Я не могу спать, но, когда уверен, что моя жена Вики уснула, встаю и смотрю в окно спальни на ту сторону улицы, на дом Оливера и Аманды. Оливер уже три дня как уехал, но его жена Аманда не спит. Тоже не может.

Четыре часа утра, на улице ни звука – ни ветра, ни машин, даже луны нет, – только дом Оливера и Аманды с включенным светом, с кучами листьев под окнами.

Пару дней назад, когда я места себе не находил, я сгреб листья во дворе – нашем с Вики. Собрал все листья в мешки, завязал и выставил у обочины. Меня подмывало перейти улицу и сгрести там тоже, но я не решился. Это я виноват, что там так вышло.

С тех пор как Оливер уехал, я спал всего несколько часов. Вики видела, что я беспокойно слоняюсь по дому, и решила сложить два и два. Сейчас она лежит на своей стороне кровати, съежившись так, что занимает дюймов десять от ширины матраса. Ложась, она старалась устроиться так, чтобы случайно не перекатиться в мою сторону во сне. Она не тронулась с места после того, как легла, только всхлипнула и провалилась в сон. Она измотана. Я тоже измотан.

Я принял почти все таблетки Вики, но все равно не могу уснуть. Я взвинчен. Но может, если смотреть, я хоть мельком увижу Аманду, как она ходит по дому или смотрит из-за шторы, пытаясь разглядеть у нас, что получится.

А если и увижу, то что? Что с того? Что тогда?

Вики сказала, я спятил. Вчера она и похуже говорила. Но кто ее осудит? Я сказал ей – пришлось, – но не назвал Аманду. Когда речь зашла об Аманде, я уверял, что это не она. Вики подозревает, но я не назвал имени. Не сказал кто, хотя она допытывалась, а потом стала бить меня по голове.

– Какая разница кто? – сказал я. – Ты с ней незнакома, – соврал я. – Ты ее не знаешь.

Тут она и начала меня бить.

Я на взводе. Мой друг, художник Альфредо, так говорил о своих друзьях, когда у них бывал отходняк от чего-нибудь. На взводе. Я на взводе.

Все это безумие. Я знаю, но не могу не думать об Аманде. Прямо сейчас дела так плохи, что я даже начал думать о своей первой жене, Молли. Я любил Молли, думал я, любил больше жизни.

Я все представляю себе Аманду в розовой ночной рубашке, в которой она мне так нравится, и в розовых тапочках. Уверен, сейчас она сидит в большом кожаном кресле под латунным торшером. И курит сигареты, одну за другой. Рядом две пепельницы, и обе полные. Слева от кресла, рядом с торшером, столик, заваленный журналами, – обычными журналами, которые читают приличные люди. Мы все приличные люди, до известного предела. Сейчас Аманда, воображаю я, листает журнал, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть иллюстрацию или карикатуру.

Позавчера днем Аманда сказала мне:

– Я больше не могу читать книги. У кого есть на них время?

Оливер уехал накануне, мы сидели в маленьком кафе в той части города, где заводы.

– Люди разучились вникать, – сказала она, помешивая кофе. – Кто сейчас читает? Ты читаешь? – (Я мотнул головой.) – Но кто-то все-таки читает. Видишь же все эти книги в витринах, и еще эти клубы. Кто-то читает. Кто? Я никого не знаю, кто читал бы.

Вот что она сказала, ни с того ни с сего, – то есть тогда мы говорили не о книгах, а о нашей жизни. Книги тут были ни при чем.

– Что сказал Оливер, когда ты ему сказала?

И тут до меня дошло, что наши слова, напряженные, настороженные лица – точь-в-точь как у героев дневных сериалов, которые я и не смотрел никогда, разве что включал и тут же выключал.

Аманда опустила глаза и покачала головой, словно вспоминать было невыносимо.

– Ты ведь не призналась, с кем у тебя роман, а?

Она снова покачала головой.

– Ты уверена? – Я ждал, пока она поднимет глаза от кофе.

– Я не назвала никаких имен, если ты об этом.

– Он сказал, куда уезжает и на сколько? – спросил я.

Мне было неприятно слышать самого себя. Я ведь говорил о своем соседе. Оливере Портере. Человеке, которого я помог выжить из дома.

