Я знал, что зря дал брату взаймы. Мне только лишнего должника не хватало. Но когда он позвонил и сказал, что нет денег на взнос по ипотеке, что мне было делать? Я никогда не был у него дома – он живет за тысячу миль от меня, в Калифорнии; я даже не видел этот дом никогда, но не хотел, чтобы брат его лишился. Он рыдал в телефон, говорил, что теряет все, ради чего трудился всю жизнь. Обещал вернуть долг. В феврале, сказал он. Может, раньше. Никак не позже марта. Сказал, что скоро придет возврат налога. И еще, сказал он, есть одно дельце, которое принесет доход в феврале. Он как-то темнил насчет этого дельца, и я не стал допытываться.

– Поверь мне, – сказал он. – Я тебя не подведу.

Он потерял работу в июле, когда фирма, где он работал, завод по производству стекловолокна, решила уволить двести человек. С тех пор он жил на пособие по безработице, но теперь пособие кончилось, и сбережения тоже. И медицинской страховки у него больше не было. Вместе с работой ушла и страховка. У жены, она десятью годами старше его, диабет, и ей нужно лечение. Пришлось продать вторую машину – машину жены, старый универсал, а неделю назад – заложить телевизор. Брат сказал, что потянул спину, таская телевизор по улице, где находятся ломбарды. Ходил из одного в другой, сказал он, пытаясь выгадать что-то. Кто-то в конце концов дал ему сто долларов за этот большой телевизор «Сони». Брат рассказал мне про телевизор, а потом про то, как потянул спину, словно это неотразимый довод, если у меня вместо сердца не камень.

– Я иду ко дну, – сказал он. – Но ты можешь помочь мне выплыть.

– Сколько? – спросил я.

– Пятьсот. Можно бы и больше, конечно, деньги лишними не бывают. Но я хочу быть реалистом. Пятьсот я смогу вернуть. Больше, честно скажу, не уверен. Брат, я бы лучше умер, чем стал просить. Но ты мой последний выход. Мы с Ирмой-Джин скоро окажемся на улице. Я тебя не подведу, – сказал он. Вот что он сказал. Этими самыми словами.

Мы еще поговорили – в основном о матери и ее проблемах. Короче, я послал ему деньги. Иначе нельзя было. Во всяком случае, я думал, что иначе нельзя, а это одно и то же. Отправляя чек, я приложил записку, где говорилось, что деньги брат должен вернуть матери, которая жила в одном городе с ним и была бедна и скупа. Я посылал ей чеки каждый месяц, в дождь и в зной, три года подряд. Но я подумал, что, если он вернет ей деньги, которые должен мне, может, это хоть на время снимет меня с крючка и даст перевести дух. Хотя бы пару месяцев я смогу об этом не тревожиться. И еще, честно скажу, я подумал, что, может, матери он верней отдаст деньги, раз уж живет с ней в одном городе и хоть изредка ее видит. Я просто пытался как-то подстраховаться. Дело в том, что у него могут быть самые благие намерения вернуть мне деньги, но всякое случается. Многое может встать на пути благих намерений. С глаз долой – из сердца вон, как говорится. Но не кинет же он собственную мать. Так не поступают.

Я потратил массу времени на письма, чтобы все точно знали, чего ожидать и что надо делать. Даже несколько раз звонил матери, пытаясь ей все объяснить. Но она отнеслась ко всей затее с подозрением. Я подробно, шаг за шагом, все с ней разобрал по телефону, но она так и не поверила. Я сказал, что деньги, которые она должна получить от меня первого марта и первого апреля, вместо этого придут от Билли, который должен эти деньги мне. Она получит свои деньги и может не волноваться. Единственная разница в том, что эти два месяца платить ей будет Билли, а не я. Он отдаст ей деньги, которые обычно посылаю я, но вместо того, чтобы слать их мне, а мне потом пересылать их ей, он отдаст их ей напрямую. В любом случае ей не о чем тревожиться. Свои деньги она получит, только эти два месяца они будут приходить от него – из тех денег, что он должен мне. Бог весть, сколько я потратил на телефонные разговоры. И еще я был бы счастлив получить хоть по полдоллара за каждое письмо, в котором объяснял ему, что я сказал ей, а ей – чего ждать от него, и все в таком духе.

