В вечер перед отъездом мы собирались пообедать с Питом Питерсоном и его женой. Пит держал ресторан, выходивший окнами на шоссе и Тихий океан. В начале лета мы сняли у них дом метрах в ста позади ресторана, у края парковки. Ночами, когда дул ветер с океана, можно было открыть дверь и почуять запах стейков, жарящихся на углях, увидеть серый хвост дыма из кирпичной трубы. И постоянно, днем и ночью, слышалось гудение больших вентиляторов в морозильной камере в тылу ресторана – звук, ставший для нас привычным.

Дочь Пита Лесли, худая блондинка, не очень приветливая, жила неподалеку в доме поменьше, тоже принадлежащем Питу. Она вела его дела и уже заглянула к нам с короткой инспекцией – мы снимали дом, полностью обставленный, вплоть до постельного белья и электрического консервного ножа, – вернула залог и пожелала удачи.

В то утро она была дружелюбна, прошлась по дому с блокнотом и инвентарным списком, и мы обменялись любезностями. Инвентаризация много времени не заняла, и залоговый чек был уже приготовлен.

– Отец будет скучать по вас, – сказала она. – Он черств, как недельная горбушка, знаете, – но будет скучать по вас. Сам так сказал. Жалеет, что вы уезжаете. Бетти тоже.

Бетти была ей мачехой и присматривала за ее детьми, когда Лесли уезжала на свидание или на несколько дней в Сан-Франциско вместе с другом. Пит и Бетти, Лесли с детьми, Сара и я – все мы жили за рестораном на виду друг у друга, и я видел, как дети Лесли ходят туда и сюда, между своим домиком и домом Пита и Бетти. Иногда они подходили к нашему, звонили в дверь и ждали на ступеньке. Сара приглашала их, угощала печеньями или кексом, усаживала за стол на кухне, как взрослых, расспрашивала о том, что сегодня было, и с интересом слушала.

А наши дети разъехались еще до того, как мы переселились в этот северный прибрежный район Калифорнии. Наша дочь Синди с несколькими молодыми людьми жила в доме на каменистом участке земли около Юкайи в округе Мендосино. Они держали пчел, разводили коз и кур и торговали яйцами, козьим молоком и медом. Женщины шили лоскутные одеяла и пледы и продавали их, когда удавалось. Но не хочу называть это коммуной. Мне было бы труднее общаться с ними, если бы я называл это коммуной, – судя по тому, что я слышал о коммунах, где каждая женщина принадлежит каждому мужчине и всякое такое. Скажем, она жила с друзьями на маленькой ферме, где все трудились совместно. Во всяком случае, насколько мы знали, это не было сектой или какой-то формой организованной религии. Почти три месяца от нее не было вестей, только однажды по почте пришла банка меда и кусок тяжелой красной материи – часть одеяла, над которым она трудилась. Банка с медом была обернута запиской:

Дорогие мама и папа, я сшила это сама и сама собрала мед. Учусь здесь делать разные вещи.

Люблю,

Синди

Но на два письма Сары ответа не было, а потом осенью произошел этот кошмар в Джонстауне[73], и несколько дней мы места себе не находили, думая, что она могла оказаться там, в Британской Гвиане. Мы знали только номер ее почтового ящика в Юкайе. Я позвонил в тамошнее управление шерифа, объяснил ситуацию, и он сам поехал туда, пересчитать людей и доставить записку от нас. Ночью она позвонила; первой с ней говорила Сара и плакала, потом я с ней говорил и плакал от облегчения. Синди тоже плакала. Кто-то из ее друзей был в Джонстауне. Она сказала, что идет дождь, что она в депрессии, но депрессия пройдет, сказала она, – она там, где хотела быть, и занимается тем, чем хотела заниматься. Скоро напишет нам длинное письмо и пришлет фотографию.

И когда забегали в гости дети Лесли, Сара подробно и искренне интересовалась их житьем, усаживала их за стол, заваривала какао, угощала печеньями или кексом и внимательно выслушивала их рассказы.