– Куда, не сказал. В гостиницу. Сказал, организуй все, что надо, и изыди – изыди, сказал он, у него это по-библейски прозвучало – вон из моего дома, вон из моей жизни, у тебя есть неделя. Видимо, тогда он вернется. Так что нам надо решить кое-что очень важное, и очень скоро, милый. Нам с тобой надо определиться, и по-шустрому.

Теперь она смотрела на меня, и я знал, что она ищет на моем лице готовность быть вместе до гроба.

– Неделя, – сказал я.

Я взглянул на свой кофе – он уже остыл. Многое случилось за краткий срок, и мы пытались это осознать. Не знаю, о чем вечном мы думали, если вообще думали, в те месяцы, за которые наш флирт перерос в любовь, а затем во встречи для секса посреди дня. Как бы то ни было, мы влипли. Серьезно влипли. Мы не ожидали – и в мыслях не было – что будем посреди дня таиться в кафе, пытаясь решить подобные вопросы.

Я поднял глаза, и она стала помешивать кофе. Мешала и мешала. Я тронул ее руку, и она уронила ложку. Подняла и снова стала мешать. Кто угодно мог бы так сидеть и пить кофе за столиком под лампами дневного света в захудалом кафе. Почти кто угодно. Я взял Аманду за руку и держал, и, кажется, это помогло.

Вики все еще спит на боку, когда я спускаюсь на первый этаж. Хочу подогреть молока и выпить. Раньше я пил виски, если не мог уснуть, но потом бросил. Теперь только горячее молоко. Когда я пил виски, я просыпался среди ночи со страшной жаждой. Но в те времена я всегда заглядывал вперед: например, держал бутылку воды в холодильнике. Я просыпался иссохший от жажды и весь мокрый от пота, но брел на кухню, точно зная, что в холодильнике ждет вода. Я выпивал ее всю, одним махом, целый литр. Иногда наливал в стакан, но редко. И вдруг опять оказывался пьяным и вилял по кухне. Не возьму в толк, как так выходило – вот был трезв, и вдруг пьян.

Пьянство было частью моей судьбы – если верить Молли, во всяком случае. Она придавала большое значение судьбе.

Я словно одичал от недосыпа. Все бы отдал, лишь бы суметь уснуть и спать сном праведника.

Почему нам вообще нужно спать? И почему от одних бед мы спим меньше, а от других – больше? Например, когда у моего отца случился инсульт. Он очнулся после комы – семь дней и ночей в больничной койке – и спокойно сказал «привет» тем, кто был в палате. Потом нашел взглядом меня. «Привет, сын», – сказал он. Через пять минут он умер. Просто взял и умер. Но за все время этого кризиса я ни разу не разделся и не лег спать. Может, вздремнул пару раз в кресле, но так чтобы ложиться и спать – не ложился.

А с год назад я узнал, что Вики с кем-то встречается. Вместо того чтобы призвать ее к ответу, при этой новости я лег в постель и уже не встал. Несколько дней не вставал, может, неделю – не знаю. То есть я вставал в туалет или на кухню сделать бутерброд. Даже выходил днем в гостиную в пижаме и пытался читать газеты. Но засыпал сидя. Потом шевелился, открывал глаза и снова шел в постель и спал дальше. Никак не мог наспаться.

Это прошло. Мы это пережили. Вики бросила своего дружка, или он ее, я так и не узнал. Знаю только, что она ушла от меня на какое-то время, а потом вернулась. Но у меня предчувствие, что эту историю мы не переживем. Это совсем другая история. Ведь Оливер выдвинул ультиматум.

И все же разве не может быть такое, что сам Оливер сейчас тоже не спит и пишет Аманде примирительное письмо? Может, он как раз сейчас строчит, пытаясь убедить ее: то, что она творит с ним и их дочерью Бет, – глупо, вредно, наконец, трагично для них троих.

Нет, это бред. Я знаю Оливера. Он неумолим, не прощает. Он может зашвырнуть крокетный шар за целый квартал – и швырял. Он не станет писать такое. Он поставил ей ультиматум, так? Значит, все. Неделя. Теперь уже четыре дня. Или три?

Оливер, может, и не спит, но, если так, сидит в кресле у себя в гостиничном номере со стаканом ледяной водки в руке, ноги на кровати, еле бормочет телевизор. Оливер одет, только без ботинок. Ботинки снял – одна уступка, которую он себе позволил. Ну еще ослабил галстук.