Но мать не доверяла Билли.

– А что, если он не сможет достать деньги? – сказала она мне по телефону. – Что тогда? Он бедствует, мне его жалко. Но, сын, я хочу знать, что, если он не сможет мне отдать эти деньги? Вдруг не сможет? Что тогда?

– Тогда я сам тебе их отдам, – сказал я. – Как всегда. Если он тебе не даст денег, дам я. Но он даст. Не волнуйся. Он говорит, что даст, значит даст.

– Я не хочу волноваться, – сказала она. – Но все равно волнуюсь. Волнуюсь за своих мальчиков, а потом за себя. Никогда не думала, что увижу кого-то из своих мальчиков в таком состоянии. Я просто рада, что твой отец не дожил до этого.

За три месяца брат отдал ей пятьдесят долларов из тех, что задолжал мне и должен был отдать ей. А может, семьдесят пять долларов он ей отдал. Рассказы не совпадают, есть две разные версии – его и ее. Но это все, что он ей отдал из пятисот, – пятьдесят долларов или семьдесят пять, смотря кому верить. Остальное доплатил я. Пришлось и дальше платить, как всегда.

С братом все было кончено. Так он мне сказал – что с ним все кончено, – когда я позвонил узнать, в чем дело, после того как мать позвонила мне, ища свои деньги.

Мать сказала:

– Я заставила почтальона еще раз проверить в грузовике, не упало ли твое письмо за сиденье. Потом пошла к соседям, спросила, не бросили ли к ним по ошибке мою почту. Я с ума схожу из-за всего этого, миленький. – А потом сказала: – Что же еще подумает мать в такой ситуации?

Кто в этом деле заботится о ее интересах? Она хотела это знать, и еще хотела знать, когда ожидать своих денег.

Тут-то я и позвонил брату, чтобы выяснить, это просто задержка или полный крах. Но, по словам Билли, с ним было все кончено. Он был полностью конченым человеком. Он собирался немедленно выставить дом на продажу. Только надеялся, что не слишком затянул с этим. А в доме уже ничего не осталось, что можно было бы продать. Он продал все, кроме кухонного стола и стульев.

– Хотел бы я продать свою кровь, – сказал он. – Но кто ее купит? С моим счастьем у меня точно найдут какую-нибудь смертельную болезнь.

И конечно, с тем дельцем тоже ничего не вышло. Когда я спросил о нем по телефону, брат только сказал, что не сложилось. И возврат налога не пришел – налоговая арестовала сумму, которая причиталась брату.

– Беда не ходит одна, – сказал он. – Прости, брат. Я не нарочно.

– Я понимаю, – сказал я. Я понимал. Но от этого не легче. Так или иначе, я не получил от него своих денег, и мать тоже. Я должен был все так же слать ей деньги каждый месяц.

Я злился, да. А кто бы не злился? Я болел сердцем за брата и сожалел, что в его дверь постучалась беда. Но теперь меня и самого приперло к стенке. Во всяком случае, что бы с ним теперь ни случилось, он больше не придет ко мне за деньгами – ведь он мне все еще должен. Так не поступают. Я был в этом уверен. Но я тогда еще многого не знал.

Я работал, как вол. Вставал рано утром, шел на работу и трудился весь день. Приходя домой, падал в большое кресло и просто сидел. Я так уставал, что не сразу мог развязать шнурки на ботинках. Потом сидел дальше. Я даже не мог встать и включить телевизор.

