. Кое-кто усмотрел в том мрачное предзнаменованье для нового царствования.

Почти все коронационные торжества были после того отменены. Однако нашлись у Николая дурные советчики. Царь уступил и в день Ходынки явился на бал к французскому послу. Меж великими князьями вспыхнула ссора. Трое братьев великого князя Сергея Александровича, тогдашнего московского генерал-губернатора, желая приуменьшить катастрофу, за какую был немало ответствен их брат, заявили, что программу торжеств изменять не должно. Им решительно возразили четверо Михайловичей (великий князь Александр, мой будущий тесть, с братьями) и были обвинены в интриганстве против родных».

Конечно, никто из участников того спора не знал, что Ходынка тоже будет включена террористами-эсерами в перечень обвинений, когда они будут выносить приговор великому князю Сергею Александровичу. Элита не осознавала, что по одним с ними улицами ходят или ездят в пролетках те, кто уже очень скоро возьмет на себя роль и судей, и палачей.

«Я радуюсь заранее победе. Я вижу кровь на мундире. Вижу темные своды церкви, зажженные свечи. Слышу пение молитв, душный ладан кадила. Я хочу ему смерти. Я хочу ему “огня и озера огненного”. Эти дни я как в лихорадке. Вся моя воля в одном: в моем желании убить», – так описывал в своей повести «Конь бледный» свою страстную жажду уничтожить генерал-губернатора один из лидеров боевой организации социалистов-революционеров Борис Савинков.

А элита продолжала веселиться с энтузиазмом и изысканностью, напоминавшими роскошь двора Людовика XVI и Марии-Антуанетты, которая сменилась вакханалией революционного террора.

22 января 1903 года состоялся один из самых потрясающих (если не самый) балов Российской империи. Это было костюмированное действо, приуроченное к 290‐летию правления дома Романовых. Все участники должны были явиться в русских костюмах XVII века. Это была не просто дань памятной дате, а программное заявление нового императора, который без особых симпатий относился к реформам Петра Великого и хотел продемонстрировать, какую именно эпоху считает золотым веком России.

Разумеется, княгиня Юсупова, несмотря на то что юность ее явно миновала (ей было уже 42 года), собиралась блеснуть. Она явилась на бал в роскошном платье, отделанном ювелиром Картье драгоценными камнями по всему подолу. Но, конечно, к балу подготовилась не только она. Сестра императора великая княгиня Ольга Александровна так описывает костюмы Николая II (Ники) и его жены Александры Федоровны (Аликс): «Мы все появились в придворных платьях XVII века. У Ники был костюм Алексея, второго царя из рода Романовых, малиновый с золотом и серебром, а некоторые вещи специально привезли из Кремля. Аликс была просто неотразима. Она была царица Мария Милославская, первая жена Алексея. На ней был сарафан из золотой парчи, расшитый изумрудами и серебряной нитью, а серьги у нее такие тяжелые, что она не могла наклонить голову».

А вот великий князь Александр Михайлович увидел бал как противоборство двух неотразимых красавиц и близких подруг – Елизаветы Федоровны (Эллы) и княгини Юсуповой: «На балу шло соревнование за первенство между Эллой и княгиней Зинаидой Юсуповой. Сердце мое ныло при виде этих двух “безумных увлечений” моей молодости. Я танцевал все танцы с княгиней Юсуповой до тех пор, пока очередь не дошла до “русской”. Княгиня танцевала этот танец лучше любой заправской балерины, на мою же долю выпали аплодисменты и молчаливое восхищение».

Но уже очень скоро в жизни обеих этих удивительных женщин произойдут трагедии, которые навсегда сделают их участие в балах немыслимым. Сначала смертный ужас коснулся Елизаветы Федоровны. Она и племянники великокняжеской четы Дмитрий и Мария, которых они воспитывали как родных детей, оказались на краю гибели.

Борис Савинков, которому партия поручила ликвидацию великого князя Сергея Александровича, в своих «Воспоминаниях террориста» писал:

«Дора Бриллиант остановилась на Никольской в гостинице “Славянский Базар”. Здесь, днем 2 февраля, она приготовила две бомбы: одну для Каляева, другую для Куликовского. Было неизвестно, в котором часу великий князь поедет в театр. Мы решили, поэтому, ждать его от начала спектакля, т. е. приблизительно с 8 часов вечера. В 7 часов я пришел на Никольскую к “Славянскому Базару”, и в ту же минуту из подъезда показалась Дора Бриллиант, имея в руках завернутые в плед бомбы. Мы свернули с нею в Богоявленский переулок, развязали плед и положили бомбы в бывший со мной портфель. В большом Черкасском переулке нас ожидал Моисеенко. Я сел к нему в сани, и на Ильинке встретил Каляева. Я передал ему его бомбу и поехал к Куликовскому, ожидавшему меня на Варварке. В 7.30 вечера обе бомбы были переданы, и с 8 часов вечера Каляев стал на Воскресенской площади, у здания городской думы, а Куликовский в проезде Александровского сада. Таким образом, от Никольских ворот великому князю было только два пути в Большой театр – либо на Каляева, либо на Куликовского. И Каляев, и Куликовский были одеты крестьянами, в поддевках, картузах и высоких сапогах, бомбы их были завернуты в ситцевые платки. Дора Бриллиант вернулась к себе в гостиницу. Я назначил ей свидание, в случае неудачи, в 12 часов ночи, по окончании спектакля. Моисеенко уехал на извозчичий двор. Я прошел в Александровский сад и ждал там взрыва.