Оливер неумолим.

Я грею молоко, снимаю ложкой пенку и наливаю в чашку. Выключаю на кухне свет, несу чашку в гостиную и сажусь на диван, откуда видны освещенные окна через улицу. Но усидеть на месте не могу. Все ерзаю, кладу ногу на ногу и меняю их местами. Мне кажется, я сейчас сыпану искрами или разобью окно, а может, всю мебель переставлю.

Чего только не придет в голову, когда не спится! Вот я думал сейчас о Молли и вдруг не смог вспомнить ее лицо, черт побери, – а ведь мы были вместе много лет, практически непрерывно, с самого детства. Молли, которая клялась, что будет любить меня вечно. Осталась только память о том, как она сидит и рыдает за кухонным столом, горбясь и закрывая лицо руками. Вечно, сказала она. Но вышло не так. В конце концов она сказала, не важно, ей все равно, будем мы с ней вместе до конца дней или нет. Наша любовь, мол, живет в «высших сферах». Так она сказала Вики по телефону, когда мы с Вики уже завели общее хозяйство. Молли позвонила, попала на Вики и сказала:

– У тебя с ним свои отношения, но у меня с ним всегда будут свои. Наши с ним судьбы связаны.

У Молли, моей первой жены, была такая манера выражаться. «Наши судьбы связаны». Сперва она так не говорила. Только потом, когда много всего случилось, она стала употреблять слова вроде «астральный», «раскрепощение» и все такое. Но наши с ней судьбы не связаны – во всяком случае, сейчас, даже если когда-нибудь и были. Я даже не знаю, где она теперь, не знаю точно.

Кажется, я понимаю, когда случился настоящий перелом, когда мир рухнул для Молли. Это было, когда я завел роман с Вики, а Молли узнала. Мне позвонили из школы, где работала Молли, и сказали:

– Умоляем. Ваша жена ходит колесом перед школой. Немедленно приезжайте.

Я привез Молли домой и вот тогда услышал впервые про «высшие силы», про то, что надо «отдаться потоку», и все такое. Нашу судьбу «переписали». И если раньше я колебался, тут уж бежал со всех ног – от женщины, которую знал всю жизнь, которая много лет была мне лучшим другом, близким человеком, наперсницей. Я ее бросил. В основном потому, что струсил. Струсил.

Эта девушка, моя подруга детства, добрейшая кроткая душа, пошла к провидцам, гадалкам по руке или на хрустальном шаре, ища ответы, пытаясь понять, как жить дальше. Уволилась с работы, забрала свои деньги из учительского пенсионного фонда и с тех пор ни одного решения не принимала, не посоветовавшись с «И-цзин». Она стала странно одеваться – в вечно мятое, большей частью бордовое и оранжевое. Даже примкнула к группе, которая, не вру, на сходках садилась в кружок и пыталась левитировать.

Когда мы с Молли росли вместе, она была частью меня, а я, конечно, был частью ее. Мы любили друг друга. Я был ее судьбой, а она моей. Тогда я и сам в это верил. Но теперь не знаю, во что верить. Я не жалуюсь, просто констатирую факт. Я сошел на нет. И так вынужден жить дальше. Нет никакой судьбы. Только всякое разное, что случается, а смысл во всем этом только тот, что ты сам туда вложишь. Одержимость и ошибки, как у всех.

Аманда? Мне хотелось бы в нее верить, бедняжку. Но она искала кого-то, а встретила меня. Так всегда бывает, когда людям неймется: они затевают что-то, зная, что это все изменит навсегда.

Мне хочется выйти во двор и заорать что-нибудь. «Оно все того не стоит!» Вот что я хотел бы прокричать людям.

«Судьба», – говорила Молли. Может, и до сих пор говорит про судьбу.

Теперь там все окна темные, только на кухне свет. Можно попробовать позвонить Аманде. Позвонить и посмотреть, что выйдет! Но что, если Вики услышит, как я набираю номер или разговариваю по телефону, и спустится на первый этаж? Что, если она поднимет трубку наверху и станет слушать? К тому же есть шанс, что на звонок ответит Бет. Этим утром я не хочу ни с какими детьми разговаривать. Ни с кем не хочу. Вообще-то, я бы поговорил с Молли, если бы мог, но больше не могу – она теперь другой человек. Она больше не Молли. Но – что тут скажешь? – я тоже стал другим.