Мне было жаль брата. Но и у меня были свои заботы. Помимо матери, я содержал еще несколько человек. Я каждый месяц посылал деньги бывшей жене. Приходилось. Не хотелось, но суд сказал, что надо. И еще у меня в Беллингеме дочь с двумя детьми, и ей я тоже должен был что-то посылать каждый месяц. Ее детям ведь надо что-то есть, правда? Она жила с козлом, который даже не искал работу, который не удержался бы на работе, даже если бы ему преподнесли готовую. Пару раз он все-таки находил что-то, но просыпал и опаздывал, или у него по дороге на работу ломалась машина, или его просто увольняли без объяснений, и все.

Когда-то, сто лет назад, когда я еще по-мужски смотрел на эти вещи, я грозился его убить. Но это к делу не относится. К тому же в те дни я пил. Так или иначе, эта мразь до сих пор с ней.

Дочь в письмах рассказывала, как она с детьми питается одной овсянкой. (Он, видимо, тоже голодал, но она знала, что лучше не поминать его в письмах ко мне.) Дочь писала, что, если я помогу им дотянуть до лета, у нее все наладится. Летом все изменится к лучшему, она была уверена. Если ничего больше не получится (но она была уверена, что получится: у нее было несколько задумок), она всегда сможет устроиться на рыбоконсервный завод неподалеку от дома. Будет в резиновых сапогах, прорезиненной одежде и перчатках фасовать лосося в банки. Или станет продавать лимонад с лотка у дороги людям, которые сидят в очереди в машинах на границе, на въезде в Канаду. Людям, сидящим в машинах посреди лета, хочется пить, так? Холодные напитки пойдут нарасхват. В общем, так или иначе, чем бы она ни решила заняться, летом все получится. Нужно только дожить до лета, и тут в дело вступал я.

Дочь говорила, что знает – ей нужно менять свою жизнь. Она хотела стоять на собственных ногах, как все. Не хотела больше считать себя жертвой.

– Я не жертва, – сказала она мне по телефону как-то вечером. – Я просто молодая женщина с двумя детьми и сожителем-халявщиком. Множество женщин так живет. Я не боюсь работы. Просто мне нужен шанс. Это все, о чем я прошу мироздание.

Она сказала, что сама обойдется малым. Но волнуется, как будут дети, пока не подвернется возможность, пока удача не постучится в дверь. Дети все время спрашивают, когда дедушка приедет в гости. Прямо сейчас они рисуют качели и бассейн мотеля, где я жил, когда приезжал год назад. Но главное – лето, сказала она. Если она дотянет до лета, ее беды закончатся. Тогда все изменится, она знает, что изменится. А с небольшой помощью от меня она дотянет.

– Спасибо, папа, просто не знаю, что бы я без тебя делала.

Вот что она сказала. У меня сердце чуть не разорвалось. Конечно, я не мог не помочь. Я был рад, что имею хоть какую-то возможность ей помогать. У меня ведь есть работа, правда? По сравнению с дочерью и всей прочей моей родней я был богат. По сравнению с ними я жил припеваючи.

Я послал дочери деньги, о которых она просила. Посылал каждый раз, когда она просила. А потом сказал, что, по-моему, будет проще, если я просто буду посылать определенную сумму, не очень большую, но все же деньги, первого числа каждого месяца. Это будут деньги, на которые она сможет рассчитывать, и это будут ее деньги, ничьи больше – ее и детей. На это я, во всяком случае, надеялся. Жаль, у меня не было способа сделать так, чтобы козлу, который с ней живет, не достался с этих денег даже апельсин или кусок хлеба. Но способа не было. Оставалось только слать деньги и не гадать, будет ли он жрать яичницу с булочками за мой счет.

