Единственный сын и наследник эксцентричного владельца Архангельского Борис Николаевич был человеком совсем другого склада. Это отмечали все современники. Да и Феликс Юсупов в своих мемуарах особо подчеркивает: «После смерти князя Николая Архангельское наследовал его сын Борис. На отца он нисколько не походил, характер имел совсем иной. Независимостью, прямотой и простотой нажил более врагов, чем друзей. В выборе последних искал не богатство и положенье, а доброту и честность. Однажды ожидал он у себя царя с царицей. Церемониймейстер вычеркнул было кое-кого из списка гостей, но встретил решительный отпор князя: “Коли оказана мне честь принять государей моих, она оказана и всем близким моим”».

Да, этот стиль мало походит на манеры дипломата и блестящего царедворца Николая Борисовича. Сын не любил и его детище – Архангельское. Это было чрезвычайно затратное имение, а одной из задач Бориса Николаевича стало разобраться с отцовскими долговыми обязательствами. Но, помимо этого, место для него ассоциировалось и с образом жизни старого князя, вызывавшим вопросы о его моральных устоях.

Феликс пишет: «Унаследовав громадное состояние, дела он вел как мог. По правде, отец его долгое время колебался, оставить ли Архангельское сыну либо завещать казне. Видно, чувствовал, что князь Борис все переменит в нем. И действительно после смерти старого князя, при молодом, именье стало не для “растрат и услад”, а для прибыли. Почти все картины и скульптуры перевезли в Петербург. Зверинец продали, театр разогнали. Император Николай вмешался было, но поздно: что случилось, то случилось».

Борису Николаевичу наследство и впрямь досталось огромное – 250 тысяч десятин земли, более 40 тысяч крестьян в разных губерниях России, но долги блистательного отца были тоже весьма внушительными. Впрочем, в молодости сын тоже любил покутить, поэтому в двух миллионах долга, который требовалось погасить, была и его личная доля, но, конечно, не сопоставимая с той, которая ушла на все виды «увеселений» батюшки.

Так что, решая эту проблему, Борис Николаевич не только отдал на откуп пруды для ловли рыбы и продал Московскому университету значительную часть ботанических коллекций, но даже в «Капризе» и жилых павильонах при оранжереях за плату разместил дачников.

Это была, пожалуй, некая «отмена» самого образа жизни почившего князя. Марина Яковлева в статье «Из них был славен не один», посвященной отцу и сыну, размышляет о сложности их отношений: «И насколько с благоговением Борис относился к своей матери, настолько не уважал он отца. Судя по воспоминаниям современников, отношения отца и сына были довольно сложные. И не оттого, что якобы Борис не был такой артистической натурой, как его отец, и именно поэтому им было сложно найти общий язык. Противоречивая личность Бориса Юсупова не исключала серьезного увлечения искусством. Известно, что он переводил статьи о музыке для различных журналов. А когда в Россию в 1839 году приехал никому еще тогда не известный бельгийский виолончелист Анри Франсуа Серве, Борис Николаевич был одним из первых, кто стал пропагандировать его талант. К тому же Серве писал концерты для виолончели со скрипкой совместно с Анри Вьетаном – учителем музыки сына Бориса Николаевича. А Вьетан же, как известно, стал впоследствии одним из самых выдающихся скрипачей XIX века». Так что при желании отношения отца и сына могли сложиться самым благоприятным образом. Кто был виной тому, что этого не вышло? А может быть, и сама Татьяна Васильевна, как всякая оскорбленная женщина, приложила руку к тому, чтобы сын принадлежал только ей?! «Сына своего, – вспоминал И. А. Арсеньев, – князь Николай Борисович терпеть не мог и говорил всегда про него: Ce gros benet a la nature d’un maigre commercant («Большой простофиля и мелкий коммерсант»). Кажется, что Борис Николаевич и Архангельское не любил потому, что это имение так дорого было его отцу. «Князь Борис Николаевич, – утверждала Е. П. Янькова, – никогда не живал подолгу в Архангельском, и ни разу никто у него там не выпил и чашки чаю».