Хотел бы я быть таким, как все в нашем квартале, – типовым, нормальным, не выдающимся, – подняться к себе в спальню, лечь и уснуть. Сегодня важный день, и я хотел бы быть к нему готовым. Вот если б уснуть, а когда проснусь, чтоб все стало по-другому. Не обязательно самое главное, вроде этой штуки с Амандой или прошлого с Молли. Но то, что явно в моих силах.

Взять хотя бы случай с матерью: я посылал ей деньги каждый месяц. Но потом стал посылать ту же сумму на год двумя выплатами. Давал ей денег на день рождения и еще давал ей денег на Рождество. Я думал: не надо будет переживать, что забуду про ее день рождения, и не надо будет переживать из-за подарка на Рождество. Вообще не надо будет переживать. И все долго шло как по маслу.

А в прошлом году она попросила у меня – в промежутке между выплатами, в марте или в апреле, – радио. Радио, сказала она, изменило бы ее жизнь.

Ей хотелось маленькое радио с часами. Она поставила бы его на кухне, чтобы слушать, пока готовит себе ужин. И еще у нее были бы часы, чтобы знать, когда вынимать еду из духовки или сколько осталось до начала передачи.

Маленький радиобудильник.

Сперва мать намекала. Она говорила:

– Я бы очень хотела радио. Но мне не по карману. Придется, видно, подождать до дня рождения. То радио, которое у меня было, упало и разбилось. Мне не хватает радио.

«Мне не хватает радио». Вот что она говорила, когда мы общались по телефону, и в письмах об этом упоминала.

В конце концов – что я сказал? Я сказал ей по телефону, что не могу позволить себе никаких радио. И в письме написал, чтобы до нее точно дошло. «Не могу позволить себе никаких радио» – вот что я написал. Не могу давать больше, чем уже даю, сказал я. Вот этими словами.

Но я солгал! Я мог бы дать больше. Я только сказал, что не могу. Я мог бы купить ей радио. Во что мне это обошлось бы? В тридцать пять долларов? Самое большее сорок, считая налог. Я мог бы выслать ей радио по почте. Мог бы попросить продавца в магазине это сделать, если бы сам не захотел возиться. Или отправить ей чек на сорок долларов и вложить записку: «Это тебе на радио, мама».

В любом случае я бы это пережил. Сорок долларов, смешно. Но не стал. Не захотел. Мне казалось, что это дело принципа. Во всяком случае, я так себе говорил – это дело принципа.

Ха.

А что было потом? Она умерла. Умерла. Шла из продуктового домой, к себе в квартиру, несла пакет с покупками, упала в чьи-то кусты и умерла.

Я прилетел туда, чтобы устроить похороны. Она еще лежала в морге, а ее сумочка и покупки хранились за столом в регистратуре. Я не стал заглядывать в сумочку, которую мне вручили. А из бакалеи у нее были банка метамуцила[46], два грейпфрута, пачка творога, кварта[47] пахты, картошка, лук и упаковка фарша, который уже начал сереть.

Боже! Как я плакал, увидев все это. Без удержу. Думал, никогда не перестану. Регистраторша, чей стол, смутилась и принесла мне стакан воды. Мне дали пакет для материных покупок и другой для ее личных вещей, то есть сумочки и вставной челюсти. Позже я сунул челюсть в карман пальто и повез во взятой напрокат машине в похоронное бюро, отдал там.

На кухне у Аманды все еще горит свет. Яркий, он падает на все эти листья. Может, она как я, боится. Может, оставила свет гореть как ночник. А может, она еще не спит, сидит за столом на кухне, под лампой, и пишет мне письмо. Аманда пишет мне письмо и как-нибудь передаст его мне потом, когда придет настоящий день.

Если вдуматься, я никогда не получал от нее писем. За время нашей связи – шесть-восемь месяцев – я ни разу не видел ни клочка бумаги с ее почерком. Даже не знаю, грамотная ли она в этом смысле.

Думаю, грамотная. Конечно, грамотная. Она ведь говорит о книгах, нет? Впрочем, это не важно. Ну, может, немного важно. Я ведь люблю ее в любом случае, так?

Но я ей тоже никогда не писал. Мы всегда говорили по телефону или лицом к лицу.

