Обосновавшись в Москве, Николай Борисович первые годы, пока не приобрел Архангельское, жил в родовом гнезде Юсуповых в Большом Харитоньевском переулке. Особняк был пожалован императором Петром II еще князю Григорию Дмитриевичу за верную службу.

Николай Борисович заранее планировал свои будущие «покой и волю». Разумеется, он должен был иметь возможность наслаждаться различными искусствами, не покидая своей резиденции. И он озаботился найти людей, которые могли бы ему эти наслаждения обеспечить.

Очень характерно его письмо управляющему Ивану Щедрину, датированное еще январем 1800 года. Князь писал:

«В Московскую мою домовую канцелярию. Потребно набрать из великороссийских моих вотчин мальчиков 30 человек и из оных отдать в учение инструментальной музыке 24, а достальных по способности в другие науки употребить. Брать же оных, во‐первых, если найдутся из сирот и бедных, а потом и от семей от 15 и не свыше 20 лет холостых, однако ж с тем подтверждением, чтоб были здоровы и безувечны. А из которых вотчин какой счет брать, в особом при сем регистре означено, в согласность которого канцелярии иметь во все вотчины повеления свои разослать. По присылке мальчиков подтвердить, дабы оные без дальнейшего промедления… присылать в Московский мой дом».

Разумеется, приказ князя был исполнен. Мальчиков свезли в Москву и разместили непосредственно в «Большом доме». И к 1808 году, когда князь возвратился из-за границы, его встретил собственный оркестр из 25 музыкантов. Репертуар, которым успели овладеть молодые виртуозы, был довольно разнообразен. В нем были не только вальсы и менуэты, но даже четыре симфонии. Исполняли они творения Моцарта, Гайдна и других известных композиторов.

Разумеется, княжеские крепостные после соответствующего обучения становились не только музыкантами, но и художниками, скульпторами, мастерами различных ремесел.

В 1806 году на территории его московской усадьбы было по велению князя возведено новое здание в изысканном арабо-мавританском стиле, которое получило название Татарский домик.

Валентина Иванова в «Другом Юсупове» рисует впечатляющую картину подлинно «барского» образа жизни князя в Москве. Исследовательница пишет: «Что касается собственно “Большого Каменного дома”, то он жил своей замкнутой, скрытой от посторонних глаз жизнью, выстраиваемой в рамках устоявшегося десятилетиями домового уклада. Ежедневно рано утром из ворот дома выезжал обоз с водовозными бочками и направлялся в дворцовое село Преображенское за чистой родниковой водой, которая отпускалась по предъявлению покупного годового билета стоимостью в 2 рубля 30 коп. Преображенская вода предназначалась исключительно для барских нужд (питья, приготовления пищи, умывания, стирки белья и пр.). Дворовые пользовались колодезной и речной водой.

<…> С восходом солнца тишину спящего дома оглашали звуки птичьего концерта: канарейки, чижи, синицы, “переклётки”, соловьи, говорящие попугаи, ученые вороны – все это многочисленное племя пернатых обитало в простых и позолоченных клетках, расставленных и развешенных по всему дому. По строгому указанию князя за “господскими птичками” присматривал татарин Мамбек, он же ежемесячно покупал для них на базаре “пшенные крупы”. В доме жила обезьяна – предмет особого внимания, гордости и заботы Юсупова. Каждый раз, покидая Москву, он наказывал управителю регулярно сообщать ему об ее здоровье, что доставляло И. М. Щедрину немало хлопот. В одном из доношений от 14 апреля 1810 г. управитель с беспокойством сообщал князю в Париж о том, что “птицы живы, но обезьяна, кажется, нездорова и делаются припадки, однако ж теперь вроде стала повеселее…”.

По рекомендации врачей обезьяну, чтобы не простудить, “для освежения вместо купания” опрыскивали особой лечебной водой, которую специально покупали для этой цели на рынке. Для опрыскивания птиц использовали ведро белого вина».

