С этим человеком мы уже знакомы – в предыдущих главах не раз приводились цитаты из его фундаментального труда «О роде князей Юсуповых». И конечно, очень символично, что эту книгу написал последний князь Юсупов – на Николае Борисовиче – младшем прямая мужская линия наследования пресеклась. У него было две дочери. Но невозможно было вычеркнуть этот славный род из списка русской аристократии – высочайше утвержденным мнением Государственного совета княжеская фамилия продолжила жить, перейдя к зятю, а затем ко внуку.

Внук, Феликс Юсупов, и продолжил вести летопись: «Дед мой по матери, князь Николай Борисович Юсупов, сын графини де Шово от первого брака, был человек замечательный и удивительный. Блестяще закончив Петербургский университет, он поступил на государственную службу и всю жизнь служил отечеству».

Со службой отечеству все сложилось не так однозначно. Но опишем жизненный путь князя Николая с самого начала. Имя новорожденный сын Бориса Николаевича и Зинаиды Ивановны получил в честь деда – блистательного екатерининского вельможи. Он был еще жив и здоров, и 20 октября 1827 года с удовлетворением писал: «Сего октября, 12‐го числа, супруга жительствующего в Санкт-Петербурге сына моего князя Бориса Николаевича княгиня Зинаида Ивановна благополучно разрешилась от бремени рождением их сына, а мне внука, князя Николая Борисовича…».

Крестил младенца сам император Николай I. Позднее он сыграет не самую позитивную роль в судьбе крестника. Николай Борисович оставил нам не только историю своего рода, но и неопубликованные записки о собственной службе. Ирина Никифорова в своих «Материалах к биографии князя Н.Б. Юсупова-младшего» приводит перевод этих записок, которые были писаны, как и принято было у образованных представителей аристократии, по-французски.

Этот своеобразный автопортрет незаурядного человека позволяет заглянуть в его внутренний мир, понять его устремления и мотивации. Князь пишет: «К счастью, обладая независимым характером, и желая только свободы действий и мысли, я мог рассматривать несправедливость и жизненные несчастья этого мира с точки зрения христианской философии, которая прощает ошибки и стремится к свету правды.

Много раз я хотел оставить службу из-за того, что мне было предоставлено слишком мало инициативы в осуществлении моих действий, продиктованных интересами службы, действий, которые повели бы, вследствие моих усилий, к еще большему расширению моих полномочий. Два непреодолимых барьера, два чувства останавливали меня: любовь к Родине и любовь к Государю.

Славной памяти Николай I распорядился принять меня, с 3‐го курса Университета, без выпускного экзамена, во второй отдел его особой канцелярии. Хотя я был тронут, и признателен Государю, я отклонил Августейшее предложение, желая своей учебой заслужить научную степень факультета, на который был записан.

Я последовал, таким образом, порыву всякого человека, имеющего чувство собственного достоинства и силы. Сдав экзамен, я получил степень бакалавра наук. При таких обстоятельствах я поступил в канцелярию Императора, шефом которой был граф Блудов.

Он принял меня самым доброжелательным образом, долго говорил о моем дедушке, о котором он сохранил незабываемое впечатление, и с похвалой отозвался о прямом характере отца. <…>

Я вошел в плеяду служащих, которые, к несчастью, обычно стремились устроить свою карьеру, не думая о службе. Два года я привыкал подчиняться приказам шефа. Некоторое время спустя, по приказу Императора, внимательного к своему лейтенанту князю Юсупову, я был сослан на Кавказ по мотивам, о которых я сказал в другом месте. Именно там я и заработал болезнь, от которой страдаю до сего времени».

Что же вызвало эту горькую иронию князя по поводу «внимательности» императора? Причиной тому реакция государя на «запретную любовь» молодого князя.

Избранницей его стала Татьяна Александровна Рибопьер, состоявшая с ним в довольно близком родстве. Напомним, что для бабки князя Николая Борисовича, княгини Татьяны, брак с его дедом был вторым. А от первого супруга, генерала Потемкина, у нее были сын Александр и дочь Екатерина. Последняя вышла замуж за русского дипломата швейцарского происхождения Александра Рибопьера. И вот их-то дочерью и была прекрасная Татьяна, любовь к которой полностью захватила воображение молодого князя.