Вот Молли обожала писать письма. Она писала мне, даже когда мы уже не жили вместе. Вики приносила ее письма из ящика и молча клала на кухонный стол. Наконец письма начали иссякать, становились все реже и реже и все страннее. А когда все-таки приходили, меня от них мороз продирал. Они были полны разговоров об «аурах» и «знаках». Иногда она упоминала голос, который диктует, что ей делать или куда идти. А однажды написала: что бы ни случилось, мы с ней по-прежнему «на одной волне». Она всегда точно знает, что я чувствую. Она периодически «наводит на меня луч», писала она. От ее писем у меня дыбились волосы на загривке. И еще она завела новое слово для судьбы: карма. «Я следую своей карме». «Твоя карма испорчена».

Хотел бы я уснуть, но смысл? Скоро все встанут. Будильник у Вики вот-вот зазвонит. Если бы я мог подняться в спальню, лечь рядом с женой, сказать, что мне жаль, вышла ошибка, давай все забудем, – а потом уснуть и проснуться в ее объятиях. Но я лишился этого права. Я теперь изгнан вон и не могу вернуться! Но допустим, я так и сделал. Допустим, я поднялся по лестнице наверх и скользнул в постель к Вики, как мне хочется. Она бы, чего доброго, проснулась и сказала: «Ах ты, сволочь. Не смей меня трогать, сукин сын».

О чем это она вообще? Я бы к ней и не прикоснулся. В этом смысле.

После того как я бросил Молли, слинял, месяца через два, с ней и вправду это случилось. Настоящий срыв, который давно назревал. Сестра Молли позаботилась, чтобы ей оказали необходимую помощь. Что я говорю? Ее упрятали. Пришлось, сказали они. Мою жену упрятали. К тому времени я уже жил с Вики и старался не пить виски. Я не мог ничего сделать для Молли. В смысле, она была там, я – здесь, и я не смог бы ее оттуда взять, даже если бы хотел. Но дело в том, что я не хотел. Она там, сказали они, потому что ей так нужно. Никто ничего не говорил о судьбе. Это был уже пройденный этап.

И я даже не навестил ее, ни разу! В то время я думал, что не вынесу, если увижу ее там. Но господи, что же я за человек? Друг до первого дождя? Мы столько всего пережили вместе. Но я вас умоляю, что я мог бы ей сказать? «Прости, дорогая, что так вышло». Наверно, это подошло бы. Я собирался написать, но не написал. Ни слова. Впрочем, если подумать, что я мог написать? «Как с тобой там обращаются, детка? Жалко, что ты туда попала, но ты держись. Помнишь, как мы с тобой были счастливы? Помнишь, как нам было хорошо вместе? Слушай, мне очень жаль, что с тобой так поступили. Жаль, что все так обернулось. Жаль, что теперь все превратилось в мусор». Прости меня, Молли.

Я не написал. Думаю, я пытался забыть о ней, притвориться, что ее не существует. Какая еще Молли?

Я бросил свою жену и взял чужую – Вики. Теперь, похоже, я потерял и ее. Но Вики не отправится ни в какой санаторий на природе. Она крепкий орешек. Она ушла от прежнего мужа, Джо Крафта, и глазом не моргнула; думаю, ни единой ночи сна не потеряла из-за этого.

Вики Крафт-Хьюз. Аманда Портер. Вот, значит, куда привела меня моя судьба? На эту улицу, в этот квартал, чтобы испортить жизнь этим женщинам?

Свет на кухне у Аманды погас, пока я не смотрел. Комнаты, которая там была, больше нет, как и других. Только на крыльце свет горит. Аманда, наверное, забыла выключить. Алё, Аманда.