Но только на просторах Архангельского Николай Борисович смог реализовать свои самые смелые фантазии. В том числе и в своем пристрастии к экзотическим животным. Феликс Юсупов пишет: «В зоологическом саду – редкостные животные, выписанные князем из-за границы. Государыня Екатерина подарила ему целое семейство тибетских верблюдов. Когда везли их из Царского в Архангельское, особый курьер ежедневно сообщал князю о состоянии их здоровья».

Изначально имение Архангельское именовалось Уполозы и под этим названием впервые упоминается еще в документах времен Ивана Грозного. Тогда это было небольшое село с деревянным храмом Михаила Архангела. От храма и позднейшее название – Архангельское. Это имя закрепляется за селом в 60‐х годах XVII века, когда по повелению тогдашних владельцев на месте деревянной церкви возводят каменную, в которой и по сей день, вот уже пятый век, идут службы.

Следующий значимый этап в истории Архангельского – начало XVIII века, когда оно перешло во владение князю Дмитрию Михайловичу Голицыну. Вспомним его роль в попытке ограничить самодержавие при восхождении на престол Анны Иоанновны и его печальную участь в годы ее правления. Он любил это место. Видимо, оно изначально обладало некой притягательностью. И именно Голицын начал преображать его, превращать его в пространство, организованное в соответствии с эстетическими идеалами века.

Дмитрий Михайлович построил новый двухэтажный дом и велел разбить сад. Впрочем, реализовать свои замыслы в полной мере он не успел. После его ареста имение было конфисковано в пользу казны.

Когда через несколько лет власть сменилась и императрицей стала Елизавета Петровна, она возвратила Архангельское наследнику опального князя – Алексею Дмитриевичу. Но лишь его сын, тайный советник, сенатор Николай Голицын превратил Архангельское в объект, не побоимся этого слова, вожделения князя Юсупова.

В 1780 году в Париже был приобретен проект дома, созданный архитектором Жаном-Жакобом Герном, который уже русскими зодчими был удачно «привязан» к местности. Вокруг него был разбит большой парк. Но все свои замыслы князь реализовать не сумел – закончились деньги. После выхода в отставку в 1798 году этот вельможа, не обладавший деловыми качествами Юсупова, не сумел организовать бизнес-процессы, которые обеспечили бы его ресурсами. В результате, когда в 1809 году он скончался, вдове пришлось расстаться с имением.

Николай Борисович выкупил его вместе со всеми долгами, которые обременяли эту недвижимость, за 245 тысяч рублей ассигнациями. И немедленно начал преобразовывать имение в соответствии со своими изысканными вкусами.

А замысел его, конечно, был более чем амбициозным – он хотел не просто создать пространство, в котором все радовало бы глаз, его целью было превратить имение в «мусейон», наполненный произведениями живописи и скульптуры, с богатой библиотекой. Юсупов писал управляющему: «Как Архангельское не есть доходная деревня, а расходная и для веселья, а не для прибыли, то стараться то заводить, что редко, и чтобы все было лучше, нежели у других».

Однако буквально через два года после приобретения Архангельского разразилась «гроза Двенадцатого года». Князь возглавил Московский комитет по обеспечению русской армии продовольствием. Но толком развернуть работу этот орган не успел. Кутузов принял решение о сдаче первопрестольной Наполеону. Разумеется, Юсупов покинул свою резиденцию и отправился в более отдаленное имение.

Снова обратимся к князю Феликсу: «В 1812 году князь, бросив усадьбу, сидел в Турашкине, куда отступили гонимые французом войска. Долгое время известий о своем добре не имел. По окончании войны он вернулся в Москву. Оказалось, что московский дом цел и невредим, а Архангельское в состоянье плачевном. Статуи разбиты, деревья поломаны. Увидав, что боги с богинями безносы, князь воскликнул: “Свиньи-французы заразили сифилисом весь мой Олимп!”. В доме ставни и двери были сорваны, вещи перебиты и валялись на полу вперемешку. Гибель всего того, что так любовно он собирал, потрясла князя, даже заболел он от горя».