Но мы собрались выезжать и решили разделиться. Я отправлялся на семестр в Вермонт, преподавать в маленьком колледже, а Сара намеревалась снять квартиру в Юрике, городе неподалеку. Через четыре с половиной месяца, в конце семестра, мы посмотрим, что и как. Ни у нее, ни у меня обязательств ни перед кем, слава богу, не было, и мы ничего не пили уже почти год, почти столько, сколько прожили вместе у Пита, и каким-то образом накопилось достаточно денег, чтобы мне выбраться в Вермонт, а Саре устроиться с квартирой. Она уже занималась исследовательской и секретарской работой на историческом факультете колледжа в Юрике и, если получит то же место, купит машину, и содержать ей придется только себя, все будет в порядке. Семестр мы проживем врозь, я – на одном побережье, она – на другом, а потом подобьем итог, посмотрим, что к чему.

Когда мы убирались в доме – я мыл окна, а Сара на четвереньках, в старой футболке, с тазом мыльной воды, отмывала пол, углы и плинтусы, в дверь постучала Бетти. Для нас делом чести было навести чистоту в доме, навести загодя, до отъезда. Мы даже взяли проволочную щетку и отскребли кирпичи вокруг камина. Мы часто покидали дома впопыхах, оставив после себя кавардак, если не разруху, или не расплатившись, а бывало, выметались с вещами среди ночи. На этот раз делом чести было оставить дом убранным, оставить безупречно чистым, оставить в лучшем состоянии, чем по приезде. И, назначив день отъезда, мы принялись за работу с жаром, дабы стереть всякий след нашего пребывания в доме. Поэтому, когда пришла Бетти и постучала в дверь, мы были заняты работой в разных комнатах и сначала не услышали ее. Она снова постучала, громче, я отложил чистящие средства и вышел из спальни.

– Надеюсь, я вам не помешала, – сказала она, порозовев.

Это была складная маленькая женщина, в синих брюках и розовой блузке навыпуск. Волосы у нее были каштановые, короткие, а лет ей было за сорок, ближе к пятидесяти, меньше, чем Питу. Она работала в ресторане Пита официанткой и была в хороших отношениях и с ним самим, и с его первой женой Эвелин, матерью Лесли. Как нам рассказали потом, Эвелин, которой было всего пятьдесят четыре года, возвращалась однажды с покупками из Юрики. Когда она съехала с шоссе на стоянку за рестораном и через стоянку поехала к своему дому, у нее остановилось сердце. Машина продолжала двигаться, медленно уже, но все же снесла деревянный заборчик, проехала по клумбе с азалиями и уперлась в террасу – мертвая Эвелин лежала на руле. Через несколько месяцев Пит и Бетти поженились, Бетти перестала быть официанткой и стала мачехой Лесли и бабушкой детей Лесли. Бетти была до этого замужем, ее взрослые дети жили в Орегоне и время от времени наведывались в гости. Бетти и Пит были женаты уже пять лет и, судя по тому, что мы наблюдали, жили в ладу и хорошо подходили друг к другу.

– Бетти, заходите, пожалуйста, – сказал я. – Мы тут прибираемся немного. – Я отодвинулся, придерживая дверь.

– Не могу, – сказала она. – Дети на мне сегодня. Надо назад скорее. Но мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам на обед до отъезда. – Она говорила тихо, застенчиво, держа в пальцах сигарету. – Вечером в пятницу? – сказала она. – Если удобно.

Сара смахнула волосы и подошла к двери.

– Бетти, зайдите в тепло, – сказала она.

Небо было серое, и ветер гнал облака с океана.

– Нет, нет, спасибо, не могу. Там у меня дети раскрашивают. Мне надо назад. Мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам пообедать. Может быть, в пятницу вечером, накануне отъезда?

Она смущенно ждала ответа. Ветер поднял ей волосы, она затянулась сигаретой.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Сара. – А ты согласен, Фил? У нас никаких планов не было, по-моему. Согласен?

– Очень любезно с вашей стороны, Бетти, – сказал я.

– Около половины восьмого? – сказала Бетти.

– В полвосьмого, – сказала Сара. – Это нам очень приятно, Бетти. Не могу даже выразить, насколько. Вы с Питом необычайно добры и любезны.