Мать, дочь и бывшая жена. Вот уже три человека у меня на окладе, не считая брата. Но сыну тоже нужны были деньги. Окончив школу, он собрал вещи, покинул дом своей матери и уехал на восток учиться в университете. В университете в Нью-Гэмпшире, подумать только. Нью-Гэмпшир, это вообще где? Но сын был первым в семье, хоть с моей стороны, хоть с жениной, кто вообще захотел учиться дальше, так что все его одобряли. Я тоже, сперва. Откуда мне было знать, что это меня разорит? Сын брал банковские кредиты направо и налево и на них жил. Не хотел работать, пока учится. Так он сказал. И конечно, я мог его понять. В какой-то мере даже посочувствовать. Кто любит работать? Я вот не люблю. Но после того как он занял все, что мог, все, до чего дотянулся, в том числе на учебу в Германии на третьем курсе, мне пришлось начать посылать ему деньги, и немалые. Когда в конце концов я сказал, что больше не могу посылать, он написал в ответ, что, если так, если я и правда так считаю, он собирается торговать наркотиками или ограбить банк – что угодно, лишь бы раздобыть денег на жизнь. Мне повезет, если его не подстрелят и не отправят в тюрьму.

Я написал в ответ, что передумал и все-таки могу прислать немного. А что оставалось? Я не хотел, чтобы его кровь была на моих руках. Не хотел думать, что моего сына упекли в тюрьму или случилось что похуже. На моей совести и без того хватало всякого.

Это четверо, так? Не считая брата, который еще не стал постоянным клиентом. Я сходил с ума от всего этого. Маялся день и ночь, не мог спать. Я раздавал за месяц почти столько же, сколько зарабатывал. Не нужно быть гением или бухгалтером, чтобы понимать: так не может идти без конца. Пришлось взять кредит, чтобы остаться на плаву. Еще один ежемесячный платеж.

Так что я начал ужиматься. Пришлось, например, перестать есть вне дома. Живя один, я любил сходить в кафе или ресторан, но те времена прошли. И надо было следить за собой, чтобы даже не думать о походах в кино. Я не мог ни покупать одежду, ни лечить зубы. Машина разваливалась. Мне нужны были новые ботинки, но забудьте об этом.

По временам я терял терпение и писал им всем письма, угрожая сменить имя и бросить работу. Переехать в Австралию. Вообще насчет Австралии я был серьезен, хотя ничего о ней не знал. Знал только, что это на другом конце света, а именно там я и хотел оказаться.

Но по большому счету никто из них не верил, что я уеду в Австралию. Они знали, что я никуда не денусь. Знали, что я дошел до точки, и им было жаль, они так и говорили. Но они надеялись, что все уладится до первого числа следующего месяца – а там я снова садись и выписывай чеки.

После моего очередного письма о переезде в Австралию мать написала мне, что больше не хочет быть обузой. Как только опухоль на ногах спадет, писала мать, она пойдет искать работу. Ей семьдесят пять, но, может, она сдюжит снова пойти в официантки, писала она. Я ответил, чтобы не глупила. Что я рад ей помогать. Я не врал. Я был рад, что могу ей помогать. Просто для этого мне нужно было выиграть в лотерею.

Дочь знала, что Австралия – просто способ сказать всем, что с меня хватит. Она знала, что мне нужна передышка и хоть какой-то повод для радости. Поэтому она объявила, что собирается оставлять детей с кем-нибудь и выйти на консервный завод, когда начнется сезон. Она молодая и сильная. Она считала, что сможет работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки семь дней в неделю без проблем. Просто надо настроиться, сказать себе, что сможешь, и тело послушается. Просто надо найти подходящую няню. Это самое главное. Потребуется особая няня, учитывая долгие часы работы и то, что дети и так гиперактивные из-за всех этих фруктовых эскимо, жевательных конфет, «M&M» и прочего, что они поедают каждый день. Дети ведь любят такое, правда? В общем, она думает, что сможет найти подходящего человека, если продолжит искать. Но ей нужно купить сапоги и одежду для работы, и вот тут я мог бы помочь.

Сын написал, что сожалеет о своей роли в таком положении дел и думает, что нам обоим будет лучше, если он сведет счеты с жизнью. Среди прочего он обнаружил, что у него аллергия на кокаин. От кокаина у него текут слезы и затрудняется дыхание. Это значит, что он не сможет проверять наркотики в сделках, которые должен будет совершать. Так что карьера наркоторговца отпала, даже не начавшись. Нет, писал он, лучше уж пулю в висок и разом со всем покончить. Или, может, повеситься. Меньше хлопот, ему не придется брать взаймы пистолет. А нам обоим – тратиться на пули. Он так и написал в письме, можете себе представить? И приложил свою фотографию, снятую прошлым летом, когда он учился по обмену в Германии. Он стоял под большим деревом с толстыми ветвями, нависающими в паре футов над головой. На снимке он не улыбался.