Недаром популярная мудрость гласит: «Посеешь характер – пожнешь судьбу». Судьбы у отца и сына были очень разными. Интересно, что сыну один великий поэт тоже посвятил свои строки. Гавриил Державин написал в альбом его матери Татьяны Васильевны, хозяйки салона, куда поэт нередко захаживал:

Очень трогательно. Но есть и нечто печальное в этом образе – ведь в зрелом возрасте никто Борису Николаевичу стихи и не подумал посвящать. Впрочем, поведаем по порядку о жизненном пути этого очаровательного младенца.

Начало было блестящим. Шутка ли, «Эрот» стал крестником императора Павла I. И уже в детстве был включен в Мальтийский орден, чтобы впоследствии к нему перешло потомственное звание командора ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Начальное образование он получил, как и многие дворянские дети, на дому. А затем оказался в знаменитом пансионе иезуита аббата Шарля Николя, который впоследствии стал директором Ришельевского лицея в Одессе, а затем и вовсе ректором Парижской академии.

Высшее образование юный князь получал в Санкт-Петербургском Педагогическом институте. А по его окончании пошел по стопам отца – поступил на службу в Министерство иностранных дел. Вот как об этом периоде пишет сын Бориса Николаевича: «Его благородный, радушный характер, исполненный искренности, совершенно соответствовал видам его непосредственного начальника, графа Каподистрия; но столкновения с мелочными происками расчетов и честолюбия некоторых из сослуживцев возмущали князя и иногда вызывали с его стороны колкие остроты и насмешки, возбудившие против него тайное недоброжелательство, а между тем и граф Каподистрия, призываемый обстоятельствами возвратиться в свое отечество, Грецию, готовился к отъезду. Все это могло сделать для князя менее привлекательным поприще тогдашней его службы, и в 1824 году он испросил отпуск за границу».

Тем не менее служба оставила у князя неизгладимые впечатления. Впоследствии он вспоминал, какую школу жизни он прошел: «В моей молодости поручил мне граф Каподистрия составить одним делам опись, она была составлена аккуратно, но при переписке сделана неважная ошибка, и за то, что не прочитал ее с черновою, граф, несмотря на то, что я князь Юсупов, меня на три дня арестовал у себя на хлеб и воду, и спасибо ему за это».

Иоанн Каподистрия был выдающимся государственным деятелем, более того, подлинно исторической фигурой. Он происходил из аристократического греческого рода. На русскую службу поступил, когда эскадра адмирала Федора Ушакова очистила от французских сил Ионические острова и под контролем великого флотоводца там ненадолго возникла греческая республика.

В России Каподистрия сделал блестящую дипломатическую карьеру. Но как раз в те годы, когда под его началом служил князь Борис, его интересы как греческого патриота вошли в противоречие со служебным долгом. Император Александр I не поддерживал борьбу земляков графа за свободу своей родины. Политика Российской империи тогда была ориентирована на противодействие всем революционным движениям в Европе. Поэтому Каподистрия отбыл в 1822 году в бессрочный отпуск в Швейцарию.

Там он организовал помощь тайному обществу «Филики этерия», боровшемуся за независимость Греции. И когда страна обрела независимость, бывший имперский министр стал ее правителем. Впрочем, уже в 1831 году он стал жертвой покушения, заказчики которого по сей день остаются неназванными.

Это трагическое событие случилось, когда в России уже правил Николай I. Как мы помним, верховным маршалом его коронации был старый князь Николай Борисович, а вернувшийся из-за границы Борис также был включен в Коронационную комиссию.

При новом государе он продолжил службу, прерванную зарубежной поездкой: значится на различных должностях в Министерстве внутренних дел и в Министерстве финансов. Сын его Николай, рассказывая об отце, весьма скупо повествует о его служебных успехах. Отмечает только, что «он не переставал преследовать своими остротами всякое лицемерие, всякий, по его мнению, несправедливый поступок». И делает вывод: «Может быть этому должно приписать, что он не всегда успевал в видах своей благородной борьбы».

И надо отметить, что это не приукрашенное сыновней почтительностью описание. Барон Корф, лицейский приятель Пушкина, а затем член Государственного совета в правление Николая I, свидетельствует: «Несметное богатство, блестящее имя, разные причудливые странности и репутация ограниченного ума, усвоили Юсупову какое-то исключительное положение в свете и дали ему особенный колорит, совершенно отличавший его от других наших вельмож, по крайней мере, петербургских. Он ничем не стеснялся в выражении своих мыслей и понятий ни в свете, ни даже в разговорах с государем и позволял себе такую непринужденную откровенность изъяснений, которой не спустили бы никому другому».