Бетти смущенно покачала головой.

– Пит сказал, что огорчен вашим отъездом. Сказал, что мы стали как будто семьей. Что было честью для нас иметь таких жильцов. – Она стала спускаться с крыльца. Щеки у нее по-прежнему горели. – Значит, вечером в пятницу, – сказала она.

– Спасибо, Бетти, от всей души, – сказала Сара. – Еще раз спасибо. Мы тронуты.

Бетти отмахнулась и помотала головой. Потом сказала:

– Значит, до пятницы.

И сказано это было так, что у меня перехватил горло. Я закрыл дверь, когда она отошла, и мы с Сарой посмотрели друг на друга.

– Это поворот, а? Приглашение на обед от хозяина, вместо того чтобы выметаться и где-то пересидеть.

– Мне нравится Пит, – сказал я. – Он добрый человек.

– Бетти тоже, – сказала Сара. – Она хорошая, добрая женщина, и я рада, что они с Питом нашли друг друга.

– Иногда жизнь складывается, – сказал я. – И получается хорошо.

Сара не ответила, только прикусила нижнюю губу. Потом ушла в другую комнату заканчивать уборку. Я сел на диван и закурил сигарету. Докурив, поднялся и вернулся в ту комнату, где оставил ведро с тряпкой.

На другой день, в пятницу, мы закончили с уборкой в доме и собрали почти все вещи. Сара еще раз обтерла плиту, постелила фольгу под горелки и в последний раз оглядела рабочий стол. Наши чемоданы и несколько коробок с книгами стояли в углу гостиной, готовые к отъезду. Вечером у нас обед с Петерсенами, а утром встанем, пойдем пить кофе и завтракать. Вернемся, загрузим машину – за двадцать лет переездов и беспорядка добра накопилось не так много. Поедем в Юрику, разгрузимся в экономной квартире Сары, снятой несколько дней назад, и вечером, ближе к восьми, она отвезет меня в маленький аэропорт, откуда начнется мое путешествие на восток с ночного рейса Сан-Франциско – Бостон, а у нее – новая жизнь в Юрике. Еще месяц назад, когда мы начали обсуждать наши дела и строить планы, она однажды вечером сняла обручальное кольцо – скорее с тоской, чем с гневом. Несколько дней она ходила без кольца, а потом купила недорогое колечко с бирюзовой бабочкой – сказала, что палец «ощущался голым». Однажды, за несколько лет до этого, она в сердцах стащила с пальца обручальное кольцо и зашвырнула в угол комнаты. Я был пьян и ушел на улицу, а через несколько дней, когда мы заговорили о том вечере и я спросил ее про обручальное кольцо, она сказала: «Оно у меня, просто положила его в ящик. Ты что думал, что я выброшу обручальное кольцо?» Немного позже она снова его надела и продолжала носить даже в тяжелые времена – до последнего месяца. Кроме того, она перестала принимать противозачаточные таблетки и приобрела диафрагму.

Весь день мы прибирались в доме, все вычистили, упаковали наши вещи, в начале седьмого приняли душ, снова протерли после себя кабинку, оделись и сели в гостиной – она на диване, в вязаном платье и синей шали, поджав под себя ноги, я – в большом кресле у окна. Отсюда мне виден был тыл ресторана, за ним вдали океан, а между окном и домами купы деревьев. Мы сидели молча. Наговорились уже, наговорились досыта. И сейчас сидели молча, смотрели, как темнеет за окном и струится дым из трубы ресторана.

– Ну что, – сказала Сара и распрямила ноги на диване. Она слегка одернула платье и закурила. – Который час? Может, пора идти? Они сказали в половине восьмого, да? Сколько сейчас?

– Десять минут восьмого, – сказал я.

– Десять минут восьмого, – повторила она. – Последний раз можем сидеть так в комнате и смотреть, как темнеет за окном. Я хочу это запомнить. Хорошо, что у нас есть еще несколько минут.

Немного погодя я пошел за пальто. По дороге в спальню остановился у дивана, где сидела она, нагнулся и поцеловал ее в лоб. Она подняла на меня глаза.

