Кто еще удостаивался столь восторженных строк от Александра Сергеевича Пушкина? Кого он еще со столь глубоким уважением мог назвать «счастливым человеком»? Нет больше подобных примеров.

Блестящий стихотворный портрет яркой личности – что еще скажешь? Но оказывается, современники говорили очень разное. А реакция в литературной среде на это послание «К вельможе», адресованное князю Николаю Борисовичу Юсупову, была порой крайне негативной.

Литературовед Вадим Вацуро в исследовании, посвященном этому произведению, пишет: «Стихотворение возбудило толки в обществе и очень резкую журнальную полемику. Ксенофонт Полевой свидетельствует в своих записках, что “все единогласно пожалели об унижении, какому подверг себя Пушкин. Чего желал, чего искал он? Похвалить богатство и сластолюбие? Пообедать у вельможи и насладиться беседою полумертвого, изможженного старика, недостойного своих почтенных лет? Вот в чем было недоумение и вот что возбуждало негодование”. Свидетельство это явно пристрастно: оно возникло в полемике и ради полемики и отражало мнение совершенно определенных кругов, близких к Н. Полевому, который сам был ее непосредственным и не слишком удачливым участником».

Далее Вацуро показывает, как развивалась полемика и какими скандальными слухами сопровождалась: «H. Полевой откликнулся на послание памфлетом “Утро в кабинете знатного барина”, с прозрачной фамилией “князь Беззубов”, где есть прямой намек и на Пушкина – некоего стихотворца, от имени которого князю приносят стихи; в стихах сказано было, что князь мудрец и умеет наслаждаться жизнью; что он ездил в чужие земли, чтобы взглянуть на хорошеньких женщин; что он пил кофе с Вольтером и играл в шашки “с каким-то Бомарше”. Князь говорит, что обеды, которые он давал стихотворцу, не пропали даром, и велит впредь звать его по четвергам, но при этом не слишком поощрять его, чтобы не забывался; о самих же стихах замечает: “Недурно, но что-то много, скучно читать” – и велит перевести по-французски. Этот пасквиль очень накалил атмосферу (отзвуки его появились потом и в повести Булгарина “Предок и потомки”); Юсупов жаловался московскому генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну, который сделал выговор Полевому, хотя и в очень мягких тонах; зато цензор журнала С. Н. Глинка был отрешен от должности и за него ходатайствовали Вяземский и Пушкин. Перепечатка фельетона в отдельном издании “Живописца” (1832) была запрещена Главным управлением цензуры. Между тем распространился слух, что Юсупов велел побить Полевого палками».

Ничего себе поворот сюжета, не правда ли! Современники сообщают, что сам Пушкин забавлялся тем эффектом, который возымели его стихи. И тем не менее в чем тут дело? Что спровоцировало такое возмущение? Личность ли адресата послания или что-то иное? И что, собственно, хотел сказать этими стихами Пушкин, только ли это дань уважения весьма пожилому и умудренному жизнью вельможе?

Сам литературовед отмечает, что Пушкин не мог не понимать, что он делает, когда брался за перо. Вацуро пишет: «Он берет в свои герои колоритнейшего представителя “фамусовской” Москвы. Дряхлеющий меценат, державший при себе триста портретов своих любовниц, владелец крепостного гарема и кордебалета, сбрасывавшего одежды по условленному знаку; крепостник, в лучших традициях XVIII столетия отправлявший на конюшню “зефиров и амуров” и защищавший распродажи их “поодиночке”; расточитель, тративший миллионы на мгновенную прихоть, и скупец, заменявший дрова опилками, от чего произошел разрушительный пожар в Архангельском, – Юсупов скорее мог бы быть персонажем сатирической повести или комедии типа “Горя от ума”».

Что же, поэт всего этого не замечает в своем герое? Почему же, Пушкин, разумеется, вполне обо всем этом осведомлен. И все-таки фактически воспевает князя. Парадокс? Нет, любил он старика не за это.

Конечно, прежде всего он любил князя как совсем не чужого ему с детства человека. Семейство Пушкиных в 1801–1803 гг. квартировало в одном из принадлежавших Юсупову домов. Вполне возможно, что у Александра Сергеевича были еще детские впечатления о «вельможе». И после он бывал гостем в его новой резиденции в Архангельском.

Но не только эти причины побудили его создать небольшой поэтический шедевр. В каком-то смысле он был программным. И направлен против другой программы, которую отстаивал главный критик стихотворения – Николай Полевой. Последний вошел в историю русской литературы как один из первых идеологов купеческого сословия и нарождающейся буржуазии. Поэтому его демократические вкусы были глубоко оскорблены апологией «барства», явленной в пушкинском творении.

