У жены моей привычка рассказывать сны, когда проснется. Я приношу ей кофе и сок и сижу на стуле перед кроватью, пока она просыпается и отодвигает волосы от лица. Вид у нее – как у всех просыпающихся, но в глазах что-то такое, словно она возвращается издалека.

– Ну, – говорю я.

– Чудно, – отвечает она. – Это было полтора сна. Приснилось, что я мальчик, мы с сестрой и ее подругой собрались удить рыбу. Только я пьяный. Представляешь? Надо же такому присниться. Я должна была везти их на рыбалку, но не могла найти ключи от машины. Потом ключи нашла – мотор не заводится. И вдруг мы уже на рыбалке, в лодке на озере. Приближается гроза, а я не могу завести мотор. Сестра с подругой только смеются. А мне страшно. И просыпаюсь. Не странно ли? Как ты это объяснишь?

– Запиши это, – сказал я и пожал плечами.

Мне нечего было сказать. Я не вижу снов. Много лет не видел. Или, может, и видел, но ничего не мог вспомнить, когда проснусь. Скажу так: я не специалист по снам – ни своим, ни чужим. Однажды Дотти рассказала мне, что перед самой нашей женитьбой у нее был сон такой, что она лаяла. Она заставила себя проснуться и увидела, что ее собачка Бинго сидит перед кроватью и смотрит на нее как-то странно. Она поняла, что лаяла во сне. «Что бы это значило? – подумала она. – Это был нехороший сон». Она записала его в свой блокнот сновидений и на этом успокоилась. Больше к нему не возвращалась. Не разгадывала своих снов. Только записывала сон, а потом, когда снился новый, тоже записывала, и все.

– Схожу-ка наверх, – сказал я. – В уборную.

– Я тоже скоро приду. Только очухаюсь немного. Хочу еще подумать об этом сне.

Я ушел; она сидела на кровати с чашкой в руке, но не пила. Сидела и думала о своем сне.

Вообще-то, мне в уборную не требовалось – на кухне я налил себе кофе и сел за стол. Был август, накатила жара, окна были открыты. Жара, да, жарко было. Убийственно. Почти весь месяц мы с женой спали в полуподвале. Ничего страшного. Отнесли туда матрасы, подушки, простыни, всё. У нас был приставной столик, лампа и пепельница. Мы смеялись. Как будто начинаем заново. Но все окна наверху были открыты, и в соседнем доме тоже настежь. Я сидел за столом, слушал нашу соседку Мэри Райс. Час был ранний, но она уже поднялась и хлопотала на кухне в ночной рубашке. Она напевала, а я пил кофе и слушал. Потом пришли на кухню ее дети. Вот что она им сказала:

– С добрым утром, дети. С добрым утром, любимые.

Это правда. Так она с ними здоровалась. Потом она сидела за столом, чему-то смеялась, и мальчик, смеясь, стукал ножками стула об пол.

– Майкл, хватит, – сказала Мэри Райс. – Доедай хлопья, милый.

Мэри Райс отправила их одеваться к школе. Напевая, она очищала тарелку. Я слушал и, слушая, думал, что я богач. У меня жена, которая видит сны каждую ночь, лежит со мной рядом, пока не уснет, и тогда, каждую ночь, отправляется куда-то далеко, в какой-то красочный сон. Иногда ей снятся кони, погода, люди, а иногда у нее даже меняется пол во сне. Я не огорчаюсь, что сам лишен этого. Если мне хотелось жизни в сновидениях, я мог раздумывать о ее снах. В общем и целом я считал, что мне повезло в жизни.

Я подошел к окну посмотреть, как соседские дети выйдут из дому и отправятся в школу. Увидел, как Мэри Райс поцеловала каждого, и услышал: «До свидания, детки». Потом она закрыла сетчатую дверь, постояла, глядя, как они идут по улице, потом повернулась и ушла в дом.

Я знал ее привычки. Теперь она несколько часов поспит – придя с работы в шестом часу утра, она не ложилась. Соседская девушка Розмари Бандел, присматривавшая за ее детьми, дождавшись ее, уходила к себе, в дом напротив. И остаток ночи у Мэри Райс горел свет. Когда окна у нее были открыты, как сейчас, я слышал фортепьянную музыку, а однажды услышал, как Александр Скурби читает «Большие надежды»[75].

Иногда, если не спалось – жена лежала рядом и смотрела свои сны, – я вставал с постели, шел наверх, садился за стол и слушал соседкину музыку или художественное чтение, смотрел, как она проходит за занавеской или стоит у окна. Иногда там звонил телефон – в ранний неурочный час, – но она неизменно брала трубку после третьего звонка.