– И мое пальто захвати, – сказала она.

Я подал ей пальто, мы вышли из дома и напрямик, через лужайку и задний край парковки, пошли к дому Пита. Сара держала руки в карманах, а я на ходу курил. Перед воротами низенькой ограды, окружавшей дом Пита, я бросил сигарету и взял Сару под руку.

Дом был новый, обсажен вьюном, перебравшимся уже на изгородь. К перилам веранды был прибит маленький деревянный лесоруб. Когда дул ветер, он начинал пилить бревнышко. Сейчас он не пилил, но в воздухе чувствовалась сырость, и я знал, что скоро поднимется ветер. На веранде стояли горшки с цветами, а по обеим сторонам дорожки были разбиты клумбы. Кем именно, Бетти или первой женой, – не поймешь. На веранде валялись игрушки и стоял трехколесный велосипед. Свет горел на террасе, и, когда мы стали подниматься по лестнице, Пит открыл дверь и поздоровался с нами.

– Заходите, заходите, – сказал он, придерживая сетчатую дверь. Он взял руки Сары в свои, потом пожал руку мне.

Это был высокий поджарый мужчина лет шестидесяти, с густыми, гладко причесанными седыми волосами. Плечи его выглядели массивными, хотя он был скорее худ. На нем была серая клетчатая рубашка навыпуск, темные штаны и белые туфли. Бетти тоже подошла к двери, кивнула и улыбнулась. Она унесла наши пальто, а Пит спросил, что мы желаем выпить.

– Что вам подать? – сказал он. – Заказывайте. Если нет в доме, пошлем за этим в ресторан.

Пит был завязавший алкоголик, но для гостей держал в доме вино и крепкие напитки. Как-то он рассказал мне, что, когда купил свой первый ресторан и работал на кухне по шестнадцать часов в день, за эти шестнадцать часов выпивал две бутылки виски, а работников гонял вовсю. Теперь он бросил пить – как нам рассказали, отлежал в больнице, – шесть лет не пьет ни капли, но, как многие алкоголики, все еще держит в доме спиртное.

Сара сказала, что выпила бы бокальчик белого вина. Я посмотрел на нее. Попросил кока-колу. Пит подмигнул мне и сказал:

– Капельку чего-нибудь с колой не хотите? Чего-нибудь, чтобы прогнать сырость из костей?

– Нет, спасибо, Пит, но, если можно, бросьте туда ломтик лайма?

– Молодец, – сказал он. – Для меня – «только так мы теперь и взлетим».

Я увидел, что Бетти повернула ручку на микроволновке и нажала кнопку. Пит сказал:

– Бетти, выпьешь с Сарой винца – или чего-нибудь другого, милая?

– Чуть-чуть вина, Пит, – сказала Бетти.

– Фил, вот ваша кола, – сказал Пит. – Сара. – Он подал ей бокал вина. – Бетти, там у нас больше разнообразия. И уютнее – пойдемте.

Мы прошли через столовую. Стол уже был накрыт на четверых – красивый фарфор, хрустальные бокалы. Прошли в гостиную; мы с Сарой сели на диван, Пит и Бетти – на другой, напротив. На низком столике орешки к коктейлю, цветная капуста, стебли сельдерея, тарелка овощного соуса рядом с арахисом.

– Мы так рады, что вы смогли выбраться, – сказала Бетти. – С нетерпением ждали всю неделю.

– Нам будет скучно без вас, – сказал Пит, – в самом деле. Какая жалость, что мы расстаемся, но понимаю, что такова жизнь, приходится делать то, что нужно сделать. Не знаю, как лучше сказать, но для нас было честью принимать вас в доме – двух преподавателей. Я глубоко уважаю образование, хотя сам не очень в этом преуспел. У нас здесь – как одна большая семья, вы это почувствовали, и к вам мы относились как к членам семьи. Ну, за ваше здоровье. За вас, – сказал он. – И за будущее.

Мы подняли бокалы и выпили.

– Мы счастливы, что вы к нам так относились, – сказала Сара. – Он очень важен для нас – этот обед. Не могу даже выразить, как важен. Как много он для нас значит.