Но Александр Сергеевич видел в князе Юсупове не «крепостника», а аристократа в подлинном смысле этого слова и истинного русского европейца. Несомненно, его восхищало, что тот общался на равных с властителями дум второй половины XVIII века. И сам врожденный аристократизм тоже его, несомненно, восхищал, вопреки демократическим вкусам «передовой» журналистики. Поэтому вполне можно сказать, что Николай Борисович вдохновил Пушкина на создание своеобразного эстетического манифеста.

Да, и чего уж там, вечно стесненный в средствах поэт по-хорошему завидует князю Юсупову. Вспомним, что Пушкин признавался: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Именно в состоянии покоя и воли, на склоне лет он и живописует блестящего вельможу. Впрочем, счастлив он, конечно, был не только этим. Поэт описывает удивительную жизнь своего умудренного старшего друга. И ярче, чем Пушкин, о ней, конечно, не расскажешь. Но подробней точно можно. Что мы и сделаем.

Немало места в своих воспоминаниях посвящает знаменитому прапрадеду князь Феликс Юсупов. И в этих строках явно чувствуется восхищение этой яркой личностью екатерининской и александровской эпох, которые несомненно были богаты сильными характерами и выдающимися дарованиями.

«Семи лет он был записан в лейб-гвардейский полк, в шестнадцать стал офицером», – пишет Феликс. И дальше обращается к весьма интересной характеристике предка, взятой из мемуаров его младшей современницы госпожи Яньковой, записанных ее внуком и изданных под непритязательным заглавием «Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово». На самом деле это очень ценный источник – собрание живых характеристик множества представителей высшего света.

Феликс обращает внимание на следующий фрагмент, посвященный Николаю Борисовичу: «В особенности выдвинуло молодого Юсупова вперед расположение, которым он некоторое время пользовался при императрице Екатерине. Говорят, у него была даже прекрасная картина, на которой под видом мифологических изображений Венеры и Аполлона были представлены Екатерина и он сам, смолоду весьма красивый. Эта картина была в его спальне. Император Павел знал про эту картину и при восшествии своем на престол приказал ее убрать, но моему двоюродному брату, графу Петру Степановичу Толстому, служившему при князе Николае Борисовиче, довелось не раз ее видеть».

Но этим рассказом госпожа Янькова не ограничивается, она рисует портрет неоднозначной, но во всех своих проявлениях выдающейся личности.

«Николай Борисович Юсупов был один из самых известных вельмож, когда-либо живших в Москве, один из последних старожилов екатерининского двора и вельможа в полном смысле», – как видим, тут «бабушка» абсолютно солидарна с Пушкиным.

Отмечает она характерные черты личности князя, которыми, очевидно, и поэт был очарован: «Князь Юсупов был очень приветливый и милый человек безо всякой напыщенности и глупого чванства, по которому тотчас узнаешь полувельможу, опасающегося уронить свое достоинство; с дамами отменно и изысканно вежлив. Когда, бывало, в знакомом ему доме встретится ему на лестнице какая-нибудь дама, знает ли он ее или нет, всегда низко поклонится и посторонится, чтобы дать ей пройти. Когда летом он живал у себя в Архангельском и гулял в саду, куда допускались все желающие гулять, он при встрече непременно раскланяется с дамами, а ежели увидит хотя по имени ему известных, подойдет и скажет приветливое слово. Подчиненные его очень любили, и брат Петр Степанович (граф Толстой) его всегда очень хвалил и говаривал, что с ним очень легко быть и приятно беседовать. Вдовствующая императрица Мария Феодоровна к нему была очень благосклонна и на балах всегда танцевала, то есть ходила, “польский”. При этом он снимал обыкновенно с правой руки перчатку и клал ее на два пальца (указательный и средний) и подавал их императрице, которая протянет ему тоже два пальца, и так они идут польский, а чтобы к императрице не обращаться плечом, что, разумеется, было бы непочтительно и невежливо, он как-то откинется назад и все идет боком».

Рассказывает Янькова о несметном, «легендарном» состоянии Николая Борисовича: «Он не знал на память всех своих имений, потому что у него были почти во всех губерниях и уездах, и я слыхала, что у него с лишком сорок тысяч душ крестьян. Когда у него спрашивали: “Что, князь, имеете вы имение в такой-то губернии и уезде?” – он отвечал: “Не знаю, надо справиться в памятной книжке”. Ему приносили памятную книжку, в которой по губерниям и уездам были записаны все его имения, он справлялся, и почти всегда оказывалось, что у него там было имение. Он был богат как по себе, так и по своей жене, которая, как все племянницы Потемкина-Таврического, имела несметное богатство. <…> По смерти князя Потемкина им досталось все его наследство, и говорят, что будто бы на долю каждой пришлось по восемнадцати миллионов, кроме недвижимых имений и движимости, стоившей многих миллионов».