Очевидно, что князь Николай совершенно не страдал честолюбием, и высокие посты его вовсе не манили, поэтому он и не стеснял себя в выражениях. С другой стороны, он, видимо, и не отличался дарованиями блистательного отца – Николая Борисовича.

С гораздо большим рвением князь Борис приводил в порядок хозяйственные дела семьи. Он отмечал: «При жизни родителя моего множество было предпринято заведений и куплено вещей, но они, кроме значительных убытков, не принесли никакой пользы».

Борис Николаевич сумел не только рассчитаться с долгами отца, но и многократно приумножить семейное состояние. Причем он был довольно грамотным бизнесменом – успешно инвестировал в нарождающуюся угольную промышленность Донбасса. Ходили слухи, что не брезговал князь и тем, чтоб давать деньги в рост, что считалось недостойным дворянина занятием.

Феликс пишет о прадеде: «Он был настоящим русским барином, однако весьма заботился о крестьянах, был для них истинным благодетелем, и они платили ему искренней и неподкупной любовью».

И действительно, сам Борис Николаевич указывал в письме управляющему слободы Ракитной: «Вы должны знать мои мысли, что все богатство свое я поставлю в благоденствие моих крестьян». И назидательно добавлял: «Прозорливый помещик тогда богат, когда крестьяне в хорошем состоянии и когда они благословляют жребий свой».

И слова, надо признать, у него не расходились с делом. Он строил в своих имениях больницы для крестьян и комплектовал их знающими врачами. А когда в 1834–1835 годах случился неурожай, который вызвал массовый голод, князь открыл благотворительные столовые, в которых кормили до 70 тысяч человек.

Если о здоровье и благосостоянии крестьян он реально заботился, то вот образование считал не просто излишним, но вредным. Тому же управляющему в Ракитное он писал: «Я узнал, что некоторые из моих подданных отдают своих детей церковникам для научения грамоте. Знаю из опытов, что крестьянину грамота не приносит сущей пользы, ибо мы видим часто людей неграмотных, кои будучи выбраны своим обществом в сельские атаманы, есаулы и прочие громадские должности, своей честностью и бескорыстным поведением и благоразумием снискали общую к себе любовь и уважение; а так называемые письменные были самыми негодными людьми и делали самое большое зло обществу и самим себе, и потому-то желаю, чтобы мои подданные передавали своим детям одни только правила доброй нравственности и знание всех отраслей землепашества, которое в крестьянском быту составляет единственное богатство и благосостояние, а не пустую и бесполезную грамоту».

Заметим, что в годы правления Александра I и Николая I в русском обществе и непосредственно во властных кабинетах бурно обсуждались разные проекты освобождения крестьян от крепостной зависимости. Но чаще всего их создателям предъявляли убийственный аргумент: как сможет распорядиться своей свободой неграмотный крестьянин? И вполне лицемерно утверждалось, что под «отеческим» присмотром помещиков крестьяне, мол, постепенно будут получать образование и таким образом со временем станут пригодны для ответственного и добропорядочного образа жизни на воле.

Однако на примере Бориса Юсупова прекрасно видно, что в реальности этого не происходило. И когда при Александре II откладывать решение вопроса стало невозможно, крестьяне в большинстве своем по-прежнему оставались неграмотными. И в принципе не считали себя с дворянами одним народом. Все это, конечно, аукнулось в 1917‐м. Но князь Борис кем-кем, а прозорливым человеком точно не был.

Не был он, похоже, и счастливым человеком. В 1815 году князь женился. И, видимо, по любви. Его избранницей стала двадцатилетняя Прасковья Щербатова. Она была очаровательна и обладала добрым нравом. Но брак их был недолог – в 1820‐м княгиня скончалась во время родов. Младенец также не выжил. Можно себе представить трагедию мужа и отца.

Тем не менее горе не могло быть бесконечным. Известно, что в 1824‐м и 1826‐м князь Борис сватался к юным представительницам разных аристократических родов. И оба раза получал отказ. И наконец в январе 1827 года он женился на красавице Зинаиде Нарышкиной. Молодой князь был счастлив. Однако некоторые предзнаменования говорили о том, что в этом браке он вряд ли обретет душевную гармонию.