Пит сказал:

– Будем скучать по вас. Вот. – Он покачал головой.

– Нам здесь очень, очень хорошо жилось, – сказала Сара. – Не можем передать, как хорошо.

– Чем-то этот человек мне сразу понравился, с первого взгляда, – сказал Пит Саре. – Я рад, что сдал ему дом. При первом знакомстве о человеке можно многое понять. Ваш муж мне понравился. Вы уж заботьтесь о нем.

Сара взяла стебелек сельдерея. В кухне зазвенел звоночек, Бетти извинилась и вышла.

– Позвольте добавить вам, – сказал Пит.

Он вышел с бокалами и через минуту вернулся с вином для Сары и полным бокалом колы для меня.

Бетти начала носить еду из кухни и ставить на стол в столовой.

– Надеюсь, вам нравится мясо с дарами моря, – сказал Пит. – Стейк с шейкой омара.

– Чудесно, мечта, а не обед, – сказала Сара.

– Ну что, можно приступать, – сказала Бетти. – Прошу к столу. Пит всегда сидит здесь. Это его место. Фил, вы присаживайтесь тут. Сара, а вы напротив меня.

– Кто сидит во главе стола, платит по счету, – сказал Пит и рассмеялся.

Обед был превосходный – салат с зеленью и крохотными свежими креветками, крем-суп из моллюсков, шейка омара и стейк из вырезки. Сара и Бетти пили вино, Пит – минеральную воду, а я держался кока-колы. Пит завел разговор о Джонстауне, мы немного поговорили, но я заметил, что это нервирует Сару. У нее побелели губы, и я перевел разговор на ловлю лосося.

– Жалею, что мы так и не смогли выбраться, – сказал Пит. – Но рыболовы пока еще не приступали. Сейчас ловят только те, у кого коммерческая лицензия, а они ловят подальше. Через неделю-другую лосось, возможно, зайдет сюда, повыше. Да может быть, и раньше, – сказал Пит. – Но вы уже будете на другом краю страны.

Я кивнул. Сара взяла свой бокал.

– Вчера я купил у рыбака сто пятьдесят фунтов свежего лосося – теперь он будет главной приманкой в нашем меню. Свежий лосось, – сказал Пит. – Я сразу заложил его в морозильник. Привез его на пикапе индеец, я спросил его, сколько он за него хочет. Он сказал – три доллара пятьдесят. Я сказал – три двадцать пять, он согласился. Я сразу же весь заморозил, и теперь он у нас в меню.

– Замечательно, – сказал я. – Люблю лосося, но лучше того, чем угостили нас сегодня, – не бывает. Это было объедение.

– Мы очень рады, что вы смогли выбраться, – сказала Бетти.

– Это чудесно, – сказала Сара, – но, по-моему, я никогда не видела таких больших омаров и столько стейка. Не думаю, что смогу со всем управиться.

– Что останется, соберем вам в пакет, – сказала Бетти, порозовев. – Как в ресторане. Только оставьте место для десерта.

– Давайте выпьем кофе в гостиной – сказал Пит.

– У Пита есть слайды, которые мы снимали в путешествии, – сказала Бетти. – Если вам захочется посмотреть, повесим после обеда экран.

– Кто желает, есть бренди, – сказал Пит. – Бетти, я знаю, выпьет. Сара? Присоединитесь? Вот молодчина. Меня ни капли не смущает, что держим его дома для гостей. Питье – это такое дело, – сказал Пит.

Мы перешли в гостиную. Пит вешал экран и говорил:

– Я всего держу понемногу в запасе, как вы заметили, но сам не прикасаюсь к спиртному шесть лет. И это после того, как десять лет выпивал по литру в день, уволившись из армии. Но завязал, один бог знает как, но завязал. Я обратился к моему врачу и сказал просто: «Доктор, помогите мне. Я хочу развязаться с этой гадостью. Вы мне поможете, доктор?» Ну, он сделал несколько звонков. Сказал, что знает людей с такой же неприятностью в прошлом, сказал, что и с ним когда-то была такая же беда. И не успел я оглянуться, как уже еду в заведение неподалеку от Санта-Розы. В Калистоге, в Калифорнии. Я прожил там три недели. Вернулся домой трезвым, и желание пить у меня пропало. Эвелина – это моя первая жена – встретила меня в дверях, когда приехал, поцеловала в губы, впервые за сколько-то лет. Она ненавидела алкоголь. У нее и отец, и брат от этого умерли. И вас оно убьет, не забывайте этого. Вот, в тот вечер она впервые поцеловала меня в губы, и я капли в рот не брал после того, как побывал в Калистоге.