Но согласно канонам православной церкви, подобный близкородственный брак был совершенно недопустим – ведь у влюбленных была общая бабка. Собственно, через нее они и познакомились. Естественно, внучка бывала во дворце у Татьяны Васильевны с детства. Там она и повстречались с Николаем, и детская дружба постепенно переросла в любовь, от которой, несмотря на все преграды, ни он, ни она не желали отрекаться.

Есть версия, что к ссылке на Кавказ приложила руку собственная мать Николая, воспользовавшись особыми отношениями с императором. Так она пресекла намерение молодых тайно обвенчаться. Но избежать этого все равно не удалось.

Четыре года влюбленные мучились в разлуке, и все же в 1856 году обвенчались. Помог им отец невесты, который единственный из родни понимал, что нельзя разрушать жизнь двух молодых людей. Тем не менее по доносу Святейший синод возбудил дело о незаконном венчании. Однако новый император Александр II был мягче своего несгибаемого отца и повелел «оставить супругов в браке без разлучения».

Однако еще во время разлуки, когда из-за ухудшившегося здоровья князь Николай уехал за границу, он не забывал о своем долге подданного и патриота. И когда грянула Крымская война, обратился к Николаю I с инициативой экипировать за свой счет два пехотных батальона. Император благосклонно откликнулся на это предложение и в благодарность пожаловал ему придворный чин камер-юнкера. В своих записках князь признавался, что присвоение ему этого низшего ранга, как в свое время и Пушкин, он воспринял как оскорбление.

Эта война стала роковой для самого императора. Поначалу твердо уверенный в мощи своей армии, он, когда англо-французские войска в Крыму стали добиваться успехов, а русские – терпеть поражения, был совершенно сломлен.

Фрейлина Анна Тютчева писала своем дневнике, как военная катастрофа была восприняты в высшем свете: «Моя душа полна отчаяния. Севастополь захвачен врасплох! Севастополь в опасности! Укрепления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых припасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни показывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотверженность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи. В публике один общий крик негодования против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он, по крайней мере, обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного военного и политического превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы разрушилась вся эта иллюзорная постройка… Мы увидели, что вахтпарады не создают солдат, и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов».

Но методы «воспитания» солдат в те годы не ограничивались «вахтпарадами». Вот что писал Лев Толстой в рассказе «Николай Палкин»: «Мы ночевали у 95‐летнего солдата. Он служил при Александре I и Николае. <…> – А мне довелось при Николае служить, – сказал старик. – И тотчас же оживился и стал рассказывать.

– Тогда что было, – заговорил он. – Тогда на 50 палок и порток не снимали; а 150, 200, 300… насмерть запарывали. Говорил он и с отвращением, и с ужасом, и не без гордости о прежнем молодечестве. – А уж палками – недели не проходило, чтобы не забивали насмерть человека или двух из полка. Нынче уж и не знают, что такое палки, а тогда это словечко со рта не сходило, Палки, палки!.. У нас и солдаты Николая Палкиным прозвали. Николай Павлыч, а они говорят Николай Палкин. Так и пошло ему прозвище».

Александр Герцен так описывал императора в пору, когда до роковых событий было еще далеко: «Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

А вот как передает Тютчева облик монарха в последние месяцы его жизни: «Его высокая фигура начинает сгибаться. У него какой-то безжизненный взгляд, свинцовый цвет лица, чело, еще недавно надменное, каждый день покрывается новыми морщинами».

Мы с вами помним, что государь очень любил балы и хорошеньких женщин. Но мнил, что и в военном деле силен, и в дипломатии. И, когда перед ним открылась страшная истина, заключающаяся в том, что именно его недальновидная политика, его ограниченный кругозор привели Россию к поражению, он не сумел справиться с этим ударом.