Впрочем, Николай Борисович справился со стрессом и вскоре был вновь призван возглавить дело государственной важности – восстановление пострадавших от французов строений Московского Кремля. В повествовании «О роде князей Юсуповых» так рассказывается о новом его поприще: «Многое в самом Кремле представляло необходимость к возобновлению. Для сей цели князь Николай Борисович высочайше назначен был главноуправляющим экспедицией Кремлевских строений и Московскою Оружейной палатой. Ему поручено было восстановление Дворца и новое устройство Оружейной палаты, драгоценного хранилища отечественных воспоминаний».

То есть князю пришлось возглавлять два важнейших, наиболее значимых музея России – Эрмитаж и Оружейную палату. С новой непростой задачей он, несмотря на возраст (ему было уже за шестьдесят), блестяще справился. И тот же источник нам сообщает: «Известия о быстром восстановлении Москвы, возродившейся как Феникс из пепла, изумляли Европу и привлекали в Москву многих из иностранных принцев. Во время пребывания в Москве с 1816 года наследного Саксонского принца Карла, князь Николай Борисович принял его с таким радушием и усердием, что не только принц по возвращении из Москвы благодарил его признательным письмом, но и сама императрица Мария Федоровна свидетельствовала князю свою благодарность в самых искренних выражениях, со всей сродной ей приветливостью».

За новые труды на благо отечества князь был пожалован в августе 1816 года орденом Святого Владимира первой степени. В 1823 году Николай Борисович, при всей его склонности к частной жизни, был назначен императором членом Государственного совета – его опыт и государственный ум по-прежнему были востребованы.

А в 1826 году уже 76‐летний Юсупов вновь выполняет функции верховного маршала коронации. На этот раз при восшествии на престол Николая I. Начиналась совершенно новая эпоха. На пороге ее прогремели залпы на Сенатской площади – восстание декабристов было уже не «затейкой верховников», а результатом заговора дворян, которые стремились не просто ограничить самодержавие, но радикально изменить систему правления в России.

Юсупов не только из-за возраста был далек от подобных устремлений. В конце концов, графа Николая Мордвинова, который был лишь на четыре года моложе князя, декабристы ценили и уважали. «Мордвинов заключает в себе одном всю русскую оппозицию», – писал о нем Пушкин. А о князе Юсупове, как мы помним, он писал совсем другое. Николай Борисович был в полном смысле просвещенный крепостник.

Он не был деспотом для своих крестьян, но отказываться от тех широчайших возможностей для реализации своих представлений о прекрасном, которые предоставляла система, существовавшая в России, ему, конечно, и в голову не приходило.

Валентина Иванова в «Другом Юсупове» пишет: «По отношению к своим подданным князь был взыскателен, неукоснительно суров, но справедлив. Не прощал крестьянам недоимок, но погорельцам, а в неурожайные годы и неимущим, оказывал помощь в виде временного освобождения от уплаты оброка, “выдачи ссуд в хлебе”, снабжения “лесом на построение изб”, предоставления “в натуре ссуды в яровых семенах” и лошадей на период посевной, выделения средств на лечение больных и приобретения для них лекарства. Однако провинившихся крестьян строго наказывал и меры наказания применял самые разные.

Для приведения в чувство и состояние остепенения не в меру разгулявшихся холостых “шалунов” приказывал сажать под замок, искать для них невест и женить. Крестьян, замеченных в краже барского или крестьянского имущества, подвергали телесным наказаниям, а затем вместе с семьями отправляли в другие вотчины. Находившихся “в бегах” или пытавшихся бежать после их поимки отдавали под суд, подвергали телесным наказаниям, отправляли на тяжелые работы в Ракитную или Астрахань.

Применялись штрафные санкции и по отношению к тем, кто самовольно занимался порубкой леса или покосами в барских угодьях, “за пьянство и потерянную, едучи из Москвы, собственную свою шапку”, “за драку с женою и тещей”, за навет на родственников или соседей, “за ослушание и за дерзкие слова приказчику”, за “неявившиеся (пропавшие. – В. И.) в дороге сено и разный хлеб” и пр. Самым тяжелым видом наказания была отдача в рекруты».