Звали ее детей, как выяснилось, Майкл и Сьюзен. На мой взгляд, они ничем не отличались от других окрестных детей, но, когда я видел их, думалось: повезло вам, ребята, у вас мама певунья. И не нужен вам отец. Однажды они подошли к нашей двери, предложили купить банное мыло, а в другой раз попытались продать семена. У нас сада нет – какое там, что тут у нас может вырасти, – но я все равно купил, черт с ними. А в канун Дня Всех Святых они приходили к двери – всегда с нянькой, мать, конечно, на работе, – я давал им шоколадки и кивал Розмари Бандел.

Мы с женой жили в этом районе дольше всех. Видели почти всех, кто селился здесь и уезжал. Мэри Райс с мужем и детьми приехала три года назад. Муж работал в телефонной компании линейным монтером и первое время уходил на работу в семь утра и возвращался в пять часов вечера. Потом перестал приходить в пять. Приходил позже или совсем не приходил. Моя жена тоже это заметила.

– Три дня уже не видела его в доме, – сказала она.

– И я не видел, – сказал я. – Утром на днях я слышал там громкие голоса и детский плач.

Потом на рынке соседка Мэри Райс по другую сторону сказала, что Мэри с мужем разошлись.

– Уехал от нее и от детей, – сказала соседка. – Паразит.

Потом, довольно скоро, нуждаясь в средствах, поскольку муж уволился с работы и уехал, Мэри Райс пошла работать в ресторан, подавала коктейли и со временем привыкла не ложиться всю ночь и слушать музыку или художественное чтение. И петь иногда или напевать без слов. Та же соседка сказала, что она записалась на два заочных курса в университете. Выстраивает себе новую жизнь, сказала эта женщина, – не только для себя новую, но и для детей.

Приближалась зима, и я решил вставить вторые рамы. Когда я стоял снаружи на лестнице, из дому выскочили соседские ребята, Майкл и Сьюзен, с собакой; сетчатая дверь захлопнулась за ними с громким стуком. В куртках они побежали по тротуару, пиная кучки листьев.

К двери подошла Мэри Райс и смотрела им вслед. Потом посмотрела на меня.

– Привет, – сказала она. – Вижу, готовитесь к зиме?

– Да, – сказал я. – Она уже скоро.

– Да нет еще, – сказала она. Потом помолчала минуту, как будто собираясь сказать что-то еще. И сказала: – Приятно было побеседовать.

– Мне тоже, – ответил я.

Это было перед самым Днем благодарения. Через неделю примерно, когда я вошел в спальню с чашкой кофе и соком для жены, она уже проснулась и сидела, приготовясь рассказать свой сон. Она похлопала по одеялу, чтобы я сел рядом.

– Этот сон обязательно надо записать, – сказала она. – Слушай, если хочешь услышать интересное.

– Давай.

Я глотнул из чашки и отдал ей. Она обняла чашку обеими ладонями, как будто у нее озябли руки.

– Мы были на корабле, – сказала она.

– Мы никогда не были на корабле, – сказал я.

– Знаю, но мы на корабле, большом корабле, на лайнере, наверное. Мы в постели, на койке или чем-то таком, и кто-то стучит в дверь и вносит поднос с кексами. Входят, оставляют поднос и уходят. Я вылезаю из постели, иду взять кекс. Я голодная, понимаешь? Но когда прикасаюсь к кексу, он обжигает мне кончики пальцев. А потом пальцы на ногах начинают подгибаться – знаешь, как когда ты напугана? Тогда я ложусь на кровать, но слышу громкую музыку – это Скрябин, – и кто-то начинает греметь стаканами, сотнями стаканов, может, тысячами стаканов, все гремят одновременно. Я бужу тебя и говорю об этом, а ты отвечаешь, что пойдешь посмотришь, в чем дело. Пока тебя нет, помню, луна проплывает за иллюминатором, корабль, должно быть, поворачивал или еще что-то. Потом луна снова показалась и осветила всю комнату. Потом ты вернулся, все еще в пижаме, лег в постель и снова уснул, не сказав ни слова. Луна светила в окно, и все в комнате как будто переливалось; но ты все равно молчал. Помню, я немного боялась тебя, оттого, что молчишь, и пальцы на ногах опять стали подгибаться. Потом я опять уснула… и вот я здесь. Что ты об этом думаешь? Представляешь, какой сон? Это надо же. Что скажешь? Тебе-то ничего не снилось, а? – Она отпила кофе и смотрела на меня.

Я покачал головой. Я не знал, что сказать, сказал только, чтобы она записала это в свой блокнот.