Бетти и Сара убирали со стола. Я сидел на диване, курил и слушал Пита. Он в это время повесил экран, достал из коробки проектор, поставил на приставной столик, включил в штепсель и щелкнул выключателем. Заработал вентилятор в проекторе, и экран осветился.

– Слайдов у нас столько, что можно смотреть всю ночь, и еще останется, – сказал Пит. – У нас слайды из Мексики, с Гавайев, с Аляски, с Ближнего Востока, из Африки тоже. Что вы хотите посмотреть?

Вошла Сара и села на диван в стороне от меня.

– Сара, что вам хотелось бы посмотреть? – спросил Пит. – Заказывайте.

– Аляску, – сказала Сара. – И Ближний Восток. Мы побывали там несколько лет назад – в Израиле. Мне всегда хотелось съездить на Аляску.

– Мы не попали в Израиль, – сказала Бетти, внеся кофе. – У нас был тур только по Сирии, Египту и Ливану.

– То, что произошло с Ливаном, – трагедия, – сказал Пит. – Это была самая красивая страна на Ближнем Востоке. Я побывал там в молодости, когда служил в торговом флоте во Вторую мировую. Я тогда подумал, пообещал себе, что когда-нибудь туда приеду. И вот у нас с Бетти случилась такая возможность. Верно, Бетти?

Бетти кивнула и улыбнулась.

– Давайте посмотрим ваши снимки Сирии и Ливана, – сказала Сара. – Хочется их посмотреть. Я бы все, конечно, посмотрела, но раз уж мы должны выбирать…

Пит начал показывать слайды и комментировать вместе с Бетти, вспоминая свои впечатления о местах.

– Это Бетти пытается сесть на верблюда, – сказал Пит. – Ей понадобилась некоторая помощь этого человека в бурнусе.

Бетти засмеялась и покраснела. На экране возник другой снимок, и она сказала:

– Здесь Пит разговаривает с египтянином-полицейским.

– А показывает он на ту гору позади, – сказал Пит. – Дайте-ка попробую приблизить. Там окопались евреи. Мы их видели в бинокли, которые нам дали. Евреи по всей горе. Как муравьи.

– Пит думает, что, если бы они не стали бомбить Ливан, никакого конфликта бы не было, – сказала Бетти. – Бедные ливанцы.

– А это, – сказал Пит, – группа наша в Петре, покинутом городе. Когда-то он был на пересечении караванных путей, но потом просто обезлюдел, сотни лет стоял занесенный песком, а потом его открыли. Мы ехали туда из Дамаска на лендроверах. Посмотрите, камни какие розовые. Говорят, этой каменной резьбе больше двух тысяч лет. Там жили когда-то двадцать тысяч душ. А потом город покрыла пустыня, и он был забыт. Так будет и с нашей страной, если будем беспечны.

Мы выпили еще кофе и посмотрели еще слайды с Питом и Бетти на базаре в Дамаске. Потом Пит выключил проектор, а Бетти сходила на кухню и принесла десерт – засахаренные груши и еще кофе. Мы ели, пили, и Пит опять сказал, что жаль с нами расставаться.

– Вы хорошие люди, – сказал Пит. – Мне горько, что вы уезжаете, но понимаю, что ваши дела требуют, иначе вы бы остались. Ну что, хотите посмотреть слайды с Аляски? Сара, вы ведь так сказали?

– Да, Аляску, – сказала Сара. – Когда-то, несколько лет назад, мы говорили о том, чтобы съездить на Аляску. Правда, Фил? Совсем уже собрались отправиться. Но в последнюю минуту раздумали. Ты ведь помнишь, Фил?