«Его нервы в самом плачевном состоянии. Видя, как жестоко он наказан, нельзя не жалеть его, а между тем приходится признать, что он пожинает то, что посеял», – пишет та же Тютчева.

Недаром смерть государя 2 марта 1855 года породила слухи о самоубийстве. Никто из серьезных историков эту версию не разделяет. Однако большинство согласны с тем, что император просто не хотел жить. Иначе невозможно объяснить то, что он, уже больной, за две недели до смерти в 23‐градусный мороз без шинели присутствовал на смотре маршевых батальонов.

Во время этих драматических событий, переменивших судьбу России, Николай Юсупов находился за границей. Он рассказывает: «Устав от бродячей жизни, хотя и свободный от службы, занимая свой досуг интересующими меня науками, я сообщил о своем согласии направить меня посланником за границу. Меня назначили атташе Имперской Российской миссии в Мюнхене».

Это был для князя интересный опыт. Как сам он признавался, собственно штат миссии состоял из ее главы, опытного дипломата Дмитрия Северина, и его самого. Посланник был другом отца князя, поэтому Николай Борисович был рад взять на себя обширный круг задач, чтобы, как он пишет, «доказать шефу мое усердие и продемонстрировать мои способности».

И Северин высоко ценил своего подчиненного, настолько, что стал ходатайствовать о продвижении Николая Борисовича по службе. Впрочем, результатом этого ходатайства стало для князя новое разочарование, о чем он с сарказмом и повествует: «Этот великолепный человек полагал, что должность канцлера была бы отличием, заслуженным мною за усердие, которое я проявлял насколько хватало сил. В Министерстве имели иное мнение: они сочли мою должность слишком низкой для того, чтобы имя князя Юсупова могло фигурировать в списке канцлеров. Все они, надо думать, спасли Родину, чтобы заслужить честь состоять в этом списке. После шести лет службы, я получил должность коллежского советника».

Собственно, этот ранг соответствовал в военной системе чину полковника и давал его носителю право на то, чтобы к нему обращались «ваше высокоблагородие». А вот канцлер находился на вершине всей иерархической конструкции Табели о рангах, созданной Петром Великим. Поэтому, конечно, претензии князя на столь высокий чин выглядят несколько странно. Их, очевидно, питала не столько завышенная самооценка, сколько развитое родовое сознание – убежденность, что князь Юсупов как представитель славной фамилии, разумеется, достоин большего.

Не удалось шефу князя и организовать его участие в Парижском мирном конгрессе, который должен был определить условия окончания Крымской войны и наметить перспективы отношений между европейскими странами. После этого Николай Борисович делает перерыв в своей дипломатической карьере.

Он пишет: «В июне 1856 года я вернулся в Россию, чтобы присутствовать на короновании нашего любимого Государя в должности Церемонимейстера – обязанности, порученной мне благодаря всегдашней благожелательности графа Андрея Шувалова, который вспомнил, быть может, что моя семья не стояла в стороне при коронованиях Павла, Александра и Николая, на которых мой дед присутствовал в чине главного Церемонимейстера».

Но, конечно, вернулся князь не только из любви к государю, но прежде всего влекомый любовью к своей Татьяне. Ведь именно смена императора давала шанс наконец преодолеть высочайшее вето и обвенчаться. А вскоре после женитьбы последовало и новое предложение по службе. Блестящий дипломат граф Киселев, назначенный посланником во Франции, предложил Николаю Юсупову вернуться к дипломатической деятельности под его началом. Князя это предложение чрезвычайно обрадовало.

Он пишет: «…такое неожиданное обстоятельство было мне очень кстати: во‐первых, я прекрасно бы устроился в Париже на первое время после моей женитьбы, и потом – это означало находиться в первом городе мира, в центре интеллектуальной жизни, в окружении прекрасных и симпатичных коллег, подчиняться приказам расположенного ко мне начальника.