Марина Яковлева в работе «Важны лишь доброта и честность», посвященной князю и его супруге, пишет, какие происшествия обсуждали в свете: «23 января 1827 года вездесущий А.Я. Булгаков оповестил об этом брата: “Бореньку посадили, повезли к венцу, у почтамта вспомнили, что уехали, забывши благословение отцовское; для этого надобно было, по требованию барынь (и весьма, впрочем, справедливому), воротиться. В церкви, как стали разменивать кольца, то невеста уронила свое, и оно закатилось так далеко, что никому в голову не приходило, так что искать надобно было очень долго; уверяют, будто и не нашли, а подсунули другое, чтобы сделать конец остановке. Иные говорят, что это очень худо для невесты, другие – для жениха, а третьи, что не годится для обоих. У необыкновенного жениха должны быть необыкновенные происшествия. Все говорят, что она была очень весела, а Боренька задумчив и нахмурен”».

И отметим, что хмурился он не зря. Княгиня Зинаида была действительно очаровательна. Но очаровательна настолько, что перед ее обаянием не могли устоять личности куда более яркие, чем ее муж. В том числе и сам государь…

Впрочем, эта женщина заслуживает отдельной главы. Она была действительно незаурядной личностью, светской львицей и пережила первого своего супруга ни много ни мало на 44 года. И продолжала блистать.

Начиналась, как казалось, совместная жизнь молодых вполне счастливо. Уже в октябре 1827 года у них родился сын, которого назвали в честь деда Николаем. Но затем при родах умерла дочь. И больше детей у них не было. И тут уж дело точно не в «фамильном проклятии».

Заметим, что отношения князя Бориса с сыном, судя по переписке, были куда более теплыми и близкими, нежели у него самого с собственным отцом. Давайте вчитаемся в строки послания, которое адресовано двадцатилетнему Николаю. Они многое могут рассказать о характере самого автора.

«Милый Николай! Я был тронут, прочитав в Вашем письме о чувствах, которые Вы питаете ко мне. Будьте уверены, что у Вас нет лучшего друга, чем я. И если бы я высказал свое заветное желание, то это видеть Вас счастливым и в числе тех людей, которые обладают высокими нравственными качествами, отличаются от толпы тех, кто извиняет пороки, беспорядочность во всем, и могут лишь вызвать общее презрение.

Оставайтесь всегда, мой дорогой друг, благородным человеком, свято выполняйте свои обязанности. Будьте человеком, поведение которого и вся деятельность могли бы приводить только к хорошему – и Вы будете утешением и гордостью своих родителей. Я очень доволен тем, как серьезно Вы относитесь к своим занятиям, чтобы сдать Ваш третий экзамен, не пренебрегаете искусством в минуты досуга.

Запомните, милый Николай: настоящие друзья очень редки, и если на жизненном пути Вы встретите одного или двоих – это много, а те, кого мы часто полагаем друзьями, – льстецы, которых следует избегать. На первых порах, кроме меня и Вашей Матушки, которые пекутся о Вашем счастье, пусть скрипка и кисть станут Вашими друзьями – эти не предадут.

Но достаточно философии и рассуждений. С нетерпением ожидаю нескольких образцов Ваших музыкальных произведений и покажу их только дамам, они будут, я думаю, снисходительны…

Обнимаю Вас столь же нежно, как и люблю.

Борис Юсупов».

Людей нашего века, конечно, удивляет это «Вы» по отношению к собственному сыну. Но это была общая норма в дворянских семьях той поры. Однако сквозь эту официальность мы ощущаем и искреннюю любовь князя к сыну, и желание своими советами как-то защитить его от той боли, которую может принести предательство друзей. Согласитесь, что вряд ли он делал бы на этом акцент, если бы сам не испытал подобное.

И мы видим сквозь строки характер ранимый, но достаточно твердый, а главное – это человек, который явно стремится быть честным и порядочным в мире, который не особенно ценит эти качества. И мысли, высказываемые князем, никак не характеризуют его как примитивного и банального человека, каким является нам его образ в письмах тогдашних светских сплетников.