Однажды, когда Молли уже упрятали, а я был не в себе, – чего уж там, я тоже спятил, – мы как-то вечером собрались у моего друга Альфредо, несколько человек, пили и крутили пластинки. Мне было уже все равно, что со мной будет. Все, что могло случиться, уже случилось, думал я. Я будто потерял равновесие. Или сам потерялся. В общем, я сидел у Альфредо. У него дома все стены были увешаны картинами его кисти с тропическими зверями и птицами, и в комнатах повсюду стояли его картины, прислоненные к чему-нибудь – к ножкам столов, например, или к самодельному книжному шкафу из кирпичей и досок, и еще лежали штабелем на заднем крыльце. В кухне у Альфредо была мастерская, и вот я сидел за кухонным столом, поставив перед собой стакан. Мольберт стоял в стороне, у окна с видом на проулок, а на краю стола валялись мятые тюбики красок, палитра и кисти. Альфредо смешивал себе выпивку у стойки в нескольких футах от меня. Мне нравилась потрепанная скупость этой небольшой комнаты. Стереосистема в гостиной гремела так, что дребезжали окна в кухне. Вдруг меня затрясло. Сперва задрожали кисти, потом руки целиком, потом плечи. Зубы застучали. Я не мог удержать стакан.

– Что с тобой, чувак? – спросил Альфредо, когда повернулся и увидел, что со мной творится. – Эй, что такое? Ты чего?

Я не мог сказать. Что я мог сказать? Я думал, что у меня какой-то приступ. Кое-как я сумел поднять и опустить плечи.

Тогда Альфредо подошел, взял стул и сел рядом со мной за кухонным столом. Положил большую руку художника мне на плечо. Меня все трясло. Он чувствовал, как меня трясет.

– Что с тобой, чувак? Мне очень жаль, что так вышло. Знаю, сейчас тебе нелегко. – Потом сказал, что сварит мне менудо, суп из требухи. Сказал, что это мне точно поможет. – Успокоит нервы, чувак. В два счета успокоишься.

Он сказал, что у него есть все нужное для этой похлебки и он давно собирался ее сварить.

– Ты меня слушай. Слушай, что я говорю, чувак. Теперь я – твоя семья, – сказал Альфредо.

Было два часа ночи, мы были пьяны, в доме были другие пьяные люди, и музыка орала на всю катушку. Но Альфредо подошел к холодильнику, открыл его и что-то вытащил. Закрыл дверцу и заглянул в морозилку. Нашел какой-то сверток. Порылся в шкафчиках. Достал из-под раковины большую кастрюлю – и начал готовить.

Требуха. Он начал с требухи и примерно галлона воды[48]. Порезал лук и бросил в закипающую воду. Положил в кастрюлю колбасу чоризо. Затем бросил в кипящую воду горошины перца и сыпанул порошка чили. Затем оливковое масло. Открыл большую банку томатного соуса и вылил в кастрюлю. Добавил зубчики чеснока, куски белого хлеба, соль и лимонный сок. Открыл другую банку – с дробленой кукурузой – и тоже вывалил в кастрюлю. Убавил огонь и накрыл все крышкой.

Я смотрел, как он готовит. Сидел трясся, пока Альфредо стоял у плиты, стряпал менудо, говорил что-то – я не разбирал ни слова – и порой качал головой или насвистывал. Иногда на кухню забредали люди за пивом. Но все это время Альфредо очень серьезно следил за своей стряпней. Как будто он был дома, в Морелии, и готовил для своей семьи менудо на Новый год.

Люди ошивались на кухне, шутили, но Альфредо не отшучивался, когда его дразнили, что он готовит менудо посреди ночи. Вскоре нас оставили в покое. Наконец, пока Альфредо стоял у плиты с ложкой в руке и смотрел на меня, я медленно встал из-за стола. Вышел из кухни в ванную, а оттуда в другую дверь – в комнату для гостей, где лег на кровать и уснул. Проснулся я сильно после полудня. Похлебки уже не было. Кастрюля отмокала в раковине. Эти другие люди, значит, всё съели! Небось сразу успокоились. Все ушли, и в доме было тихо.

Потом я видел Альфредо всего раз или два. После той ночи наши пути разошлись. А все прочие, кто там был, – кто знает, куда они делись? Должно быть, я умру, так и не попробовав менудо. Но кто знает?

Так вот, значит, к чему все пришло? Мужчина средних лет связался с женой соседа и получил гневный ультиматум? Это что за судьба такая? Неделя, сказал Оливер. Теперь уже осталось три или четыре дня.

По улице едет машина с горящими фарами. Небо сереет, и просыпаются птицы. Я решаю, что больше не могу ждать. Не могу просто сидеть и ничего не делать – вот и все. Не могу дальше ждать. Я ждал, ждал – и к чему это привело? Скоро у Вики зазвонит будильник, встанет Бет и оденется в школу, и Аманда тоже проснется. Весь квартал.