Я кивнул.

– Сейчас вы отправитесь на Аляску, – сказал Пит.

На первом слайде стояла на палубе судна высокая, стройная, рыжеволосая женщина, а позади нее на заднем плане виднелась цепь заснеженных гор. Женщина в белой меховой шубе улыбалась в камеру.

– Это Эвелина, первая жена Пита, – сказала Бетти. – Она умерла.

Пит поставил новый слайд. Та же рыжеволосая женщина в той же белой шубе пожимала руку улыбающемуся эскимосу в парке. Позади них на шестах висели вяленые рыбины, а дальше – водный простор и тоже горы.

– Это опять Эвелина, – сказал Пит. – Снято на мысе Барроу, в самой северной точке Соединенных Штатов.

Потом был снимок Главной улицы – маленькие низкие дома с наклонными металлическими крышами, вывеска кафе «Кинг-Салмон, карты, напитки, комнаты». На одном слайде был запечатлен ресторан Полковника Сандерса и рядом рекламный щит с изображением Полковника Сандерса в парке и меховых сапогах. Мы все рассмеялись.

– Это снова Эвелина, – сказала Бетти, когда появился новый снимок.

– Сняты еще до смерти Эвелины, – сказал Пит. – Мы с ней всегда говорили о путешествии в Арктику. Хорошо, что успели побывать там при ее жизни.

– Да, удачно успели, – сказала Сара.

– Эвелина была мне хорошим другом, – сказала Бетти. – Я как будто потеряла сестру.

Мы увидели, как Эвелина садится в самолет до Сиэтла и как Пит улыбается и машет рукой, выходя из того же самолета, приземлившегося в Сиэтле.

– Греется проектор, – сказал Пит. – Придется ненадолго выключить, чтобы остыл. Что еще вы хотите посмотреть? Гавайи? Сара, сегодня ваш вечер, командуйте.

Сара посмотрела на меня.

– Пора нам к дому, – сказал я. – Завтра у нас долгий день.

– Да, нам пора восвояси, – сказала Сара. – В самом деле пора. – Но продолжала сидеть с бокалом в руке. Она посмотрела на Бетти, потом на Пита. – Это был для нас совершенно чудесный вечер, – сказала она. – Даже не знаю, какими словами вас благодарить. Для нас этот вечер много значил.

– Нет, это мы должны вас благодарить, – сказал Пит. – Я совершенно искренне. Знакомство с вами было радостью. Надеюсь, когда вы снова окажетесь в наших краях, вы к нам наведаетесь по старой памяти.

– Не забудете нас? – сказала Бетти. – Не забудете, правда?

Сара помотала головой. Вскоре мы поднялись, и Пит пошел за нашими пальто.

– Ах, не забудьте ваш пакет с едой, – сказала Бетти. – Прекрасно пойдет на завтрак.

Пит подал Саре пальто, потом помог мне взять свое.

На террасе мы пожали руки.

– Ветер поднимается, – сказал Пит. – Не забывайте нас. И счастливого пути.

– Мы не забудем, – ответил я. – И еще раз спасибо, спасибо за все.

Мы снова пожали руки. Пит взял Сару за плечи и поцеловал в щеку.

– Берегите себя хорошенько. И этого господина тоже. Берегите его, – сказал он. – Вы оба хорошие люди. Мы вас полюбили.

– Спасибо, Пит, – сказала Сара. – Спасибо за ваши слова.

– Я сказал так потому, что это правда, иначе бы не говорил, – ответил Пит.

Бетти и Сара обнялись.

– Ну, спокойной вам ночи, – сказала Бетти. – И храни вас Бог.

Мы прошли по тротуару мимо цветов. Я придержал калитку перед Сарой, и через гравийную стоянку мы направились к нашему дому. Было за полночь, в ресторане темно. Ветер шевелил деревья. Фонари на стоянке горели, гудел генератор в тылу ресторана, и работал вентилятор морозильной камеры в шкафу.