Интересно, как «бабушка» описывает Юсупова как раз того периода, когда Пушкин посвятил ему свое «Послание»: «Последние годы своей жизни старичок Юсупов провел в Москве, и все его очень уважали; за обходительность он был любим, и если б он не был чересчур женолюбив, то можно было бы сказать, что он был истинно во всех отношениях примерный и добродетельный человек, но эта слабость ему много вредила во всеобщем мнении. Впрочем, за это нельзя его судить слишком строго, потому что он родился и был молод в такое время, когда почти и сплошь да рядом все вельможи так живали и, считая себе все дозволенным, не очень-то строго наблюдали за своею нравственностью, не считая даже и предосудительным, что не могли обуздать своих порочных слабостей. То, что они делали хорошего, да послужит им в искупление за их дурные увлечения».

При этом отмечается, что «вельможность» князя Юсупова проявлялась не столько в его светскости и публичной любезности, но в безукоризненной порядочности: «Вот еще прекрасная черта его характера, доказывающая благородство его души: он был в дружественных отношениях с графом Ростопчиным, но почему-то у них вышла размолвка, и они перестали некоторое время видаться. Один меняла из их общих знакомых, желая подслужиться, вздумал Юсупову говорить дурно про Ростопчина; он остановил злоязычника на первом слове: “Вот что, мой любезный, я скажу тебе: хотя мы с графом теперь и не в ладах, но я не потерплю, чтобы мне кто-либо про него злословил, и я вполне уверен, что и он тоже этого не допустит; не теряй времени даром у меня, и если хочешь бранить его, ищи себе другого места, а в моем доме его нет для злоязычников”».

Янькова искренне печалится: «Очень жаль, что не осталось писанного его дневника: много любопытного мог бы передать этот вельможа, служивший более шестидесяти лет при четырех государях, видевший три коронации, знавший стольких иностранных королей, вельмож, принцев и знаменитостей, живших в течение более полувека».

В юности князь в полной мере воспользовался возможностями, которые предоставляли фамильное состояние, а также «вольность дворянства», обретенная не без участия его отца. В 24 года он отправляется в длительное заграничное путешествие. Князь учился в Голландии в Лейденском университете, а для расширения кругозора посещал Англию, Португалию, Испанию, Францию, Италию, Австрию. Он был представлен ряду европейских монархов, дружески общался с философами – властителями дум той эпохи.

Вот как Феликс пишет об этом периоде в жизни своего предка, а заодно и об анекдотическом случае, связанном с судьбой одного из уникальных даров, им обретенных: «Находясь в Париже, князь Николай был нередко зван на вечера в Трианон и Версаль. Людовик XVI и Мария Антуанетта были с ним в дружбе. От них получил он в дар сервиз из черного севрского фарфора в цветочек, шедевр королевских мастерских, поначалу заказанный для наследника. Что сталось с сервизом, никто в семье не знал, но в 1912 году посетили меня два француза-искусствоведа, изучавших севрский фарфор. Пришлось мне заняться розысками прадедовского сервиза. Нашел я его в чулане. Более века пылился там подарок Людовика XVI».

Феликс продолжает: «Князь Николай мог похвалиться дружбой и с прусским королем Фридрихом Великим, и с австрийским императором Иосифом II. Беседовал с Вольтером, Дидро, Д’Аламбером и Бомарше. Этот последний посвятил ему оду».

Отметим, что если Пушкин посвятил стихи князю, когда тот был на склоне лет, то в молодости его почтил этой честью прославленный автор «Севильского цирюльника» и «Женитьбы Фигаро» Пьер Бомарше. И мы можем с вами легко обнаружить, что Александр Сергеевич описывал характер, сформировавшийся в том числе в результате «педагогики» Бомарше и близких ему европейских мыслителей.