По приезде в Париж я вспомнил указания, данные мне князем Горчаковым во время прогулки по улицам Москвы, относительно обустройства моего образа жизни: “Не забудьте, – говорил он мне, – что я ожидаю от князя Юсупова представительства, достойного его имени. Я надеюсь, – говорил он, улыбаясь, – что приемы будут безупречны, и что вы дадите парижанам пример поведения русского вельможи, да и парижанкам, которые, между прочим, тонкие знатоки всего, что имеет отношение к великолепию”».

Новый министр иностранных дел Александр Горчаков был личностью безусловно незаурядной. Еще в молодости он удостоился стихотворного послания от Пушкина.

Стихотворение это весьма красноречиво – и в характеристиках высшего света, и государственной службы, и в оценках самого Горчакова. Очевидно, что он не внял призывам поэта и сделал-таки блестящую карьеру, более того, стал исторической личностью.

Тем не менее он принял предложение Александра II возглавить внешнюю политику Российской империи, поскольку, как сам утверждал, обнаружил совпадение их взглядов. Взгляды предыдущего императора ему не были близки.

И вот, вместо ориентации на Австрию и Пруссию, а также поддержки наиболее консервативных сил Европы, новый министр стремится обеспечить России дружбу с недавним врагом – Францией.

В первом же своем циркуляре русским послам князь Горчаков объявил: «Мир, заключенный в Париже, является началом новой политической эры. Волнения ожесточенной борьбы заменяются сношениями, полными взаимного доброжелательства. Этот результат, столь желательный, может быть достигнут лишь доверием, которое мы внушаем, и тем, что сами испытываем. Государь Император надеется, что чувства, одушевляющие его в этом смысле, будут разделены всеми правительствами, которые по окончании войны снова вступают в свободное распоряжение своими интересами».

Фраза Горчакова «Россия сосредотачивается» стала поистине крылатой. Но каков ее смысл?

Министр объясняет российским дипломатам: «Император решился посвятить преимущественную заботливость благосостоянию своих подданных и сосредоточить на развитии внутренних средств страны деятельность, которая будет распространяться за пределы Империи, лишь когда того безусловно потребуют положительные пользы России… Говорят, Россия дуется. Нет, Россия не дуется, а сосредотачивается в самой себе».

То есть Россия не держит ни на кого обид, она сосредотачивается на своих внутренних делах. А дела ей предстояли невероятные по своей сложности – великие реформы Александра II, важнейшей из которых стала, конечно, отмена крепостного права.

В этом контексте становится вполне понятным напутствие Горчакова князю Юсупову. Этот выдающийся дипломат и тонкий психолог хотел использовать и финансовые ресурсы Николая Борисовича, и его личное обаяние для того, чтобы создать новый образ России в глазах французов.

Но вышло все совсем не так, как задумывалось…

Николай Юсупов пишет: «Имея твердое намерение достойно заслужить мнение, составленное обо мне князем, я снял один из самых красивых особняков в Париже, который элита общества удостаивала своим посещением; обеды, собрания и суаре следовали один за другим и становились одними из самых элегантных.

Можете себе представить? Мой образ жизни стал причиной ярой вражды со стороны всех служащих посольства, начиная с посла, который, под влиянием недоброжелателей, принимал мое понятное желание поддерживать честь моего звания за безграничное тщеславие, не имеющее иной цели, кроме как с помощью моего богатства затмить самое посольство. Официальные лица Парижа, как и аристократия Сен-Жерменского предместья, не были осведомлены обо всех этих частностях и демонстрировали любезность и вежливость».

Князь утверждает, что ситуацию усугубило то, что сам император Наполеон III оказывал ему и его супруге особые знаки уважения. Это еще больше разожгло к нему зависть и ревность. Сложившаяся ситуация стала для Николая Юсупова невыносимой, и он решился окончательно покинуть дипломатическую службу.

Между тем Феликс в своих мемуарах свидетельствует, что впоследствии жизнь в Петербурге доказала: приемы у князя Николая Юсупова были подходящим местом для решения важнейших международных вопросов: «На одном из таких пиршеств в 1875 году состоялся исторический разговор между русским императором Александром III и французским генералом Ле Фло. Бисмарк разозлился на Францию и объявлял во всеуслышание, что “покончит с ней”. Перепуганные французы послали Ле Фло в Петербург просить царя уладить дело. Деду поручено было устроить прием, где могли бы переговорить царь с посланником.

