Жена князя Бориса, Зинаида Ивановна, стала легендой еще при жизни. Ну, а правнук постарался, чтобы ее увлекательная жизнь предстала перед нами в каком-то совершенно уже мифологизированном виде. Феликс писал: «Прабабка моя была писаная красавица, жила весело и имела не одно приключенье. Пережила она бурный роман с молодым революционером и поехала за ним, когда того посадили в Свеаборгскую крепость в Финляндии. Купила дом на горе напротив крепости, чтобы видеть окошко его каземата».

Сразу зафиксируем, что никто из исследователей так и не сумел идентифицировать этого «молодого революционера». И, собственно, остается загадкой, откуда Феликс вообще взял эту историю. Сочинил? Все же сомнительно, даже учитывая его артистический нрав и весьма развитое воображение.

Причем на этом он не останавливается, а добавляет в свою историю зловещие черты, достойные готического романа. «В 1925 году, живя в Париже в эмиграции, прочел я в газете, что при обыске наших петербургских домов большевики нашли в прабабкиной спальне потайную дверь, а за дверью – мужской скелет в саване… Потом гадал и гадал я о нем. Может, принадлежал он тому юному революционеру, прабабкиному возлюбленному, и она, устроив ему побег, так и прятала его у себя, пока не помер? Помню, когда, очень давно, разбирался я в той спальне в прадедовых бумагах, то было мне очень не по себе, и звал я лакея, чтобы не сидеть в комнате одному», – сообщает нам Феликс.

Княгиня, кстати, любила готические интерьеры. Но эта история выглядит чересчур даже для ее увлекающегося и авантюрного характера. Более объективные источники рисуют нам образ скорее легкомысленный, нежели роковой.

С Борисом Юсуповым Зинаида Нарышкина познакомилась в Москве во время коронационных торжеств 1826 года. Ей было шестнадцать. Ему – тридцать два. Но он, похоже, по-юношески в нее влюбился. Об этом можно судить хотя бы по этим строкам из его послания будущей теще: «Моя дорогая маменька! Уезжая из Москвы, я надеялся вскоре быть счастлив, соединив свою жизнь с жизнью Зенеиды. Но маман, против воли которой я никогда не посмею пойти, просила отложить свадьбу. Огорчения мои были так велики из-за этой задержки, что я едва не заболел. Утешением мне служит лишь скорая встреча с моей дорогой Зенеидой».

А что же сама избранница? Александр Булгаков, дипломат, остроумный автор богатой переписки, сообщал брату: «Вчера развозили карточки, объявляющие о помолвке сахарчика Бориньки с фрейлиной Зинаидой Ивановной Нарышкиной. Надобно будет ехать поздравить старика и жениха. Невеста сидела вчера в “Отелло” в юсуповской ложе вся в бриллиантах, вероятно, женихом подаренных».

Булгаков продолжает сплетничать буквально через несколько месяцев после свадьбы: «А ея отец сказывал мне, что она пишет, что ей очень скучно в Петербурге. Да с Боренькой где не соскучишься, хотел я ему сказать в ответ».

«Боренька» не мог, конечно, не знать, о чем шепчутся у него за спиной. Вот пример тогдашних оценок этой пары уже из уст историка и публициста Александра Тургенева: «Она показалась мне трогательно покорной провидению. Всё пляшет вокруг нее. Она имеет вид прикованного зефира. Всё в ней еще – поэзия. Только ее муж напоминает презренную прозу».

«Трогательно покорной провидению» Зинаида оставалась недолго. Уже очень скоро у светских сплетников появился новый предмет для пересудов – роман молодой княгини с блестящим кавалергардом.

Надо отметить, что даже достаточно ревниво относившаяся к Зинаиде Дарья (Долли) Фикельмон, внучка фельдмаршала Кутузова, признавала ее несомненное очарование: «Высокая, тонкая, с очаровательной талией, с совершенно изваянной головой, у нее красивые черные глаза, очень живое лицо с веселым выражением, которое так чудесно ей подходит». А граф Соллогуб писал: «В устах всех были слышны имена графини Завадовской, Фикельмон, фрейлины княжны Урусовой и девицы Нарышкиной, впоследствии княгини Юсуповой. Все четыре были красавицы писаные, все четыре – звезды первой величины тогдашнего петербургского большого света».