У бывшей жены не нашлось нужных слов. Но ей и незачем. Она знала, что будет получать свои деньги первого числа каждого месяца, даже если мне придется их отправлять из Сиднея. Если она их не получит, ей достаточно будет снять трубку и позвонить своему адвокату.

Так обстояли дела, когда брат позвонил мне как-то в воскресенье в начале мая. Окна были открыты, по дому гулял приятный ветерок. Играло радио. На склоне холма за домом цвели цветы. Но я вспотел, услышав голос брата в трубке. Я не слышал его после эпизода с пятью сотнями и не мог поверить, что брат попытается еще что-нибудь у меня вытянуть. Но я все равно вспотел. Он спросил, как у меня дела, и я пустился в рассказ про своих иждивенцев и все такое. Я рассказал про овсянку, кокаин, рыбные консервы, самоубийства, ограбления банков и про то, что мне не по карману кино и кафе. Сказал, что у меня дырка в ботинке. Рассказал про выплаты бывшей жене, которые все тянутся и тянутся. Он, конечно, все это знал. Знал все, что я ему рассказывал. Но все равно посочувствовал. Я продолжал говорить. Звонок-то за его счет. Но пока он говорил, я начал думать: «Как ты будешь платить за этот звонок, Билли?» И тут до меня дошло, что платить буду я. Вопрос нескольких минут или секунд, пока все выяснится.

Я посмотрел в окно. Небо было синее, на нем висели белые облака. Какие-то птицы сидели на телефонном проводе. Я вытер лицо рукавом. Я не знал, что еще сказать. Поэтому вдруг замолчал и просто уставился в окно на горы и стал ждать. И тогда брат сказал:

– Я бы лучше умер, чем стал бы тебя просить, но…

Когда он это сказал, у меня сердце эдак упало. А потом он все-таки попросил.

На этот раз тысячу. Тысячу! Он был еще в худшем положении, чем в прошлый раз. Он привел кое-какие детали. Коллекторы стучатся в дверь – в дверь, сказал он, – и окна дребезжат, дом трясется, когда они колотят кулаками. Бам, бам, бам, говорил он. От них некуда скрыться. Его вот-вот выселят из дома.

– Помоги мне, брат, – сказал он.

Где я возьму тысячу долларов? Я крепко сжал трубку, отвернулся от окна и сказал:

– Но ты мне еще прошлый долг не вернул. Как же так?

– Не вернул? – удивился он. – Наверное, думал, что вернул. Я хотел вернуть. Как перед Богом, я пытался.

– Ты должен был отдать эти деньги матери, – сказал я. – Но не отдал. Мне пришлось слать ей деньги каждый месяц, как обычно. Билли, этому нет конца. Понимаешь, у меня выходит шаг вперед, два шага назад. Я иду ко дну. Вы все идете ко дну и тянете меня за собой.

– Я отдал ей частично, – сказал он. – Правда, отдал немного, – сказал он. – Просто чтобы ты знал, я отдал ей кое-что.

– Она говорит, ты дал ей пятьдесят долларов, и все.