В тот вечер в домашнем театре играли французскую пьесу. Было условлено, что после спектакля царь остановится у окна в фойе, и француз подойдет к нему. Когда дед увидал их вместе, он подозвал мою мать и сказал: “Смотри и помни: на твоих глазах решается судьба Франции”.

Александр обещал помочь, и Бисмарка предупредили, что, если он не угомонится, в дело вмешается Россия».

Князь после печального дипломатического опыта в Париже возвращается на какое-то время в Россию и пытается быть полезным отечеству на иных поприщах. Но и там, по его словам, сталкивается с непониманием, завистью и интригами.

Николай Юсупов сетует: «Так как я, к несчастью, не был прирожденным придворным и избегал двусмысленного пути и интриг, чтобы добиться своей цели, я встретил равнодушие и холодность со стороны тех, кто мог быть мне полезен. Я вовсе не хочу сказать этим, что они не заслуживали моего уважения; но их характер, слишком доверчивый в подобном окружении, заставлял их оказывать покровительство лицам, использовавшим все средства, чтобы напомнить о себе.

Можно привести множество примеров подобных случаев выдвижения людей, которые этого не заслуживали; а я, который никогда не забывал о долге, встречал препятствия в удовлетворении справедливых претензий. Так, например, когда я хотел занять вакантное место помощника директора Императорской библиотеки, его предоставили мне после долгих обсуждений, как если бы это назначение оказало влияние на состояние бюджета. Нужно добавить, что я не требовал никакого вознаграждения за службу. Позже, когда я вступил в должность церемонимейстера на срок более двух лет, мои коллеги были выше меня по рангу. Мой родственник предложил подумать о присвоении мне звания церемонимейстера, ибо я, по его убеждению, это заслужил за долгое время выполнения моих обязанностей. На это ему возразили о несоответствии моего ранга подобной милости».

Это перечисление княжеских обид оставляет довольно тягостное впечатление. Конечно, не вызывает сомнений, что интриганы и завистники, действительно, создавали препоны его карьере. Но, с другой стороны, и он сам, и его отец глубоко переживали подобные вещи, неизбежно сопоставляя себя с блестящим вельможей Николаем Борисовичем – старшим, своим дедом и отцом. И наверное, они не могли не понимать, что у того недоброжелателей было точно не меньше, но его разнообразные таланты и энергия были настолько неоспоримы, что интриговать против него было практически бесполезно.

Его потомки болезненно воспринимали то, что именно его фигура венчала восходящую линию роста влияния и блеска рода Юсуповых, а они сами будто светили его отраженным светом. Впрочем, этот комплекс исчезнет в следующем поколении. И Зинаида, и Феликс будут и самодостаточными личностями, и яркими представителями древнего рода, вне зависимости от места в Табели о рангах.

Тем не менее нельзя сказать, что труды на государевой службе князя остались вовсе без оценки и вознаграждения. Николай Борисович – младший был награжден орденами Святого Владимира, Станислава I и II степени, баварским орденом Командорским Св. Михаила. Правда, на лестнице чинов выше действительного статского советника не поднялся.

Но объективно, если бы этот чин прилагался не к громкой фамилии Юсуповых, он бы рассматривался как более чем достойный. Характерен в этом смысле анекдот, который рассказывал в советские уже годы патриарх Алексий I, начинавший свою карьеру еще при «царском режиме»: «Отпевают одного высокого чиновника. Диакон молится: “…об упокоении раба Божия…” – а кто-то в толпе говорит: “Какой же он ‘раб Божий’, если он – действительный статский советник?”»

У записок Николая Борисовича – младшего очень характерный финал. Князь так подводит итог своей государственной службе: «Если я не нашел в моих начальниках справедливой оценки моих способностей, то думаю, однако, что выполнил свой долг. Одного этого чувства достаточно, чтобы придать жизни нравственный облик и иметь безупречную совесть. С этой точки зрения, человеческие несчастья не имеют силы, и, если их встречают на своей дороге, на них совершенно не обращают внимания».