И вот, согласно письмам и дневникам представителей этого «большого света», у Зинаиды в 1830 году возникли романтические отношения с Николаем Жерве. Долли Фикельмон писала: «Заметен и чересчур затянувшийся и всепоглощающий флирт очаровательной княгини Юсуповой с Жерве, офицером Кавалергардского полка. Она вызывает всеобщий интерес, ибо молода духом, как, впрочем, и годами, веселая, наивная, невинная. С удивительным простодушием отдалась она во власть своего чувства».

А вот что она же пишет о реакции Бориса Николаевича на это «простодушие»: «Ореол веселости, окружавший его красивое и столь молодое лицо, вдруг разом исчез. Боюсь, что причиной этому – Жерве».

Мы не знаем доподлинно, как долго длились эти отношения. Зато известно, что в 1835 году за весьма незначительный проступок (шумели с приятелями «после вечерней зари») Жерве был арестован полковым командиром. А затем последовало совершенно несоразмерное наказание, которое не могло быть назначено без воли императора – молодой офицер был переведен на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. Кстати, там он повстречался с Лермонтовым, с которым и ранее был знаком.

За отвагу в боях с горцами Жерве был произведен в штабс-капитаны. Однако в 1838 году он был уволен со службы «по домашним обстоятельствам». Вскоре они снова встретились с Лермонтовым в Петербурге – оба входили в состав «кружка шестнадцати». До конца не понятно, что представляла собой эта группа. По свидетельству еще одного ее члена, Ксаверия Браницкого, они «после скромного ужина, куря свои сигары, рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всём и всё обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы Третьего отделения вовсе и не существовало». То есть вольнодумство участников очевидно. Но как далеко заходили они в своих «непринужденностях»?

Большинство из них в 1840 году уехали на Кавказ. Знаменитое стихотворение Лермонтова «Прощай, немытая Россия» относится именно к этому времени. Давайте вспомним эти строки:

Похоже, возвращение Жерве в 1840 году на военную службу было связано именно с желанием «сокрыться от пашей», то есть от Третьего отделения, бдительно следившего за инакомыслием.

Они вновь встречаются с Лермонтовым в военном лагере под крепостью Грозной. Оба участвуют в военных экспедициях в Малую и Большую Чечню. В 1841 году князь Михаил Лобанов-Ростовский со слов Ксаверия Браницкого пишет, что у «меланхоличного Жерве» буквально на лице написана обреченность: «…у него такой вид, как будто он погибнет в первом же деле». И действительно, он был смертельно ранен в бою с горцами за два месяца до дуэли Лермонтова. Но умерли они практически одновременно. «Жерве умер от раны после двухмесячной мучительной болезни. А Лермонтов, по крайней мере, без страданий…» – записал Александр Васильчиков, секундант поэта и также один из «шестнадцати», 30 июля 1841 года.

А вот как откликнулась на две эти смерти императрица Александра Федоровна в письме к своей подруге графине Бобринской: «Вздох о Лермонтове, об его разбитой лире, которая обещала русской литературе стать ее выдающейся звездой. Два вздоха о Жерве, о его слишком верном сердце, этом мужественном сердце, которое только с его смертью перестало биться для этой ветреной Зинаиды».

Не правда ли, знаменательное замечание. Для Жерве это не был случайный роман. А почему Зинаида названа ветреной?

Вот как Феликс прозрачно намекает на ее роман с самим государем: «Впоследствии, разбирая прабабкин архив, среди посланий от разных знаменитых современников нашел я письма к ней императора Николая. Характер писем сомнений не оставлял. В одной записке Николай говорит, что дарит ей царскосельский домик “Эрмитаж” и просит прожить в нем лето, чтобы им было где видеться. К записке приколота копия ответа. Княгиня Юсупова благодарит Его Величество, но отказывается принять подарок, ибо привыкла жить у себя дома и вполне достаточна собственным именьем! А все ж купила землицы близ дворца и построила домик – в точности государев подарок. И живала там, и принимала царских особ».