Но при этой непреклонной строгости к «шалунам» князь помогал не только своим нуждающимся крестьянам, но и множеству лиц самого разного чина и звания, которые оказывали ему некие услуги. Если они или их родственники оказывались в стесненных обстоятельствах, они вполне могли рассчитывать на поддержку князя.

В приходно-расходных книгах его московской домовой канцелярии имелся раздел под названием «пансионеры». В эту категорию входили люди, получавшие от Юсупова ежегодные денежные пособия, а то и жившие на полном его обеспечении.

«Он пышно потухал восьмидесяти лет, окруженный мраморной, рисованной и живой красотой», – так описал последние годы князя Александр Герцен.

Скончался старый князь 15 мая 1831 года во время эпидемии холеры в своем московском доме «у Харитонья». Камергер Александр Булгаков в одном из писем так описывал последние часы Николая Борисовича: «Единственно, чем теперь занята Москва, это смерть князя Юсупова. Во вторник еще он был совсем здоров, поужинал с большим аппетитом, съел много персиков, винограда и дыни. Ночью жаловался на боли в желудке. Люди, боясь как бы это не холера, послали за доктором. Затем появилась рвота. Люди, видя, что доктора в большом страхе, послали за священником, которого держали спрятанным рядом с комнатой больного, когда больному предложили исполнить свой долг церкви, он с радостью согласился и его исповедовали и причастили. После этого он почувствовал себя еще хуже, и к 6 часам утра его уже не стало».

И если Пушкин, как все мы помним, «памятник себе воздвиг нерукотворный», то князь Юсупов – абсолютно рукотворный – это, несомненно, Архангельское и есть.

Впрочем, однажды своеобразие князя чуть не стало причиной гибели этого памятника. Феликс Юсупов так писал об этом ярко характеризующем предка эпизоде: «Колоссальное состояние позволяло любую прихоть, и тут он тратил без оглядки. Зато в быту был странно скуп, а скупой платит дважды. Экономя на дровах, он велел топить опилками. В один прекрасный день вспыхнул пожар. Дом загорелся и выгорел изнутри целиком. Один из московских его приятелей писал в письме: “А на Москве такие вести: дворец в Архангельском сгорел по милости старого князя. Сей из скупости приказал топить опилками вместо дров. А это верный пожар. Погибла вся библиотека и живописи немало. Спасая от огня картины с книгами, кидали их прямо из окон. Знаменитой скульптуре Кановы ‘Амур и Психея’ отбили руки и ноги. Бедняга Юсупов!”»

Когда последствия этой катастрофы были успешно устранены, князь продолжил созидать свой «парадиз». В чем же секрет очарования этого места? Лучше всего об этом сказал Феликс. Уже в эмиграции, сочиняя свои мемуары и описывая место, с которым были связаны многие прекрасные воспоминания его детства и юности, князь писал: «Повидал я немало дворцов и особняков, видел и пышней, и роскошней. Но гармоничнее – никогда. Нигде искусство не сочеталось так счастливо с природою».

И никак не скажешь, что Феликс пристрастен. Напротив, его взгляд вполне объективен. Так и есть, по сей день. Архитектурно-ландшафтная гармония, несмотря на смену эпох и общественно-исторических формаций, завораживает любого, кто здесь оказывается.

Не остался равнодушен к этим красотам и сам Лев Троцкий. Создатель Красной армии поселился здесь, уже, разумеется, после революции, после того, как хозяева дворца были вынуждены его покинуть. Когда советское правительство перебралось в Москву, нарком одним из мест обитания избрал бывшую княжескую усадьбу.

Согласно местным легендам, Троцкий даже познакомился с одним из призраков Архангельского. Да-да, в поместьях с такой богатой историей нередко есть предания о бесплотных обитателях. Феликс так писал о том, с кем довелось познакомиться Льву Давидовичу: «Главным управляющим служил у князя француз, некто Дерусси. Барину он подчинялся во всем, но с крестьянами был жесток до крайности. Те ненавидели его и однажды вечером столкнули с крыши, а труп выбросили в реку. Виновников схватили. Им дали по пятнадцать ударов кнутом. Потом им вырвали ноздри и выжгли на лбу клеймо “убивец”. После всего заковали и сослали в Сибирь».