На заднем крыльце я нахожу старые джинсы и толстовку, снимаю пижаму и одеваюсь. Потом надеваю белые парусиновые туфли – «обувь алкашей», как сказал бы Альфредо. Альфредо, где ты?

Иду в гараж, отыскиваю грабли и мешки для органики. К тому времени, как я выхожу с граблями к фасадной стороне дома, готовый начать, я чувствую, что у меня больше нет выбора. Уже светло – во всяком случае, света хватит для того, что мне нужно сделать. И тогда, не думая больше, я начинаю грести. Я сгребаю палые листья с нашего двора, с каждого дюйма. Важно это делать как следует. Я вонзаю грабли глубоко в дерн и сильно тяну. Наверное, трава чувствует себя как человек, которого таскают за волосы. Редкие машины замедляют ход, но я не отрываюсь от работы. Знаю, что думают люди в машинах, но они жестоко не правы – их догадки неверны. Что они вообще знают? Я счастлив, сгребая листву.

Заканчиваю с нашим двором и ставлю мешок у обочины. Потом берусь за соседний двор, Бакстеров. Вскоре миссис Бакстер выходит на крыльцо в халате. Я не приветствую ее. Не потому, что мне стыдно, и не потому, что я невежа. Просто неохота отвлекаться.

Она какое-то время молчит, а потом говорит:

– Доброе утро, мистер Хьюз. Как поживаете?

Я останавливаюсь и вытираю лоб рукой.

– Скоро закончу, – говорю я. – Надеюсь, вы не против.

– Мы не против, я так думаю, – говорит миссис Бакстер. – Продолжайте, пожалуйста.

Я вижу мистера Бакстера, он стоит в дверях позади жены. Он уже одет для работы – в брюках, пиджаке и галстуке. Но на крыльцо не выходит. Она, обернувшись, смотрит на мужа, он пожимает плечами.

Ладно, здесь я все равно закончил. Есть и другие дворы, да поважней, если на то пошло. Встаю на колени и, держа грабли за черенок, пониже, стаскиваю последние листья с зубьев в мешок и завязываю. Потом, сам не знаю почему, так и остаюсь стоять на коленях на траве, с граблями в руке. Поднимаю глаза и вижу, как Бакстеры вместе спускаются с крыльца и медленно идут ко мне по мокрой, сладко пахнущей траве. Встают в паре шагов и внимательно на меня смотрят.

– Ну вот, – говорит миссис Бакстер. Она все еще в халате и тапочках. Снаружи прохладно; она придерживает ворот халата у горла. – Вы нам очень помогли, да-да, молодец. Спасибо.

Я молчу. Даже не говорю: «На здоровье».

Они стоят передо мной, и мы все молчим. Словно заключили договор о чем-то. Вскоре они, развернувшись, идут назад, к дому. Высоко над головой, в ветвях старого клена – от которого эти листья, – перекликаются птицы. Во всяком случае, я думаю, что они перекликаются.

Вдруг хлопает дверца машины. Машина стоит на дорожке у дома, мистер Бакстер сидит за рулем, опустив стекло. Миссис Бакстер что-то говорит ему с крыльца, отчего мистер Бакстер медленно кивает и поворачивает голову в мою сторону. Видит, что я стою на коленях с граблями, и на его лице мелькает какая-то мысль. Он хмурится. В лучшие свои моменты мистер Бакстер – обычный порядочный человек, его никак не примешь за кого-нибудь особенного. Но он особенный. Для меня – особенный. Хотя бы потому, что он только что всю ночь спал, а теперь обнял жену перед уходом на работу. Но даже до того, как он ушел, его уже ждут дома через определенное количество часов. Конечно, в масштабах вселенной его возвращение – событие мелкое, но все же событие.

Бакстер заводит машину и газует. Ловко сдает задним ходом на проезжую часть, тормозит и переключает передачу. Проезжая мимо, он замедляется и смотрит на меня. Отрывает руку от руля. То ли приветствует меня, то ли знаком показывает: «Свободен». В любом случае это знак. Потом он смотрит уже не на меня, а в сторону города. Я встаю и тоже поднимаю руку – не то чтобы машу, но вроде. Мимо проезжают еще машины. Один водитель, должно быть решив, что мы знакомы, дружелюбно бибикает. Я смотрю налево, направо и перехожу улицу.