В дневнике Долли Фикельмон тоже есть упоминание об их отношениях. Правда, поскольку она сама была неравнодушна к императору, Долли не могла избежать довольно ехидных комментариев: «Он восхищался ею, когда она украшала балы своими грациозными танцами и красивыми туалетами, но он не был в нее влюблен. Она совсем не умна, ни даже интересна как характер. Неизменная доброта императора и удовольствие, которое он испытывает, останавливая свой взор на красивом и изысканном лице, – вот единственная причина, которая заставляет его продолжать выказывать ей свое почитание».

Теперь мы лучше понимаем смысл написанного императрицей – несчастная государыня, конечно, страдала от «ветрености»… собственного супруга.

Между тем с самой Зинаидой внезапно случилось несчастье. Снова заглянем в светскую «хронику» Долли: «Несчастный случай отнял у танцующих княгиню Юсупову, истинную сильфиду балов. Минувшей осенью в Москве она упала с дрожек и сломала бедро, теперь передвигается на костылях и, как считают, едва ли оправится полностью…»

Впрочем, причину травмы некоторые приводят иную. Вот что пишет Мария Каменская: «Хозяйка дома, красавица Зинаида Ивановна Юсупова, совсем не танцевала на своем бале, потому что в начале зимы этого года, катаясь с кем-то с ледяной горы, сильно зашибла себе ногу, прихрамывала и, не опираясь на костыль, даже ходить не могла. Помню, что на бале у нее в руке был костыль какой-то дедовский, старозаветный, черного дерева, до половины палки и по всей рукоятке сплошь усыпанный крупными бриллиантами. В одном уж этом костыле было что-то сказочное, волшебное. Должно быть, к нему же княгиня подобрала и весь свой наряд: платье на ней было не легкое, не бальное, а тяжелого голубого штофа; на голове у нее около лба горела одна только большая бриллиантовая звезда, в заднюю прическу волос были как-то впутаны два газовые шарфа; один голубой с серебряными звездами, а другой белый с золотыми, и оба они упадали до самого пола. Удивительно хороша была она в этом наряде! Не знаю, как другим, а мне она даже совсем не казалась похожа на простую смертную, а скорей на какую-то фею или добрую волшебницу из сказочного мира. Особенно княгиня была эффектна, когда прогуливалась по своим великолепным чертогам под руку с красавцем, русским богатырем, императором Николаем Павловичем». Удивительно, но со временем княгиня научилась танцевать так, что хромота не была заметна. Князь Мещерский свидетельствует: «К сожалению, вследствие какого-то несчастного случая она прихрамывала, что не мешало ей, однако, страстно любить танцы и в них не проявлять никакой хромоты».

И даже ревнивая Долли вынуждена была признать: «Эта молодая женщина мужественно и не унывая переносит свое горестное состояние… Она всюду является разодетой, находит удовольствие в тысячах мелочей и сохраняет веселость».

Но самым оригинальным образом отреагировал на травму, которая явно была предметом оживленного обсуждения в свете, поэт Петр Вяземский, посвятивший ей стихотворение «Костыль»:

Но княгиня не только самозабвенно танцевала на балах, она после смерти мужа занялась серьезным делом – строительством дома. Дворец на Мойке она отдала сыну. А себе возводила по своему вкусу новый – «в Литейной части». Известный архитектор Людвиг Бонштедт принялся за дело в 1852 году. А завершились основные работы в 1859 году.