– Нет, – сказал он, – я дал семьдесят пять. Она забыла про остальные двадцать пять. Я как-то зашел к ней днем и дал ей две десятки и пятерку. Наличными, а она просто забыла. У нее память уже не та. Слушай, – сказал он, – обещаю, на этот раз я тебя не подведу, Богом клянусь. Сложи, сколько я тебе еще должен, прибавь к той сумме, которую я сейчас прошу в долг, и я пришлю тебе чек. Мы обменяемся чеками. Продержи мой чек два месяца, больше я не прошу. Через два месяца я выберусь из этой ямы. Тогда ты получишь свои деньги. Первого июля, обещаю, не позже, на этот раз могу поклясться. Мы сейчас продаем участок земли, который Ирма-Джин получила в наследство от дяди. Считай, что уже продали. Сделка закрыта. Осталось уладить пару мелочей и подписать бумаги. Плюс у меня наклевывается работа. Это уже точно. Придется ездить по пятьдесят миль туда-обратно каждый день, но это не беда. Черт, да хоть двести пятьдесят, если надо, я буду только рад. Говорю тебе, через два месяца у меня будут деньги на счету. Я тебе все верну, до цента, к первому июля, можешь на это рассчитывать.

– Билли, я тебя люблю, – сказал я. – Но у меня тяжкий груз на плечах. Я нынче несу очень тяжкий груз, если ты не в курсе.

– Потому-то я тебя и не подведу, – сказал он. – Даю слово чести. Можешь на меня положиться, абсолютно точно. Обещаю, мой чек будет обеспечен через два месяца, не позже. Я прошу всего два месяца. Брат, я больше не знаю, к кому пойти. Ты моя последняя надежда.

Я это сделал, конечно. Как ни странно, у меня еще оставался кое-какой кредит в банке, так что я занял денег и послал брату. Наши чеки разминулись в пути. Я приколол его чек кнопкой к стене на кухне, рядом с календарем и фотографией сына под тем деревом. И стал ждать.

И продолжал ждать. Брат прислал письмо, в котором просил не класть чек на счет в изначально оговоренный день. Пожалуйста, подожди еще немного, вот что писал брат. Кое-что случилось. Обещанная работа сорвалась в последний момент. Это одно. А второе, тот участок, наследство его жены, так и не продали. В последний момент она передумала. Этой землей владели поколения ее предков. Что он может поделать? Это земля жены, а она не желает слушать доводы рассудка.

Примерно в это же время позвонила дочь и сказала, что кто-то вломился к ней в трейлер и обчистил его. Вынес все, что было. Когда она вернулась с работы после первой смены на консервном заводе, от мебели не осталось ни единой щепки. Даже присесть не на что. Кровать тоже украли. Ей с детьми придется спать на полу, как цыганам, сказала она.

– А этот, как его, где был в то время? – спросил я.

Она сказала, что днем он ходил искать работу. Но ей сдается, что он был с друзьями. Вообще-то, она не знает, где он был во время кражи, да и где он сейчас – тоже не знает.

– Надеюсь, что на дне реки, – сказала она.

Дети во время кражи были у няни. Но в любом случае, сказала дочь, если я одолжу ей денег, чтобы купить кое-какую подержанную мебель, она вернет мне с первой зарплаты. Если я дам ей денег до конца недели – может, переведу по телеграфу, – она сможет купить самое необходимое.

– Они нарушили мое личное пространство, – сказала она. – Такое чувство, что меня изнасиловали.

Сын написал из Нью-Гэмпшира, что ему совершенно необходимо вернуться в Европу. Он писал, что это вопрос жизни и смерти. В конце летнего семестра он выпускается из колледжа, но ни дня не сможет пробыть в Америке после этого. В этом материалистическом обществе он просто больше не может. Здесь, в США, люди любой разговор переводят на деньги, а его от этого тошнит. Он не яппи и не хочет быть яппи. Это не для него. Он от меня отстанет, писал он, если я одолжу ему денег в последний раз – на билет до Германии.

Бывшая жена ничего не писала. Незачем было. Мы оба знали, как обстоят дела.

Мать написала, что вынуждена обходиться без компрессионных чулок и не может покрасить волосы. Она думала, что в этом году сможет отложить немного денег на черный день, но не вышло. Видно, не судьба. «Как ты там? – хотела знать она. – Как все остальные? Надеюсь, у тебя все хорошо».

Я отправил по почте новые чеки. Затаил дыхание и стал ждать.