Был сильный мороз, подымалась вьюга. Каляев стоял в тени крыльца думы, на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя. Каляев тотчас узнал ее по белым и ярким огням ее фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра.

Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?..

От волнения он не мог продолжать. Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой, – он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок».

Весьма показательно, что эти «высокоморальные» убийцы проложили дорогу тем, кто через тринадцать лет расстреляет всю царскую семью, ничуть не заботясь о том, какого кто пола и возраста. Впрочем, Савинков сам закончит свою жизнь, бросившись в пролет лестницы внутренней тюрьмы ЧК на Лубянке. Но ничего этого террористы тогда не предвидели. Они маниакально стремились завершить задуманное.

И уже 4 февраля им это удалось. Борис Савинков так вспоминал об этом кровавом деле: «Каляев, простившись со мной, прошел, по условию, к иконе Иверской божией матери. Он давно, еще раньше, заметил, что на углу прибита в рамке из стекла лубочная патриотическая картина. В стекле этой картины, как в зеркале, отражался путь от Никольских ворот к иконе. Таким образом, стоя спиной к Кремлю и рассматривая картину, можно было заметить выезд великого князя. По условию, постояв здесь, Каляев, одетый, как и 2 февраля, в крестьянское платье, должен был медленно пройти навстречу великому князю, в Кремль. Здесь он, вероятно, увидел то, что увидел я, т. е. поданную к подъезду карету и кучера Рудинкина на козлах. Он, считая по времени, успел еще вернуться к Иверской и повернуть обратно мимо Исторического музея через Никольские ворота в Кремль, к зданию суда. У здания суда он встретил великого князя.

«Против всех моих забот, – пишет он в одном из писем к товарищам, – я остался 4 февраля жив. Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбега, в упор, я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, а только отвернул лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнаженное тело… Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел… В это время послышалось сзади: “держи, держи”, – на меня чуть не наехали сыщичьи сани, и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся. Вокруг меня засуетились городовой, околоток и сыщик противный… “Смотрите, нет ли револьвера, ах, слава богу, и как это меня не убило, ведь мы были тут же”, – проговорил, дрожа, этот охранник. Я пожалел, что не могу пустить пулю в этого доблестного труса.

“– Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал”, – сказал я… (я понял тут, что я оглушен). “Давайте извозчика, давайте карету”. Мы поехали через Кремль на извозчике, и я задумал кричать: “Долой проклятого царя, да здравствует свобода, долой проклятое правительство, да здравствует партия социалистов-революционеров!” Меня привезли в городской участок… Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек… И я был дерзок, издевался над ними. Меня перевезли в Якиманскую часть, в арестный дом. Я заснул крепким сном…»

А вот что пишет об этом теракте Феликс: «Великая княгиня находилась в тот момент в Кремле, в ею же организованных мастерских по пошиву теплой одежды для войск в Маньчжурии. Заслыша взрыв, она выбежала в чем была, не накинув шубы. На площади лежали раненый кучер и две убитые лошади. Тело великого князя было буквально разорвано. Части его разбросало по снегу. Она собственными руками собрала их и перевезла к себе во дворцовую часовню. Бомба рванула так, что пальцы великого князя, еще в перстнях, были найдены на крыше соседнего здания. Все это рассказала нам сама великая княгиня. Трагическую весть услышали мы в Петербурге и тотчас же примчались в Москву».

Этот взрыв стал одним из страшных апокалиптических знаков (Савинков очень любил апокалиптические образы) начала крушения трехсотлетней монархии Романовых. Но для Елизаветы Федоровны и для всех близких и друзей великого князя и прежде всего для Юсуповых, конечно, это была страшная трагедия и невосполнимая утрата.

Но Елизавета Федоровна нашла в себе силы прийти к убийце своего мужа в камеру.

Снова дадим слово Савинкову: «Из Якиманской части Каляева перевели в Бутырскую тюрьму, в Пугачевскую башню. Через несколько дней его посетила жена убитого им Сергея Александровича, великая княгиня Елизавета Федоровна. “Мы смотрели друг на друга, – писал об этом свидании Каляев, – не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я – случайно, она – по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать излишнего кровопролития.

И я, глядя на великую княгиню, не мог не видеть на ее лице благодарности, если не мне, то, во всяком случае, судьбе, за то, что она не погибла.

– Я прошу вас, возьмите от меня на память иконку. Я буду молиться за вас.

И я взял иконку.

Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы, символом ее благодарности судьбе за сохранение ее жизни и покаяния ее совести за преступления великого князя.

– Моя совесть чиста, – повторил я, – мне очень больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно, и если бы у меня была тысяча жизней, я отдал бы всю тысячу, не только одну.