Полный тезка екатерининского вельможи Николай Борисович – младший приводит в своем повествовании «О роде князей Юсуповых» буквальный перевод этого напутствия молодому русскому князю. И хотя мы не можем оценить поэтических достоинств этого небольшого стихотворения, давайте вникнем в его философское содержание, в то, к чему призывал Бомарше явно симпатичного ему собеседника из далекой страны:

«Любезный князь! Желая все обозревать, всему учиться, все узнавать, презирайте ярость волн, плывите, куда судьба ведет вас! Хорошо путешествовать, когда собирают столько плодов, странствуя по свету. Но когда, князь, вы все увидите, то убедитесь, что повсюду на земном шаре, везде, где бы вы ни бросили якорь, среди радостей или печалей, среди разных нравов, верований, противодействий, слабостей, несправедливостей, все те же проступки и те же пороки, налагающие оковы на народы; различие их заблуждений совершенно ничтожно. Князь, люди везде те же для того, кто хорошо знает их. Везде носят те же оковы, и чем внимательнее вы будете их рассматривать, тем более увидите с удивлением, что легкомыслие и глупость сильны в мире, но безрассуден тот, кто об этом печалится и возмущает свое спокойствие таким древним злом, которое ничто не переменит и ничто не исправит. Служите честно красоте, объявите тихомолком войну мужьям, но берегите вашу свободу, не забывая, что предусмотрительность – мать здоровья. Рассматривайте каждое верование, чтобы избегнуть заблуждений, подвергайте все, не горячась, наблюдению опытности. Чтите везде мужество, уважайте, но без излишнего доверия, дарования, пользующиеся известностью, а по желанию моего сердца, будьте всегда любовником науки и баловнем счастья!»

Не правда ли, это вполне законченная жизненная программа? И мы с вами, исходя из отзывов современников, можем убедиться, что именно ей князь Юсупов и следовал всю жизнь.

Но не напоминает ли вам текст Бомарше, другую программу, сформулированную, впрочем, более кратко? Конечно, это снова Пушкин! Стихотворение «Поэту»:

И самое интересное, что оно относится к тому же 1830 году, что и послание «К вельможе». А князь Юсупов, хотя и не известен нам как стихотворец, но, несомненно, он был поэтом собственной жизни – она сама и есть его произведение.

Николай Борисович ненадолго приезжает на родину, чтобы присутствовать на бракосочетании сестры с герцогом Курляндским, и вскоре вновь отправляется за границу, продолжая, по завету Бомарше, «все обозревать, всему учиться, все узнавать».

Как раз в этот период он посещает Вольтера в его доме в Фернье и производит на того самое благоприятное впечатление своей любезностью и остроумием, о чем философ не преминул сообщить императрице, состоявшей с ним в переписке. А она, польщенная тем, что один из ее подданных получил столь высокую оценку, в свою очередь отвечала: «Если вы довольны князем Юсуповым, то я должна за него засвидетельствовать, что он восхищен вашим приемом и всем, что вы говорили в то время, когда он имел удовольствие видеть вас».

И лишь в 1781 году, он, возвратясь в отечество, от частной жизни переходит к деятельности на государственном поприще. Впрочем, и тут оказались востребованы приобретенные им познания о быте и нравах зарубежных стран. Пару лет прослужив в Комиссии по коммерции, он был по высочайшему повелению отправлен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Турин ко двору сардинского короля Амедея III.

Екатерина Великая поручает князю самые непростые и деликатные задачи. Например, в Рим на встречу с папой Пием VI она просит его отправиться не в ранге посланника, а как «путешествующего кавалера Российского Двора». От него требовалось убедить понтифика возвести в сан кардинала Могилевского архиепископа Сестренцевича. Государыня считала, что тем самым католики, проживающие на территории ее империи, окажутся под управлением подконтрольного ей церковного владыки, а не какого-то неблагонадежного из числа проживающих в чужих владениях.

Затем, уже как вполне официальное лицо, князь приезжает в Венецию. В те времена она еще была независимой аристократической республикой, за влияние на которую в этот период боролись Англия и Австрия. Николай Борисович был призван наладить отношения с ее элитой.

Затем его делегировали еще и к неаполитанскому двору короля Фердинанда I. Но князь выполняет отнюдь не только дипломатические поручения. Его любовь к искусству и изысканный вкус делают его совершенно бесценным агентом по поиску для государыни различных произведений искусства и разнообразных редкостей. Например, сохранились письма, в которых она особо благодарит князя за пополнение ее коллекции камей – резных полудрагоценных камней с рельефными изображениями, представляющими собой самые разные сюжеты – от портретов до многофигурных композиций. Наиболее ценными считаются античные образцы. Екатерина тогда начала формировать ставшую впоследствии знаменитой их эрмитажную коллекцию.