По поводу этого Дерусси существуют разные версии. Помимо той, что изложена Феликсом, есть и та, что обвиняет в убийстве француза не крестьян, а русских зодчих, занимавшихся отделочными работами в Овальном зале дворца. Будто бы там они и столкнули со строительных лесов придирчивого управляющего.

Рассказывают, что с тех пор его призрак можно встретить в парке. Впрочем, он не проявляет агрессии, а просто вздыхает. Активизируется он, по слухам, когда начинаются какие-нибудь строительные работы. Это, конечно, очень древний сюжет – при возведении чего-нибудь вековечного принести человеческую жертву. В истории Архангельского эту роль сыграл, согласно легенде, несчастный француз.

Овальный зал, при строительстве которого Дерусси якобы и погиб, – это композиционный центр дворца. Мощные колонны поддерживают хоры, над которыми в купольном пространстве парят «Зефир и Психея» – так называется живописное творение Николя де Куртейля, украшающее плафон и создающее и в самом деле очень воздушную и легкую атмосферу.

В теплое время года двери Овального зала раскрывались в сад, и пространство дворца органично сливалось с пленительным ландшафтом. Таков и был замысел князя – создать пространство созерцания прекрасного, где произведения искусства сливаются с природными красотами.

По сторонам от Овального зала располагаются парадные покои, в которых размещалась богатая коллекция живописных работ. Гордостью Юсуповых была обширная библиотека, в которой имелись подлинно уникальные книги.

Феликс Юсупов вспоминает: «В детстве я боялся подойти к библиотеке, потому что в ней сидела за столом заводная кукла в костюме и с лицом Жан Жака Руссо. Заведешь – движется».

Перед дворцом – верхняя терраса. На ее балюстраде расставлены мраморные вазы. С ее высоты открывается захватывающий вид на нижнюю террасу и большой партер.

И террасы, и лестницы украшены многочисленными скульптурами. Прогуливаясь здесь, князь мог мысленно общаться с мраморными героями, императорами и полководцами Античности. В парковом пространстве также «поселились» прекрасные скульптуры. Они именно «живут» в нем, настолько органично статуи там расположены. Многие были созданы в московских мастерских Кампиони, а также в петербургской – братьев Трискорни, из мрамора, который по заказу Юсупова доставлялся из итальянской Каррары.

Обрела достойное место среди красот и диковинок Архангельского и статуя Екатерины Великой. Феликс пишет про дань, отданную ей Николаем Борисовичем: «В парке в честь боготворимой государыни воздвиг храм с надписью “Dea Caterina” на фронтоне. Внутри на пьедестале высилась бронзовая статуя императрицы в образе Минервы. Перед статуей стоял треножник, на нем – курильница с пахучими смолами и травами. В глубине на стене прочитывалось итальянское: “Tu cui concede il cielo e dietti il fato voler il giusto e poter cio che vuoi”. То есть: “Ты волею неба жаждешь правосудия, ты волею судьбы творишь его”».

Николай Борисович, рассматривая Архангельское исключительно как место, где все должно способствовать эстетическим наслаждениям, запретил здесь какие-либо сельскохозяйственные работы, но зато открыл три фабрики.

Феликс пишет: «Близ парка поставил князь две фабрики – фарфора и хрусталя. Выписал мастеров, художников, материалы севрской мануфактуры. Все изделия фабрик дарил друзьям и почетным гостям. Вещи с клеймом “Архангельское 1828–1830” нынче на вес золота». Расскажем об этих затеях князя чуть подробнее.