Великая княгиня встала, чтобы уйти. Я также встал. “Прощайте, – сказал я. – Повторяю, мне очень больно, что я причинил вам горе, но я исполнил свой долг, и я его исполню до конца и вынесу все, что мне предстоит. Прощайте, потому что мы с вами больше не увидимся”».

Иван Каляев будет приговорен к смертной казни и 10 мая того же года повешен в Шлиссельбурге.

От бомбы террористов позже едва не погибла и сама Зинаида Николаевна. Феликс свидетельствует: «Летом 1906 года в Петербург пришло известие, что премьер-министр Столыпин стал жертвой покушенья в летней своей усадьбе. Матушка в тот день после полудня уехала навестить его, и, пока она не вернулась, мы сходили с ума от волнения. Но покушенье, как она, вернувшись, рассказала, случилось несколько минут спустя ее ухода. Не успела она сесть в карету, как раздался взрыв. Столыпин также не пострадал, но была тяжело ранена его дочь».

Елизавета Федоровна и прежде, до своей трагедии много сил и средств отдавала благотворительности, а теперь она, создав Марфо-Мариинскую обитель милосердия, полностью посвятила себя помощи больным и обездоленным. Ее подруга Зинаида Николаевна всегда охотно участвовала в ее начинаниях и теперь активно их поддерживала.

Впрочем, она и сама всегда была никак не чужда благотворительности. Интересная, о многом говорящая деталь – еще в 1900 году супруги Юсуповы составили весьма необычное завещание, в котором указывали, что «в случае внезапного прекращения рода» их дворцы, а также бесценные коллекции должны отойти государству «для удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества».

Великий князь Александр Михайлович писал: «Женщина редкой красоты и глубокой духовной культуры, она мужественно переносила тяготы своего громадного состояния, жертвуя миллионы на дела благотворительности и стараясь облегчить человеческую нужду».

И конечно, после гибели сына Николая в 1908 году она так же, как и ее подруга, еще глубже погрузилась в нужды несчастных. Но сначала ей самой понадобилось время, чтобы вернуться к жизни после этого страшного горя. И Елизавета Федоровна несколько месяцев буквально неотлучно оставалась с ней в крымском имении Юсуповых в Кореизе.

А когда она оказывалась вдали от подруги, писала ей письма, с такими, например, трогательными обращениями: «Я была счастлива повидать Вас на днях, деточку мою – такую робкую, подавленную страдальческой жизнью, как нежный цветок, тронутый морозом».

Жизнь Юсуповых круто изменилась после пережитой ими трагедии. Елизавета Красных, автор биографии Феликса Юсупова «За все благодарю», пишет о том, как происходили эти перемены: «Сама княгиня Зинаида училась жить заново. Дача в Царском Селе только что была перестроена, там она проводила зиму и писала сыну в Москву: “В Царском хорошо и уютно. Папа так доволен своими комнатами, что по вечерам сидит за пасьянсом и даже спать не идет! У него в кабинете прелесть как мило. Все приезжают, конечно… перебывало много народа, но здесь состав общества гораздо приятнее, чем в Петербурге, и можно жить гораздо спокойнее”. В день именин Николая княгиня была очень тронута вниманием императрицы Александры Федоровны, ответившей на ее поздравление императора с именинами. Это время было трудным и для князя Юсупова. Он готовился к сдаче кавалергардского полка, которым командовал с 22 июля 1905 года. Княгиня Зинаида Николаевна потребовала от мужа уволиться из полка сразу после гибели Николая, не желая видеть военных в своем доме и сталкиваться с представителями полка конной гвардии на маневрах. Князю трудно было выполнить просьбу жены, но состояние его здоровья также не позволяло продолжить полковую службу. Приказ о сдаче полка был подписан уже 28 октября 1908 года, и в этот же день он был назначен командиром 2‐й бригады 2‐й гвардейской кавалерийской дивизии. Фактическое же прощание с полком было назначено на конец декабря, это был очень горький момент для князя, привязанного к своим сослуживцам. О событиях, предшествующих прощанию, княгиня писала сыну: “Папа получил ленту Св. Станислава!.. Вотков, по-прежнему, приходит к Папа, как к “начальству”. <…> Все в полку трогательно относятся к Папа, и он этим очень взволнован, хотя не хочет того показывать!»

Через десять лет после смерти сына Зинаида Николаевна лишится и дорогой подруги, которая оказала не только ей, но и Феликсу неоценимую поддержку в их горе. Великая княгиня Елизавета Федоровна приняла мученическую смерть вместе с несколькими другими представителями рода Романовых. 18 июля 1918 года она была заживо сброшена большевиками в шахту под Алапаевском. Шахту затем забросали гранатами, завалили бревнами и засыпали землей. В 1992 году Архиерейским собором Русской православной церкви Елизавета Федоровна была причислена к лику святых.

Зинаида Юсупова переживет ее на 21 год. Впрочем, об этом периоде жизни княгини следует рассказывать уже в контексте судьбы ее сына Феликса, который стал для нее абсолютным смыслом существования.

Феликс Юсупов вошел в историю как убийца Григория Распутина. Он стал не только последним представителем рода, но и самым знаменитым. Не мать ли подвигла его на этот поступок?