Интересно, что в одном из писем императрица в конце замечает, что ни разу не упомянула про войну с Турцией, которая была в разгаре, и, казалось бы, с посланником надлежало обсуждать прежде всего эту тему. Но с князем императрица отдыхала душой от государственных забот, поскольку тот, вполне следуя наказам Бомарше, наслаждался прекрасным во всех его проявлениях, что и стало для него смыслом жизни.

По просьбе императрицы он вновь приезжает в Рим к папскому двору, но на этот раз не с политической миссией, а во имя стремления приобщиться к прекрасному. Николай Борисович сумел получить согласие папы на снятие русскими мастерами копий с фресок работы Рафаэля в Ватиканском дворце. Они были воспроизведены в Эрмитаже и стали одной из его жемчужин. Когда вы в очередной раз побываете в этом музее и посетите Лоджии Рафаэля, то, наслаждаясь их великолепием, вспомните, что обязаны вы этими возвышенными минутами тяге императрицы Екатерины к прекрасному и обходительности князя Юсупова.

Разумеется, Николай Борисович интересовался не только творениями прошлого. Он свел знакомство с самыми известными живописцами того времени – Жаном-Батистом Грёзом, Ангеликой Кауфман, Жаком Луи Давидом и другими. А выдающийся скульптор Антонио Канова и вовсе считал князя своим другом. И конечно, в те годы Юсупов активно формировал свою уникальную коллекцию самых разных произведений искусств – от живописи до ювелирных изделий.

Князь и лично, и в письмах сопровождал и направлял наследника престола Павла Петровича и его супругу великую княгиню Марию Федоровну в 1781–1782 годах во время их путешествия по Европе, которое они совершали под именами графа и графини Северных. По поручению будущего императора Николай Борисович также заказывал книги и картины в Париже и Риме для пополнения Эрмитажа.

В начале 90‐х годов XIX века князь наконец завершает свое длительное пребывание за границей и возвращается на родину. Пришла пора обзаводиться семьей и создавать фамильное гнездо.

Феликс Юсупов пишет: «В 1793 году князь Николай женился на Татьяне Васильевне Энгельгардт, одной из пяти племянниц князя Потемкина. В младенчестве она уже покоряла всех. Двенадцати лет была взята императрицей и находилась при ней неотлучно. Вскоре завоевала двор и имела множество поклонников. В то время посетила Санкт-Петербург английская красавица и оригиналка герцогиня Кингстонская, графиня Бристольская. Имелась у ней яхта с дорогими мебелями. На палубе был устроен экзотический сад, на ветвях распевали райские птицы.

В Зимнем герцогиня познакомилась с юной Татьяной и сильно к ней привязалась. Уезжая, она просила государыню отпустить Татьяну в Англию, где думала сделать ее наследницей своего огромного состояния. Государыня пересказала Татьяне просьбу. Татьяна, и сама горячо привязанная к англичанке, не захотела покинуть родину и государыню.

Двадцати четырех лет она вышла за князя Николая Юсупова. Тому было в ту пору более сорока. Поначалу все шло хорошо. Родился сын Борис».

До Юсупова Татьяна была замужем за дальним родственником – генерал-майором Михаилом Потемкиным, от которого у нее были сын и дочь. Но в браке они прожили лишь около шести лет – супруг скончался. И уже через два года после этого молодая вдова нашла новую блестящую партию.

Княгиня, как и Николай Борисович, отнюдь не была чужда прекрасному. И ей род Юсуповых обязан еще одной, ставшей легендарной коллекцией – драгоценностям.

Феликс свидетельствует: «Княгиня была дельным человеком и думала о красе ногтей. Особенно любила украшения и положила начало коллекции, впоследствии знаменитой. Купила она брильянт “Полярная звезда”, брильянты французской короны, драгоценности королевы Неаполитанской и, наконец, знаменитую “Перегрину”, жемчужину испанского короля Филиппа II, принадлежавшую, как говорят, самой Клеопатре. А другую, парную к ней, говорят, царица растворила в уксусе, желая на пиру переплюнуть Антония. В память о том князь Николай велел повторить на холсте фрески Тьеполо из венецианского палаццо Лабиа “Пир и смерть Клеопатры”».

Но семейная жизнь в традиционном смысле слова была явно не для князя. И конечно, надо учитывать, что он жил в Европе во время расцвета либертинажа – философии свободы нравов, отказа от религии и традиционных устоев. Значительная часть французской аристократии ей более или менее откровенно следовала. Достаточно сказать, что князь был современником де Сада. Скандально знаменитый маркиз был десятью годами старше князя Юсупова. И хотя за наиболее вопиющие свои выходки этот основоположник философии порока был даже приговорен к смерти (ему удалось бежать), но осуждалась лишь его демонстративность, а отнюдь не то, что он проповедовал.