Что ж, несомненно, Николай Юсупов был, в отличие от блистательного деда, действительно нравственным человеком, любящим мужем и отцом, глубоко верующим христианином. У него было трое детей: сын Борис, умерший во младенчестве, и две красавицы дочери – Татьяна и Зинаида.

И он сам, и его жена смогли пронести через годы то юношеское чувство, из-за которого так много страдали. Оба были слабого здоровья и значительную часть времени проводили «на водах» в Европе. Князь даже купил виллу в одном из курортных местечек Швейцарии, которую назвал именем своей супруги. К несчастью, она рано, всего лишь на пятьдесят первом году жизни покинула этот мир. И утешением Николая Борисовича стали дочери. Однако через девять лет после матери скончалась и младшая из них – Татьяна (ее судьбе будет посвящена следующая глава).

Князь нашел утешение в православии. Исповедовал его один из великих святых той поры, яркий проповедник Иоанн Кронштадтский. Ему же князь был обязан спасением старшей дочери Зинаиды. В 1884 году у нее после тяжелых родов началось заражение крови. Даже такое светило медицины, как Сергей Петрович Боткин, которого призвали на помощь, давал неутешительные прогнозы.

Николай Борисович в своей книге «Светлая страница жизни» свидетельствует: «Я вспоминаю одно утешительное явление, где ясно видима была десница Божия и отрадное знамение покровительства Заступницы усердной Матери Господа Вышнего. Тяжкая и продолжительная болезнь посетила существо, близкое нашему сердцу. Несмотря на все усилия науки одолеть грозные болезненные потрясения, отозвавшиеся в нас самым жестоким испытанием, – все было тщетно».

Князь утверждает, что в одну из ночей Зинаида в видении узрела отца Иоанна, и наутро она попросила пригласить его. Святой, возложив на голову больной руки, сказал: «Она не умрет». И после второго посещения Иоанна и причащения княгиня, проспав несколько часов, проснулась практически здоровой.

«Уж это не мы сделали», – признался профессор Боткин.

Феликс Юсупов пишет о святом: «К матушке о. Иоанн сохранил дружбу и часто ее навещал в детские годы мои. Не забуду его ясный проницательный взгляд и добрую улыбку. Последний раз я видел его в Крыму незадолго до его смерти. В тот день он сказал мне: “Веянье Господне душе все равно что воздух телу. Тело дышит воздухом земным, душа – горним”. Я помню слова его. О. Иоанну было семьдесят восемь лет, когда, вызвав якобы к умирающему, его заманили в ловушку и избили. И убили бы, не подоспей кучер, привезший его. Он вырвал старца из рук негодяев и отвез назад полуживого. От увечий о. Иоанн так и не оправился. Несколько лет спустя он умер, так и не открыв имена палачей. Смерть его была величайшим горем и для России, и для царя, потерявшего в нем советчика верного и мудрого».

Но не только вера поддерживала князя. Его отрадой и подлинным его призванием буквально с детских лет была музыка. «Князь до страсти любил искусство и всю жизнь покровительствовал талантам. Обожал музыку и сам прекрасно играл на скрипке. В его коллекции скрипок были Амати и Страдивари. Матушка, решив, что я унаследовал от деда способности к музыке, наняла мне консерваторского преподавателя. Но ни он, ни даже “Страдивари” не помогли. Преподавателя рассчитали, бесценную скрипку убрали в футляр», – пишет Феликс.

А вот Николай Борисович охотно учился. И его наставниками были выдающиеся скрипачи, которые отмечали у него незаурядные способности. Позднее князь сочинял музыкальные произведения для скрипки и фортепьяно, писал книги о музыке и музыкальных инструментах. Николай Борисович был почетным членом Римской музыкальной академии, Парижской консерватории и Филармонической академии Болоньи.

В Государственном архиве Российской Федерации в фонде Юсуповых хранится очень интересный документ, иллюстрирующий эту сторону личности князя. В брошюре «О произведениях князя Юсупова» собраны публикации во французской прессе, посвященные его музыкальному творчеству.