Я отпер входную дверь. Сара зажгла свет и ушла в ванную. Я включил лампу рядом с креслом у окна и сел с сигаретой. Вскоре вернулась Сара, еще в пальто, села на диван, тронула ладонью лоб.

– Приятный был вечер, – сказала она. – Я его не забуду. Так не похоже на многие прежние наши отъезды. Только подумать: прощальный обед с хозяевами. – Она покачала головой. – Мы многого достигли, если взглянуть с этой стороны. Но еще много предстоит пройти. Сегодня последняя наша ночь в этом доме, а я так устала от этого обильного обеда, что глаза сами закрываются. Пожалуй, пойду лягу.

– Я тоже – только докурю.

Мы лежали в постели, не касаясь друг друга. Потом Сара повернулась на бок и сказала:

– Обними меня, пока засыпаю. Только обними, и все. Жалко, с нами нет Синди. Надеюсь, у нее все хорошо. Помоги ей Бог найти свою дорогу. И нам помоги, – сказала она.

Вскоре она задышала медленно и мерно, и я отвернулся от нее. Лежал на спине и смотрел на темный потолок. Лежал и слушал ветер. И когда уже закрывались глаза, я что-то услышал. Вернее, то, что слышал перед этим, слышать перестал. Ветер дул по-прежнему, шумел под стрехами, пел в проводах на дворе, но чего-то сейчас не хватало, я не мог понять – чего. Я полежал еще, послушал, потом встал, перешел в гостиную и посмотрел из фасадного окна на ресторан; из-под бегущих облаков выглядывал краешек луны.

Я стоял у окна и пытался сообразить, что здесь не так. Смотрел то на мерцающий океан, то снова на темный ресторан. И тут до меня дошло, что означает странная тишина. В ресторане замолчал генератор. Я постоял еще, соображая, что делать, не позвать ли Пита. Может, наладится сейчас само, постоит и включится – но почему-то чувствовал, что этого не будет.

Он, должно быть, тоже услышал: в доме Пита осветилось окно, а потом на крыльце появилась фигура с фонарем. Подошла к ресторану с тыла, отперла дверь, а потом в ресторане стал зажигаться свет. Немного погодя, докурив сигарету, я вернулся в постель. И немедленно уснул.

Утром мы выпили растворимого кофе, вымыли чашки и расставили всё по местам. Разговаривали мало. Позади ресторана стояла тележка, и я видел, как Бетти и Лесли ходят туда и сюда через заднюю дверь ресторана с чем-то в руках. Пита не было видно.

Мы загрузили машину. Получилось, что все имущество сможем вывезти в Юрику одним рейсом. Я пошел в ресторан оставить ключи, и, когда уже подошел к служебной двери, она открылась, и навстречу вышел Пит с картонной коробкой.

– Протухнет, – сказал он. – Оттаял лосось. Только начал замерзать – и снова тает. Весь лосось у меня пропадет. Придется его раздавать, сегодня же утром от него избавиться. И от филе, от креветок и гребешков тоже. От всего. Сгорел генератор, черт бы его побрал.

– Сочувствую, Пит, – сказал я. – Нам уже надо ехать. Я хотел отдать вам ключи.

– Что такое? – сказал он, глядя на меня.

– Ключи от дома, – сказал я. – Мы уезжаем. Уже выехали.

– Отдайте их Лесли в доме, – сказал он. – Арендой она заведует. Отдайте ключи ей.

– Хорошо. До свидания, Пит. Сочувствую вам. Еще раз спасибо за все.

– Не за что, – сказал он. – Не о чем говорить. Счастливого пути. Удачи вам. – Он кивнул и пошел к своему дому с ящиком бифштексов.

Я отдал ключи Лесли, попрощался с ней и пошел к машине, где ждала Сара.

– Что такое? – спросила она. – Что случилось? Кажется, Питу было не до тебя.

– Ночью сгорел генератор в ресторане, не работает морозильная камера, и пропадает мясо.

– Вон что? – сказала она. – Какая обида. Огорчительно это слышать. Ты отдал им ключи? Мы уже попрощались. Можем ехать, наверное.

– Да, – сказал я. – Можем ехать.