Феликс так пишет о взаимоотношениях прадеда и прабабки: «Князь по-своему любил жену и оплачивал всякое новое ее приобретение. Он и сам отличался, одаривая ее. Однажды преподнес ей на именины парковые статуи и вазоны. Другой раз презентовал зверей и птиц для зверинца, им же в усадьбе устроенного. Счастье, однако, длилось недолго. С годами князь стал распутничать и жил у себя как паша в серале. Княгиня, не терпя этого, переселилась в парковый домик “Каприз”, ею построенный. Удалилась она от света и посвятила себя воспитанию сына и делам благотворительности. Мужа пережила на десять лет и умерла в 1841 году в возрасте семидесяти двух лет, сохранив до конца знаменитые свои ум и шарм».

Заметим только, что, конечно, княгиня не осталась жить отшельницей в «парковом домике». И более того, вопреки весьма свободному в отношении фактов Феликсу, исследователи утверждают, что княгиня, возможно, и вовсе не бывала в Архангельском.

Она действительно посвятила себя воспитанию сына, но это не мешало ей быть хозяйкой известного петербургского салона. В своем доме на Английской набережной она принимала известных литераторов той эпохи. А Гавриил Романович Державин даже посвятил ей стихотворение «К матери, которая сама воспитывает детей своих». Это для высшего света действительно было что-то достойное изумления и восхищения. И это небольшое произведение тоже стоит процитировать. Державин обращается к Татьяне Васильевне:

Но, разумеется, и князь отнюдь не уединился в Архангельском после возвращения из-за границы. Это имение он приобрел лишь в 1810 году. А в 1791‐м он от дипломатической карьеры переходит к трудам на поприще искусств – Юсупов назначен Екатериной Великой директором императорских театральных зрелищ. И князь взялся за дело со всей присущей ему энергией. Восемь лет он, как сказали бы в галантный век, служил Мельпомене. Это было время становления профессионального театра в России. Он немало сделал для обеспечения достойного жалованья для актеров, но и требовал от них «трудовой дисциплины». А для зрителей он придумал важное нововведение – нумерацию мест. Да, то, что мы считаем привычным и само собой разумеющимся, – результат деятельности князя.

Впрочем, государыня привлекала его к решению иных, совсем не театральных задач. Так, в 1795 году Николай Борисович по секретному высочайшему повелению вошел в состав особого Комитета «для рассмотрения произведенного в Смоленской Комиссии следствия над преступниками, прикосновенными к бывшему возмущению в Польше».

В следующем году князь в ознаменование разнообразных заслуг был пожалован орденом Святого Александра Невского.

А еще через год скончалась Екатерина Великая, государыня и многолетний его друг. Впрочем, это никак не ослабило его положения при императорском дворе, хотя Павел I отнюдь не жаловал любимцев своей матушки. Но Юсупов, как мы помним, давал будущему государю дельные экспертные советы во время путешествия по Европе. И Павел питал к нему самые добрые чувства. Он назначает князя верховным маршалом своей коронации. И в тот же день новый император жалует Николая Борисовича орденом Святого Андрея Первозванного.

Отметим, что с тех пор Юсупов еще дважды исполняет почетную роль верховного маршала коронации – при восхождении на престол Александра I и Николая I. Безупречный вкус князя и понимание самой сути церемониала были вне конкуренции.

Павла называли государем-рыцарем. И он действительно был увлечен не только средневековой эстетикой, но и духом той эпохи. Поэтому, когда к нему обратились рыцари Мальтийского ордена, изгнанные из своего средиземноморского владения войсками революционной Франции, с просьбой дать им приют и их возглавить, он с радостью согласился стать Великим магистром. И вскоре после обретения этого титула в знак особого расположения император жалует Юсупова званием Командора ордена.

В 1797 году, не оставляя театрального поприща, князь становится директором Эрмитажа. За время правления Екатерины Великой было создано весьма внушительное собрание картин: в посмертной описи имущества императрицы перечисляется 3996 произведений. Один из величайших мировых музеев начинался именно с собрания этой государыни. В его основе – коллекция произведений искусства и разнообразных редкостей, которыми она нередко любовалась в одиночестве. «У меня целый лабиринт комнат, – писала императрица одному из своих корреспондентов барону Гримму, – …всё это полно роскоши… и раз туда попадешь, то трудно оттуда уйти – столько там всего интересного и любопытного». И кому же было доверить это собрание, как не многолетнему конфиденту императрицы.