В 1837 году князь окончательно уволился со службы. Впрочем, сын его Николай отмечает: «Такой человек не мог однако же оставаться в удалении от деятельности, и в 1839 году, исполняя обязанности гофмейстера при Высочайшем дворе, присутствовал и в Опекунском совете в звании почетного опекуна, заведуя опекою вдов, сирот и питомцев Воспитательного дома в Санкт-Петербурге. В том же году Петербургское дворянство избрало его уездным своим Предводителем, а Царскосельское дворянство своим представителем в Петербурге».

Показательно, что увольнение князя со службы совпало с новосельем – в том же 1837 году Борис Юсупов устроил торжества по поводу окончания ремонта и переоборудования новой фамильной резиденции в Санкт-Петербурге – роскошного дворца на Мойке.

Это здание было приобретено еще Николаем Борисовичем в 1830‐м, за год до смерти. Обошелся ему дворец весьма недешево – князь заплатил его хозяйке Александре Браницкой, которая была, между прочим, сестрой его жены Татьяны Васильевны, двести пятьдесят тысяч рублей.

Дворец был построен в 70‐х годах XVIII века известным архитектором Валлен-Деламотом для графа Андрея Шувалова. И первоначально был гораздо меньших, нежели ныне, размеров. Без изменений сохранились лишь парадный двор с колоннадой и тремя воротами, а также Садовый павильон, находящийся в глубине территории усадьбы. Все прочее – результат архитектурно-строительной активности Юсуповых.

Активные работы по преображению здания начались сразу после смерти старого князя. Их курировал известный петербургский архитектор, один из признанных мастеров позднего классицизма Андрей Михайлов. Здание было надстроено, оно обзавелось пристройками и павильонами.

Усадьба располагается на двух гектарах земли от реки Мойки до Офицерской улицы. Это, конечно, не Архангельское, с его просторами и перспективами, но довольно обширный по петербургским меркам пейзажный парк здесь тоже есть. И в нем – тоже мраморные скульптуры, беседки, скамейки, зовущие к созерцанию прекрасного. При всей несхожести отца и сына князь Борис, конечно, тонко чувствовал и рукотворную, и природную красоту.

В феврале 1837 года по поводу новоселья Юсуповых здесь был устроен грандиозный бал. Его описание оставила Мария Каменская, представительница древнего рода Толстых, которая была в числе приглашенных: «Войдя в швейцарскую, которая была превращена в какой-то волшебный сад, мы поднялись по обитой сукном лестнице, по обеим сторонам которой, на каждой ступеньке, стояло по лакею в каких-то необыкновенно богатых ливреях. Бал уже начался. В бальной зале гремела музыка».

Этот бал стал началом блестящей традиции – вплоть до первых лет прошлого столетия хозяева устраивали здесь впечатляющие празднества.

Перестройка дворца, разумеется, продолжалась и после официального новоселья. В 1840‐х годах часть интерьеров подверглась серьезным изменениям. И они поражали воображение. Новые гостиные описал поэт и драматург Борис Федоров: «Зала фонтанов напоминала одну из зал Бахчисарайского дворца, где путешественники слушают журчание фонтана, воспетого Пушкиным. Там же и княгиня Зинаида Ивановна Юсупова во время своего путешествия начертала на стене несколько стихов из поэмы Пушкина, и вот Бахчисарайский фонтан как будто волшебною силой перенесен в ее чертоги».

Но наслаждаться всеми этими красотами самому Борису Николаевичу суждено было уже недолго. Вот как описывает последние дни князя его сын Николай: «По воле императора Николая I, помнившего его труды по званию Мануфактурного совета и Комиссии о ремесленниках, летом 1849 года князь Борис Николаевич был назначен главным директором выставки промышленных произведений в Санкт-Петербурге. Срок определенного времени для открытия выставки был короток и должно было в одно время озаботиться и приготовлением места для выставки, и всеми распоряжениями по ее размещению и открытию. Желая ускорить труды, князь Борис Николаевич проводил целые дни в обширных залах, загроможденных вносимыми предметами, и среди толпы работников, отдавая приказания по всем частям выставки. Здоровье его, уже расстроенное припадком холеры, не могло на этот раз вынести утомления, при быстрых переменах сырости и холода. Невзирая на зловещие признаки болезни, князь не переставал распоряжаться работами до окончания выставки, и жертва своего усердия, подвергся тифозной горячке, преждевременно похитившей его у отечества».