– Черт. Они становятся довольно причудливыми. Как думаешь?

– Запиши в свой блокнот.

Вскоре наступило Рождество. Мы купили и поставили елку и утром Рождества обменялись подарками. Дотти купила мне новую пару варежек, глобус и подписку на журнал «Смитсониан». Я ей духи – она порозовела, когда вскрыла пакетик, – и новую пижаму. Она обняла меня. Потом мы поехали в город обедать с друзьями.

Между Рождеством и Новым годом похолодало. Шел снег, потом опять шел. В один из дней Майкл и Сьюзен вышли строить снежную бабу. Ей вставили в рот морковку. Вечером мне виден был в их окне отсвет телевизора. Мэри Райс по-прежнему каждый вечер уходила на работу, Розмари приходила сидеть с детьми, и каждую ночь, всю ночь напролет там горел свет.

В канун Нового года мы поехали на другой конец города к друзьям, опять на обед – играли в бридж, смотрели телевизор и ровно в полночь открыли бутылку шампанского. Я пожал Гарольду руку, и мы выкурили по сигаре. Потом мы с Дотти поехали домой.

Но – и тут начинается тяжелое, – когда мы приехали в наш район, улица была перегорожена двумя полицейскими машинами. Маячки на их крышах вращались. Стояли другие машины с любопытными водителями, вышли люди из домов. Большинство были в пальто, но кое-кто в зимнем, поверх домашней одежды, одевшиеся наспех. Дальше по улице стояли две пожарные машины. Одна на нашем дворе, другая на дорожке у Мэри Райс.

Я сказал полицейскому свое имя, объяснил, что мы живем здесь – в доме, где стоит пожарная.

– Перед нашим домом! – закричала Дотти, и полицейский велел нам остановиться здесь.

– Что случилось? – спросил я.

– Кажется, загорелся обогреватель. Так мне сказали. В доме были двое детей. Трое, считая ночную няньку. Она выбралась. Дети не смогли, не буду гадать. Отравились дымом.

Мы пошли к нашему дому. Дотти шла, прижавшись ко мне, держала под руку.

– Боже мой, – проговорила она.

Около дома Мэри Райс в лучах пожарных прожекторов на крыше стоял человек с брандспойтом. Но из него текла только вялая струйка. Окно спальни было выбито, за ним виден был человек, ходивший по комнате с чем-то в руках, возможно, топором. Потом из входной двери вышел другой с каким-то предметом, и я увидел, что это собачка ребят. Мне стало жутко.

Работала съемочная группа одной из местных телевизионных станций – стоял оператор с камерой на плече. Толпились соседи. Моторы пожарных машин работали, время от времени раздавались голоса из динамиков пожарных машин. Но никто из зрителей ничего не говорил. Я посмотрел на них и увидел Розмари – с открытым ртом она стояла рядом с отцом и матерью. Потом вынесли на носилках детей – пожарные, крупные мужчины в касках, защитных костюмах и сапогах, они казались несокрушимыми, словно могли прожить еще сотню лет. Они вышли с носилками – один спереди, другой сзади, – вынесли детей.

Люди вокруг, наблюдавшие за этим, говорили:

– Ужас. – И снова: – Какой ужас.

– Нет! – крикнул кто-то.

Носилки положили на землю. Подошел человек в костюме и вязаной шапке, прослушал стетоскопом сердце у обоих детей, после чего кивнул санитарам скорой, и они подняли носилки.

В это время подъехала маленькая машина, и с пассажирской стороны выскочила Мэри Райс. Она подбежала к санитарам, приготовившимся вдвинуть носилки в санитарную машину.

– Поставьте на землю! – закричала она. – Поставьте на землю!

Санитары остановились, опустили носилки и отступили. Мэри Райс стояла над детьми и выла… да другого слова не найти. Люди отступили, а потом опять приблизились: она упала на колени в снег перед носилками и приложила ладони к лицу одного ребенка, потом другого.

Человек со стетоскопом шагнул к ней и опустился на колени рядом. Другой – может быть, начальник пожарной команды – или помощник начальника – дал знак санитарам, потом подошел к Мэри Райс, помог ей встать и обнял одной рукой за плечи. Человек в костюме встал по другую сторону от нее, но к ней не прикасался. Тот, кто привез ее домой, подошел посмотреть, что происходит, – это был всего лишь испуганный подросток, судомой или помощник официанта. Ему не место было здесь, видеть горе матери. Он это почувствовал, отступил за круг взрослых и смотрел оттуда, как поднимают носилки и вдвигают в санитарную машину.