В том же году князь был назначен президентом Мануфактур-коллегии и занялся усовершенствованием работы шпалерной мануфактуры, а также фарфорового и стеклянного заводов. В ноябре 1800 года оба эти предприятия посетил император Павел, ознакомился с производственными процессами и остался весьма доволен князем. После этой инспекции Юсупов был назначен еще и министром Департамента уделов. Напомним, что он продолжал при этом курировать театральную сферу и Эрмитаж.

В марте 1801 года Павел I был убит заговорщиками. Император-рыцарь слишком раздражал тогдашнюю элиту своими оригинальными взглядами, а главное, яростным стремлением воплотить свои идеи в жизнь. Его фигура по сей день предмет споров: кто-то видит в нем благородного монарха, а кто-то – полубезумного самодура.

Павел впервые попытался ограничить крепостное право – запретил отнимать детей у родителей и разделять супругов при продаже помещиками семей крепостных, а также ограничил барщину (работу на помещика) тремя днями.

Но эти меры никак не могли понравиться дворянству. А император вдобавок попытался снова превратить его в служилое сословие. Дворян, уклоняющихся от гражданской и военной службы, он приказал предавать суду. Кроме того, он отменил привилегию, защищавшую дворян от телесных наказаний. Их снова можно было пороть. Причем не только за серьезные преступления, но и, например, за пьянство на службе.

Мы не знаем, как князь Юсупов расценивал деяния Павла и как он отнесся к его убийству. Многие современники и потомки сожалели, что столь информированный человек не оставил мемуаров. Сожалеем и мы.

Новый император Александр I ценил князя не меньше, чем отец и бабка. И в день своего восшествия на престол он наградил маршала своей коронации алмазными знаками ордена Святого апостола Андрея Первозванного.

Впрочем, при Александре Юсупов прослужил недолго. Николай Борисович – младший рассказывает: «В 1804 году князь по расстройству его здоровья был Всемилостивейше уволен от должности до выздоровления, с дозволением ехать в чужие края. Расскажем здесь происшествие, случившееся во время пребывания князя в Париже. Когда он прибыл туда и был принят при дворе Наполеона I со всем почетом, соответственным его высокому значению, Наполеон, показывая особое уважение к нему, предоставил ему право присутствовать при всех спектаклях в императорской ложе, благосклонность, которою дотоле пользовались одни владетельные особы царственного рода. В один вечер, когда князь Николай Борисович прибыл в театр, придверник ложи, предполагая ошибку, остановил его вопросом: “А вы король?” “Нет, – отвечал с достоинством Николай Борисович, – Я русский князь”. И придверник, почтительно поклонясь, отворил императорскую ложу».

Трудно судить, насколько повод ухода с государевой службы – «расстройство здоровья» – соответствовал действительности. В своем труде «Другой Юсупов» исследовательница Валентина Иванова отмечает: «Существовала и другая, неизвестная широкому кругу читателей сфера деятельности Юсупова, крупного землевладельца, хваткого предпринимателя, оборотливого “фабриканта”, расчетливого собственника колоссальной недвижимости и практичного хозяина “Большого Каменного дома” в Москве. В управлении своими многочисленными поместьями Юсупов опирался не только на традиционные для крепостнической России формы ведения хозяйства (землевладение с земельной рентой в виде барщины или натурального и денежного оброков), но и на развитие мануфактурного производства и установление прочных рыночных отношений с торговыми, финансовыми и промышленными кругами России».

Вот развитием своего более чем обширного хозяйства князь и занялся со всей присущей ему энергией. Иванова пишет: «К моменту приобретения подмосковного имения Архангельское (1810) в собственности Юсупова уже находились 55 вотчин в 15 губерниях России с населением свыше 22 тыс. человек, из которых 8 тыс. трудились на барщине, а остальные 14,5 тыс. крепостных крестьян облагались натуральным и денежным оброком. <…> Сам князь Н. Б. Юсупов в ежегодном “Объявлении” в Московское Губернское дворянское собрание о своих “оброчных и других экономических денежных доходах” писал 16 апреля 1812 г.: “На основании Высочайшего Манифеста, последовавшего сего года в 11‐й день февраля, с состоявшего за мною имения в губерниях: Московской, Тульской, Рязанской, Калужской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Володимерской, Псковской, Астраханской, Курской, Слободско-Украинской, Воронежской и Полтавской за вычетом по залогу в Государственных заемных банках я имею на сей год доходу двести тысяч рублей, с коих по табели раскладки сбора следует двадцать тысяч рублей, которые взнесены быть имеют в Московскую Казенную палату. В другие же губернии по состоянию моего имения о объявлении здесь сего взноса дано знать особо. Подлинное подписано тако: к сему объявлению князь Николай княже Борисов сын Юсупов руку приложил”».