Вот довольно красноречивый отрывок из одной статьи: «Наши современные мэтры часто видят величие в трудности; и почти всегда публика остается холодной из-за слишком многих сложностей в произведении, которые, впрочем, затрудняют и исполнителя. Совсем иной характер имеют сочинения князя Юсупова, и именно с его творчеством мы намерены познакомить читателя. Уже широко известные в Германии, Италии, Бельгии, они зарекомендовали себя одновременно простотой и глубиной. Очень разнообразные, то строгие и величественные, то полные изящества и мелодичности, трогательные, они всегда легки для прочтения и исполнения. Чувствуется, что композитор, чтобы добиться желаемого эффекта не мучает своего воображения. Он слушает внутренний голос и воспроизводит его речи. Ему не нужно усложнять мелодику фраз, нагромождать звуки: то, что он хочет сказать, он выражает естественно и без усилий».

Любимый инструмент князя, скрипка, конечно, идеально соответствовал и его характеру, и даже внешности. Очень изящный, ранимый, глубоко чувствующий прекрасное и по-настоящему добрый человек, он стремился использовать свои богатства для благотворительности и милосердия.

Внук Феликс пишет об этой стороне жизни князя: «В войну русско-турецкую подаренный им армии санитарный поезд перевозил раненых из полевых лазаретов в госпитали Петербурга. Благотворил князь и в гражданской жизни. Основал множество благотворительных фондов, занимался, в частности, институтом для глухонемых».

Но были у него, впрочем, как у его предков, странности. Жизненные ли драмы тому виной, чувство неполной реализованности, уязвленное самолюбие? Феликс не ищет ответов на эти вопросы, а просто констатирует: «Однако был он человек крайностей. Щедро давал деньги другим и ничего не тратил на себя. Когда путешествовал, останавливался в самых скромных гостиницах, в самых дешевых номерах. Уезжая, он выходил через служебный выход, чтобы не давать чаевых гостиничным лакеям. И, по натуре угрюмый и несдержанный, отпугивал от себя всех. Моя мать до смерти боялась ездить с ним. Дома в Петербурге, экономя на гостях, он запретил жечь свет в части комнат, и вечерами в освещенных гостиных было битком. Вдовствующая императрица, вспоминая дедовы странности, рассказывала, что на столе у него стояла серебряная посуда, но в вазах фрукты натуральные были перемешаны с искусственными. Однако пиры он задавал неслыханной роскоши».

Ни в чем не схожий характером со своим знаменитым дедом, Николай Борисович имел с ним общее пристрастие. Феликс отмечает: «Коллекцию князя Николая-старшего продолжал князь Николай-младший, любя, как и дед, все изящное. В шкафах в его рабочем кабинете собраны были табакерки, хрустальные кубки, полные самоцветов, и прочие дорогие безделушки. От бабки Татьяны передалась ему страсть к драгоценностям. При себе он всегда носил замшевый мешочек с гранеными камнями, которыми любил поиграть и похвастаться. И рассказывал, что часто забавлял меня, ребенка, катая по столу цельную восточную жемчужину: столь крупна и совершенна она была, что дырку в ней делать не стали».

Продолжал пополнять князь и семейную коллекцию живописи. Покровительствовал многим художникам.

Но все эти увлечения очевидно не могли заглушить горечь двух утрат – любимых жены и дочери. В последние годы он продолжал жить за границей. Скончался князь шестидесяти трех лет от роду в 1891 году от разрыва сердца.

Феликс, в свойственной ему изящно-циничной манере, так завершает свой рассказ про него: «Дед умер в Баден-Бадене после долгой болезни. Там, помнится, в детстве я и видел его. По утрам мы с братом навещали больного в скромной гостинице, где проживал он. Сидел в вольтеровском кресле, покрыв ноги шотландским пледом. Рядом на столике с пузырьками и склянками непременно стояла бутылка малаги и коробка печенья. Там-то и вкусил я свой первый аперитив».