– Нет! – сказала Мэри Райс и кинулась к машине, куда вдвигали носилки.

Тогда я подошел к ней – больше никто не двинулся с места, – взял ее за руку и сказал:

– Мэри, Мэри Райс.

Она резко повернулась ко мне:

– Я вас не знаю, что вам нужно?

Она вырвала руку и ударила меня по лицу. После этого забралась в машину вместе с санитарами, машина с пробуксовкой, включив сирену, поехала по улице, и люди разбегались перед ней.

В ту ночь я плохо спал. И Дотти стонала во сне, ворочалась. Я знал: всю ночь ей снилось, что она где-то далеко от меня. Утром я не спросил, что ей снилось, и она не выразила желания рассказать. Но когда я принес ей сок и кофе, на коленях у нее были блокнот и ручка. Она закрыла блокнот с ручкой и посмотрела на меня.

– Что происходит у соседей? – спросила она.

– Ничего, – сказал я. – В доме темно. На снегу повсюду следы шин. В спальне детей выбито стекло. И все. Больше ничего. Если бы не это, не окно спальни, не подумаешь, что был пожар. Что двое детей погибли.

– Бедная женщина, – сказала Дотти. – Господи, какое несчастье. Помоги ей Бог. И нам тоже.

В то утро проезжавшие машины замедляли ход, и люди смотрели на дом. Пешеходы подходили к фасаду, заглядывали в окно, смотрели на перепаханный снег перед домом и шли дальше. Около полудня, когда я сидел у окна, подъехал и остановился универсал. Из него вышла Мэри Райс с бывшим мужем, отцом детей, и направились к дому. Шли медленно, и на ступеньках он взял ее под руку. Дверь террасы так и была распахнута со вчерашней ночи. Мэри Райс вошла первой. За ней он.

Вечером в местных новостях мы увидели все вчерашнее снова.

– Не могу на это смотреть, – сказала Дотти, но все равно смотрела – вместе со мной.

Показывали дом Мэри Райс, человека со шлангом на крыше, льющего воду в разбитое окно. Потом показали, как выносят детей, и снова мы увидели, как Мэри Райс упала на колени. И когда носилки вдвигают в машину, – как Мэри Райс оборачивается к кому-то и кричит: «Что вам нужно?»

В начале следующего дня к дому подъехал универсал. Едва он остановился и не успел еще заглушить мотор, как с крыльца спустилась Мэри Райс. Из автомобиля вышел мужчина, поздоровался с Мэри и открыл перед ней пассажирскую дверь. Они уехали на похороны.

После похорон он прожил в доме четыре дня, а на следующее утро, когда я встал, по обыкновению рано, машины там уже не было – я понял, что он уехал ночью.

В то утро Дотти рассказала мне сон. Она была в доме, не в городе, пришла белая лошадь и посмотрела на нее через окно. И она проснулась.

– Хочу что-нибудь сделать, выразить наше сочувствие, – сказала Дотти. – Хочу позвать ее к нам на обед.

Но шли дни, а мы ничего не предпринимали в смысле приглашения – ни Дотти, ни я. Мэри Райс вернулась на работу, только работала теперь днями, в конторе, и я видел, как она уходила из дома по утрам и возвращалась в начале шестого. Свет у нее гас около десяти. Занавески в детской комнате были постоянно задернуты, а дверь, я полагаю, хотя не видел, – закрыта.

Как-то в субботу, под конец марта, я вышел во двор, чтобы вынуть вторые рамы. Услышал шум, посмотрел и увидел, что Мэри Райс вскапывает землю позади дома. Она была в брюках, свитере и в летней шляпе.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте, – отозвалась она. – Кажется, я поторопилась. Но у меня полно времени, понимаете? А на пакете написано, что сейчас как раз пора. – Она вынула из кармана пакет с семенами. – В прошлом году дети ходили по соседям, продавали семена. Я разгребала ящики и наткнулась на эти пакеты.

Я не сказал, что у нас на кухне тоже их пакетики с семенами.

– Мы с женой давно собирались пригласить вас на обед, – сказал я. – Не заглянете как-нибудь вечерком? Может быть, сегодня, если свободны?

– Почему бы нет. Да. Но я даже не знаю, как вас зовут. И вашу жену.

Я сказал ей и спросил:

– В шесть часов вам удобно?

– Когда? А, да. В шесть – отлично. – Она положила ладони на рукоять лопаты и нажала. – Я пока закончу с семенами. В шесть приду. Благодарю.

Я ушел в дом, сказать Дотти насчет обеда. Вынул из шкафа тарелки и серебро. И когда потом выглянул, Мэри Райс уже не было в саду.