Исследовательница дополняет эти сведения: «В “Объявление” не вошли данные о доходах, получаемых князем с астраханских рыбных ловель и по “фабрикантской сумме” (Ракитянская, Никольская, Спасская суконные мануфактуры, шерстяная фабрика в Подмосковном селе Толбине, а также Ряшковская суконная и Купавинская шелковая мануфактуры)».

Весьма показательно, что, даже пребывая во Франции и пользуясь гостеприимством, оказанным ему Наполеоном, князь, похоже, ни на день не забывал о своих российских имениях и посылал из Парижа распоряжения по поводу самых простых хозяйственных задач.

Князь писал управляющему Ракитянской канцелярии И. М. Щербакову:

«Иван Матвеевич. Я приехал в Париж и пробуду несколько недель. Прошу выполнить все, что было мною предписано. Ибо, как вам известно, точность – душа порядка…

…Если можно продать в городах просо, то сделать расчеты, чтобы перевозить наймом… Я замечаю затем, что опасаюсь, чтобы в скирдах хлеб не попортился от времени, и для того прошу посмотреть, хороши ли сверху оные скирды закрыты, риги также чтоб были отделаны, и машину, которая, надеюсь, уже из Москвы привезена и теперь на месте и в действии, и чтоб мастер, которого привезти постараюсь, дабы исправить старую молотильню, которую я видел в риге, прошу, как он будет оную ставить, чтобы слесарь старик писаревский тут был и чтобы он после мог, если что попортится, исправить…»

Согласитесь, это поразительно – собираться, возможно, в этот момент в королевскую театральную ложу и помнить при этом «старика слесаря писаревского». Это очень характерный момент для понимания личности князя.

А вот еще один совершенно потрясающий образец деловой переписки Юсупова – его послание управителю в Москву по поводу ненадлежащей ситуации в одном из имений: «Иван Щедрин. Я пишу из Ракитной… Приказчика некто Кондратович нанял почти полоумного, ничего не знает, все его обманывают, и никто не слушает. Управлял всем Сидорка, которого я отправил в Ряшки, чтобы их, приказчика и Сидорку, развели… Надобно искать в Москве человека умного и надежного и не пожалею 1000 рублей жалования, чтобы быть покойны и сохранить мужиков, ибо и их он от глупости разорил…»

«…Ради Бога, как получишь сие письмо, то… скачи ко мне как можно поскорее… Я тебя более 5‐ти дней здесь не задержу. Меня Кондратович совсем разорил, и ты себе не можешь представить, как запутаны дела и как их распутать…»

Князь регулярно объезжал свои владения. Несмотря на с годами пошатнувшееся здоровье, Николай Борисович ежегодно покрывал тысячи верст, проверяя, как справляются в разных концах страны с управлением его хозяйством местные «сидорки».

Отметим, что помимо вечной, можно сказать, классической проблемы – ухабистых летом и непролазных осенью дорог – в путешествиях по России можно было столкнуться не только с парной дорогам проблемой – дураками, но и с разбойниками. Как правило, князя сопровождал конвой, состоявший из сотни вооруженных мужиков.

В частности, для подобных поездок Николай Борисович использовал дорожную карету-дормез. Увидеть ее можно и сегодня в Архангельском. Она очень неплохо сохранилась. И осмотрев ее, легко представить себе все особенности путешествий князя по просторам России.

Сиденье в кузове легко трансформировалось в спальные места. Отсюда и термин «дормез», от французского слова dormir – спать. Вертикальные S-образные рессоры обеспечивали меньшее раскачивание кузова при движении по грунтовым дорогам. Еще одна характерная деталь: снаружи на задней стенке имеется полукруглый выступ – футляр для хранения клинкового оружия, защиты от лихих людей. Кроме того, сзади в дормезе предусмотрено место для отдыха кучера. Предполагалось, что карета может продолжать движение круглосуточно, если возничие будут сменять друг друга.

Со временем князь все больше времени проводит в Москве. Имперский Петербург его уже не манит своим блеском. Юсупов достиг высших почестей, и он сосредоточивается на своем любимом владении.

6 октября 1810 года Николай Борисович приобретает «село Архангельское с деревнями» с населением «мужска пола 350 душ, а женска 381 душа со всеми от них рожденными после 5 ревизии обоего пола детьми».