Разумеется, возглавляя дворцовые стекольный и фарфоровый заводы, князь досконально вник в соответствующие процессы и захотел создать собственные образцовые производства. Хрустальный завод появился в Архангельском еще в 1814 году. Специально обученные мастера занимались здесь гранением, шлифовкой, полировкой привозных заготовок. Изделия создавались по образцам, которые присылал сам князь. В основном все эти графины «водошные», бокалы, чаши под варенье и много другое производилось для нужд самого владельца. Впрочем, уже в 1825 году предприятие было признано убыточным и вскоре закрыто.

А вот фарфоровое производство было куда ближе сердцу Юсупова. Здесь можно было поставить перед своими мастерами цель создать подлинные шедевры. Фарфоровое «белье» закупалось на Севрской мануфактуре, заводах Мейсена, Парижа и Вены. Крепостные художники расписывали посуду в соответствии со вкусами хозяина. Часто на юсуповском фарфоре можно увидеть цветочные букеты, гирлянды из листьев, трав и цветов.

В качестве образцов для рисунков использовались изделия Венского и Севрского заводов, альбомы гравюр. Кроме того, обширная живописная коллекция князя также служила источником сюжетов.

Самые известные произведения фарфорового заведения Юсупова относятся к 1820‐м годам. Среди них прославленные Аракчеевский сервиз, серия тарелок с видами села Грузина, а также небольшие сервизы дежене (для завтраков) на одну-две персоны, преподнесенные в 1826 году императору Николаю I и членам царской семьи. После кончины Николая Борисовича это производство было закрыто его сыном Борисом как не приносящее дохода.

А вот фаянсовая фабрика в Архангельском была вполне прибыльной. Общепризнано, что качество фаянса, а также методы декорирования, там применявшиеся, ставят ее на уровень ведущих производств того времени.

Но, несомненно, самой оригинальной из всех художественных затей князя стал Театр Гонзаги. Курируя театры по высочайшему повелению, Николай Борисович не мог, конечно, не создать у себя актерскую труппу из крепостных. Театральные пространства он оборудовал и в старом доме «у Харитонья», и в приобретенном им «доме Позднякова» у Никитских ворот, и, конечно, в Архангельском. Но Театр Гонзаги – это нечто совершенно особенное.

Итальянский художник Пьетро ди Готтардо Гонзага (1751–1831) был приглашен в Россию по рекомендации Юсупова. Князь познакомился с его творчеством в период, когда был посланником при дворе сардинского короля.

Гонзага был знаменитым мастером, немало лет проработал в миланском театре Ла Скала, который, собственно, и открылся в 1778 году постановкой в его декорациях. Это была опера Антонио Сальери (да-да, того самого) «Признанная Европа». Но художник создавал декорации для театров самых разных итальянских городов – Генуи, Пармы, Рима, Мантуи, Монцы, Венеции.

В 1792 году Гонзага приезжает в Россию, где и остается навсегда. Он создавал декорации для спектаклей Эрмитажного, Большого Каменного, Деревянного и Малого театров в Петербурге, Петровского (Медокса) в Москве, дворцовых театров Гатчины и Павловска. Он также был автором декоративных монументальных росписей в Павловске, эскизов оформления придворных празднеств и церемоний.

Его работы вызывали заслуженное восхищение публики. Вот что, например, писал известный литератор и театрал Жихарев об оформлении оперы «Князь-невидимка»: «Великолепие декораций, быстрота их перемен, пышность костюмов, внезапность переодеваний изумительны… В первый раз в жизни мне удалось видеть такой диковинный богатый спектакль, в котором чего хочешь, того и просишь. Декорации большей части кисти Корсини и Гонзага. Это – настоящие чародеи, машинист не отстал от них… видите вы слона, который ходит по сцене как живой, поворачивает глазами и действует хоботом…».

Один из своих шедевров художник создал в Павловском парке в 1814 году к прибытию победоносной русской гвардии из Парижа, после похода, увенчавшегося разгромом и свержением Наполеона. Он оформил фон для представления, которое было посвящено встрече воинов.