Пока я ждал, мне как-то ночью приснился сон. Два сна, если точнее. Приснились в одну ночь. В первом сне мой отец снова был жив и катал меня на плечах. Я был мал, лет пяти-шести. «Забирайся», – сказал он, взял меня за руки и усадил на плечи. Я оказался высоко над землей, но не испугался. Он меня держал. Мы держались друг за друга. Потом он пошел по тротуару. Я убрал руки с его плеч и обхватил его лоб. «Не лохмать меня, – сказал он. – Можешь отпустить руки, – сказал он, – я тебя держу. Не упадешь». Когда он это сказал, я почувствовал, как крепко он сжимает мои лодыжки. Тогда я и вправду отпустил. Разжал пальцы и вытянул руки в стороны. Так и держал для равновесия. Отец шел, а я ехал у него на плечах. Я воображал, что он слон. Не знаю, куда мы направлялись. Может, в магазин или в парк, чтобы отец покатал меня на качелях.

Тут я проснулся, встал с кровати и сходил в туалет. Начинало светать, и до подъема оставался только час или около того. Я подумал – может, сварить кофе и одеться. Но потом решил снова лечь. Впрочем, спать я не собирался. Думал просто полежать немного, закинув руки за голову и глядя, как светлеет за окном, и, может, подумать немного об отце, ведь я давно о нем не думал. Он просто исчез из моей жизни – что во сне, что наяву. В общем, я опять лег. Но кажется, не прошло и минуты, как я снова уснул, и тогда мне приснился другой сон. С моей бывшей женой, хотя во сне она не была бывшей. Она все еще была моей женой. Мои дети тоже там были. Еще маленькие. Они ели картофельные чипсы. Во сне мне казалось, что я чую запах чипсов и слышу их хруст. Мы сидели на одеяле у какой-то воды. Во сне мне было хорошо и спокойно. А потом я вдруг очутился среди каких-то людей, я их не знал, и вдруг я уже выбивал ногой стекло в машине сына и грозился его убить, как однажды было на самом деле. Он сидел в машине, когда мой ботинок пробил стекло. Тут я распахнул глаза и проснулся. Звонил будильник. Я протянул руку, нажал на кнопку и полежал еще с колотящимся сердцем. Во втором сне кто-то предложил мне виски, и я выпил. Выпить этот виски во сне было страшнее всего. Хуже этого ничего не могло случиться. Это было дно. По сравнению с этим все остальное – сущие пустяки. Я полежал еще минутку, пытаясь успокоиться. Потом встал.

Я сварил кофе и сел за кухонный стол у окна. Водил чашкой по столу, чертя небольшие круги, и снова всерьез задумался об Австралии. И вдруг подумал о том, как, должно быть, прозвучали для родных мои угрозы уехать в Австралию. Сперва, наверное, их это потрясло и даже немного напугало. Потом, поскольку они меня знали, наверняка начали смеяться. Теперь, думая об их смехе, я и сам не мог не рассмеяться. Ха-ха-ха. Именно эти слоги я произнес, сидя за столом – ха-ха-ха, – словно только из книг знал, что такое смех.

И что, интересно, я планировал делать в Австралии? Правду сказать, я не собирался туда ехать, точно так же как не поехал бы в Тимбукту, на Луну или на Северный полюс. Я не хотел в Австралию, будь она неладна. Но стоило мне это понять, стоило понять, что я туда не поеду – да и вообще никуда, – как мне стало лучше. Я раскурил еще одну сигарету и подлил себе кофе. Молока для кофе не было, но это не страшно. Попью кофе без молока один день, не умру. Вскоре я упаковал ланч, наполнил термос и положил термос в судок. Потом вышел на улицу.

Было прекрасное утро. Солнце лежало на горах позади города, и стая птиц перелетала с одного края долины на другой. Я не стал запирать дверь. Я помнил, что случилось с дочерью, но решил, что у меня все равно нечего красть. В доме нет ничего такого, без чего я не мог бы обойтись. Есть телевизор, но меня от него уже тошнит. Если бы в дом залезли воры и унесли телевизор, я бы только обрадовался.