Журнал «Архитектурный вестник» высоко оценил творение княгини: «В Петербурге, с Симеоновского моста на Фонтанке, по направлению к Литейному проспекту, предстает глазам зрителя перспектива улицы, которая замыкается роскошно обделанным фасадом; грандиозные формы и пропорции производят на зрителя приятное впечатление, нравятся артисту и профану, мужчине и женщине. Если некоторые детали и не выдержат, может быть, строгой критики, то, с другой точки зрения, вся отделка, вместе взятая, производит эффект великолепный; самые прихотливые фантазии женского вкуса не могли быть выполнены более удачно и более удовлетворительно; самые изысканные условия помещения европейской дамы удовлетворены этой постройкой в совершенстве».

Но самое поразительное, что княгиня после завершения строительства вовсе не осталась в Петербурге наслаждаться изысканностью и уютом нового жилища, она внезапно решила круто изменить свою жизнь. Феликс так писал об этом новом этапе: «Поссорившись с императором, она уехала за границу. Обосновалась в Париже, в купленном ею особняке в районе Булонь-сюр-Сен, на Парк-де-Прэнс. Весь парижский бомонд Второй Империи бывал у нее. Наполеон III увлекся ею и делал авансы, но ответа не получил. На балу в Тюильри представили ей юного француза-офицера, миловидного и бедного, по фамилии Шово. Он ей понравился, и она вышла за него. Купила она ему замок Кериолет в Бретани и титул графа, а себе самой – маркизы де Серр. Граф де Шово вскоре умер, завещав замок своей любовнице. Графиня в бешенстве выкупила у соперницы замок втридорога и подарила его тамошнему департаменту при условии, что замок будет музеем».

У Феликса всегда истина причудливо переплетается с полетом фантазии. Новый избранник княгини не был в прямом смысле слова беден. Другое дело, что в сравнении с Юсуповыми могли считаться нищими, пожалуй, и некоторые европейские монархи.

Насчет неверности молодого супруга, впрочем, Феликс не погрешил против исторической правды. Так аукнулась Зинаиде ее собственная «ветреность». Муж был на двадцать лет моложе нее, и как она когда-то была очарована юсуповскими бриллиантами, так он не мог устоять перед роскошной недвижимостью.

Правда, у исследователей вызывает серьезные сомнения утверждение Феликса о том, что де Шово завещал средневековый замок, который Зинаида превратила в роскошный дворец, своей любовнице. Да и умер второй ее супруг вовсе не «вскоре» – они прожили вместе 28 лет.

Последние свои годы княгиня провела во Франции. Феликс вспоминал: «Каждый год мы ездили к прабабушке в Париж. Она жила одна с компаньонкой в своем доме на Парк-де-Прэнс. Поселялись мы во флигеле, соединенном с домом переходом, и в дом ходили по вечерам. Так и вижу прабабку, как на троне, в глубоком кресле, и на спинке кресла над ней три короны: княгини, графини, маркизы. Даром что старуха, оставалась она красавицей и сохраняла царственность манер и осанки. Сидела нарумяненная, надушенная, в рыжем парике и снизке жемчужных бус. В иных вещах проявляла она странную скупость. К примеру, угощала нас заплесневелыми шоколадными конфетами, какие хранила в бонбоньерке из горного хрусталя с инкрустацией. Я один их и ел. Думаю, потому она и любила меня особенно. Когда тянулся я к шоколадкам, которые никто не хотел, старушка гладила меня по голове и говорила: “Какое чудное дитя”. Умерла она, когда ей было сто лет, в Париже, в 1897 году, оставив моей матери все свои драгоценности, брату моему булонский особняк на Парк-де-Прэнс, а мне – дома в Москве и Санкт-Петербурге. В прабабкином булонском доме долго никто не жил, потом его сдали, потом продали великому князю Павлу Александровичу, а после его смерти продали еще раз. Заняла его женская школа Дюпанлу, где позже училась моя дочь».

И снова остается удивляться легкости необыкновенной, которую Феликс проявляет, приводя цифры и факты. Умерла она не в 1897‐м, а четырьмя годами раньше. И конечно, было ей не сто лет, а восемьдесят три года. Тоже возраст почтенный, но все же не такой, какой нарисовал ей правнук. Впрочем, Зинаида пережила не только обоих мужей, но и собственного сына.