Сергей Глинка, издатель «Русского вестника», прекрасно описал удивительный эффект, которого умел добиваться Гонзага: «Я прошел за Розовый павильон и увидел прекрасную деревню с церковью, господским домом и сельским трактиром. Я видел высокие крестьянские избы, видел светлицы с теремами и расписными окнами, видел между ними плетни и заборы, за которыми зеленеют гряды и садики. В разных местах показываются кучи соломы, скирды сена и проч. и проч. – только людей что-то не видно было; может быть, думал я, они на работе!.. Уверенный в существенности того, что мне представлялось, шел я далее и далее вперед. Но вдруг в глазах моих начало делаться какое-то странное изменение: казалось, что какая-то невидимая завеса спускалась на все предметы и поглощала их от взора. Чем ближе я подходил, тем более исчезало очарование. Все, что видно было выдающимся вперед, поспешно отодвигалось назад, выпуклости исчезали, цветы бледнели, тени редели, оттенки сглаживались – еще несколько шагов, и я увидел натянутый холст, на котором Гонзага нарисовал деревню. Десять раз подходил я к самой декорации и не находил ничего; десять раз отступал несколько сажен назад и видел опять все!.. Наконец я рассорился со своими глазами, голова моя закружилась, и я спешил уйти из сей области очарований и волшебства»

Художник, опережая свое время, работал, как позднее импрессионисты, – добивался иллюзии реальности объема и глубины, если наблюдатель находился на определенном, точно рассчитанном расстоянии от картины.

И князь Юсупов как никто другой смог оценить гений Гонзаги – он решил дать ему возможность реализовать оный во всей полноте, создав театр, в котором декорации и были бы «действующими лицами».

Этот «авангардный» для России театр решено было построить в ходе подготовки к празднованию пятой годовщины победы над Наполеоном, которая свершилась уже на полях Европы в 1813 году.

Театр возводился на основе проекта Гонзаги. В нем все задумано с тем расчетом, чтобы зрители имели возможность с правильного ракурса наблюдать за сменой созданных художником декораций. И хотя в нем возможны театральные действа разных жанров, но прежде всего этот уникальный зал предназначен для показа именно «спектакля декораций».

Гонзага написал не менее десяти (а некоторые исследователи считают, что 12 или даже 16) их перемен. До сегодняшнего дня сохранились лишь четыре – «Храм», «Таверна», «Тюрьма», «Мраморная галерея», а также живописный занавес, продолжающий архитектуру зала.

Замысел художника, которым полностью проникся и князь, состоял в том, чтобы сотворить «музыку для глаз». Зрители должны были наслаждаться игрой оркестра и погружаться в созерцание сменяющихся перед их глазами картин.

Разумеется, обеспечивала этот эффект специально разработанная машинерия. То есть театр Гонзаги был абсолютно цельным и при этом, безусловно, экспериментальным явлением. Оставалось узнать, как воспримут это новаторство венценосные гости.

8 июня 1818 года состоялся визит в Архангельское императора Александра I и короля Пруссии Фридриха Вильгельма III. Их сопровождали и члены российской императорской фамилии, и свита короля, и представители российской аристократии. Свидетели премьеры оставили воспоминания, и они свидетельствуют о провале…

Графиня Разумовская описывает впечатление государя и прочей публики так: «Вечер был превосходный, но праздник самый плачевный… После получасовой прогулки подъезжаем к театру. Все ожидают сюрприз и точно сюрприз был полный. Переменили три раза декорацию, и весь спектакль готов. Все закусили себе губы, начиная с государя. В продолжение всего вечера была страшная несуразица. Августейшие гости не знали решительно, что им делать и куда деваться».

Только со временем гений Гонзаги и художественное чутье Николая Борисовича были оценены по заслугам. Но после смерти князя в театре представления более не проводились, а часть декораций перевезли в Петербург.

Впрочем, в 1861 году в Архангельском принимали Александра II, и император посещал театр. Однако там ставились вполне традиционные спектакли и пели оперные знаменитости. Правда, на фоне одной из знаменитых декораций.

Сегодня театр Гонзаги отреставрирован и открыт для посетителей, которые могут оценить, хотя бы отчасти, и художественный вкус, и эксцентричность Николая Борисовича Юсупова, воплотившиеся в этом удивительном здании.