Я чувствовал себя неплохо, несмотря на все, и решил пойти на работу пешком. Идти не так уж далеко, и время есть. Сэкономлю немного бензина, конечно, но это не главное. В конце концов, на дворе лето, и не заметишь, как оно пролетит. В голову сама пролезла мысль, что летом у всех все должно наладиться.

Я зашагал вдоль дороги и тут почему-то стал думать о сыне. Пожелал ему всего хорошего, где бы он ни был. Если он уже добрался до Германии – а к этому времени должен был, – я надеялся, что он счастлив. Он еще не написал, не дал своего адреса, но я был уверен, что скоро получу от него весточку. И дочь моя, храни ее Господь. Надеюсь, у нее все в порядке. Я решил вечером написать ей, что болею душой за нее. Моя мать жива и более-менее здорова, и я думал о том, что и тут мне повезло. Если ничего не случится, она будет со мной еще несколько лет.

Пели птицы, по шоссе проносились машины. Тебе тоже удачи, брат, подумал я. Надеюсь, и на твоей улице будет праздник. Отдашь, когда сможешь. И моя бывшая жена, женщина, которую я когда-то так любил. Она тоже жива – и здорова, во всяком случае насколько я знал. Я желал ей счастья. В конечном счете, решил я, все могло быть гораздо хуже. Сейчас, конечно, всем нелегко. В последнее время никому не везло, вот и все. Но скоро все должно измениться. Может, осенью дела пойдут на лад. Есть на что надеяться.

Я все шагал. Потом начал насвистывать. Я счел, что имею право свистеть, если хочу. Я махал руками на ходу. Но судок все время перевешивал. Там были сэндвичи, яблоко и печенье, не говоря уже о термосе. Я остановился перед «Смитти», старым кафе, у которого стоянка посыпана гравием, а окна заколочены досками. Сколько я помнил, тут всегда было так.

Я решил на минутку поставить судок. Так и сделал, а потом поднял руки – поднял их на уровень плеч. И стоял так, как дурак, когда кто-то вдруг загудел и съехал с шоссе на стоянку. Я подобрал судок и подошел к машине. За рулем оказался знакомый – парень с работы по имени Джордж.

Он потянулся и открыл дверцу со стороны пассажира.

– Залезай, друг, – сказал он.

– Привет, Джордж, – сказал я.

Я сел, закрыл дверцу, и машина помчалась, стреляя гравием из-под колес.

– Я тебя видел, – сказал Джордж. – Ага, видел. Ты тренируешься для чего-то, но я не знаю, для чего. – Он посмотрел на меня, потом снова на дорогу. Ехал он быстро. – Ты всегда ходишь по дороге, выставив руки вот эдак?

Он рассмеялся – ха-ха-ха – и нажал на газ.

– Иногда, – сказал я. – Как когда, наверное. Вообще-то, я стоял, – сказал я.

Я закурил и откинулся на сиденье.

– Ну и что новенького? – сказал Джордж. Сунул в рот сигару, но не зажег.

– Ничего, – сказал я. – А у тебя что новенького?

Джордж пожал плечами. Потом ухмыльнулся. Теперь он ехал очень быстро. Ветер хлестал машину и свистел за окнами. Джордж газовал так, будто мы опаздывали на работу. Но мы не опаздывали. У нас было полно времени, я ему так и сказал.

Однако он разогнался еще сильнее. Мы проскочили поворот и полетели дальше. Мы неслись вперед, прямо к горам. Джордж вынул сигару изо рта и сунул в нагрудный карман рубашки.

– Я занял денег и капитально отремонтировал эту малышку, – сказал он.

Потом сказал, что хочет мне кое-что показать. Он газанул и выжал из машины все, что мог. Я пристегнулся ремнем и вцепился в сиденье.

– Давай, Джордж, – сказал я. – Чего ты ждешь?

И тут мы по-настоящему полетели. Ветер завывал за окнами. Джордж утопил педаль газа в пол, и мы понеслись. Мы летели по дороге в большой машине Джорджа, за которую еще не было заплачено.