Все равно мне надо на запад по делам, поэтому я и заехал по пути в этот городишко, где живет моя бывшая жена. Мы не виделись с ней четыре года. И все же время от времени, когда меня публиковали или же просто упоминали мое имя в заметке или интервью (в каком-нибудь журнале или в газете – без разницы), – я ей все это пересылал. Что меня к этому побуждало – сказать сложно, ну разве что мне казалось, а вдруг ей будет интересно. Так или иначе, за все это время она так ни разу мне и не ответила.

Девять часов утра. Я заявился без звонка и, честно признаться, точно не могу сказать, чего ради.

Но она меня впускает. И с виду даже не скажешь, что удивлена. Никаких рукопожатий, и уж тем более никаких поцелуев. Ведет меня в гостиную. Только уселся, а она уже несет мне кофе. И тут же принимается за свое. Говорит, как я ее мучил, как заставлял чувствовать униженной и беззащитной.

Сомнений нет: я снова дома.

Ты сразу почувствовал вкус к измене, говорит она. Тебе нравилось изменять. Нет, не так, говорит она. Во всяком случае, поначалу было не так. Тогда ты был другим. Да и я, пожалуй, тоже. Тогда вообще все было по-другому, говорит она. Нет, все началось, уже когда тебе стукнуло тридцать пять или тридцать шесть – ну да, примерно об ту пору, где-то в середине четвертого десятка. И понеслось. Спустил на меня всех собак. И так ведь здорово все обстряпал – просто загляденье. До сих пор небось собой гордишься.

Иногда мне становилось так больно и плохо, говорит она, что я готова была кричать.

Она говорит, что, уж коль скоро я решил ворошить прошлое, о плохом и печальном лучше и не вспоминать. Лучше напрягись и вспомни что-нибудь хорошее. Разве не было ничего хорошего? Да и вообще ей кажется, что давно пора сменить тему. Надоело все уже. Вот где уже сидит. Опять взобрался на своего конька. Что было – то было, потерянного не вернешь, говорит она. Трагедия? Да, трагедия. Бог свидетель, что для меня это была трагедия, да еще какая. Но к чему зацикливаться? Тебе самому разве не надоело копаться в этом старье?

Ради бога, говорит она, давай наконец забудем о том, что было. Не будем бередить раны. У тебя ведь наверняка есть еще что мне сказать, говорит она.

А знаешь что? – говорит она. Я думаю, что у тебя с головой стало не в порядке. Думаю, что ты свихнулся окончательно. Ну да, ты, конечно же, не веришь всему, что о тебе говорят, разве не так? Ни единому слову ни на минуту, говорит она. А знаешь, я бы могла им о тебе кое-что рассказать. Пришли их сюда ко мне, и я им такого понарасскажу.

Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? – говорит она.

Слушаю-слушаю, говорю я. Я весь внимание, говорю я.

А вот этого не надо, говорит она, я и так уже сыта этим по горло, придурок! Тебя вообще сегодня кто сюда звал? Уж точно не я, черт возьми. Объявился тут, понимаешь, вот он я, здравствуйте, прошу любить и жаловать. Какого черта тебе от меня нужно? Крови моей хочешь? Еще крови? Все мало тебе? А я-то думала, хватит с тебя, накушался уже.

Считай, что я для тебя умерла, говорит она. Я хочу, чтобы меня оставили наконец в покое. Все, что мне нужно, – это чтобы все оставили меня в покое и вообще забыли о моем существовании. Эй, там, прием, мне сорок пять, говорит она. Это сейчас сорок пять, а потом будет пятьдесят пять, а там, глядишь, уже и шестьдесят пять. Так что будь так добр, отвали.

Почему бы тебе просто не начать все с чистого листа? – говорит она. А заодно и посмотришь, с чем ты в итоге остался. Отчего бы в самом деле не перевернуть страничку? А, вот видишь, как оно бывает непросто, говорит она.

Тут она выдавливает из себя смешок. Я тоже смеюсь, но это от нервов.

А знаешь что? – говорит она. Однажды у меня был шанс, но я его упустила. Упустила – и все тут. Не думаю, что я когда-нибудь говорила тебе об этом раньше. А теперь посмотри на меня. Посмотри! Посмотри хорошенько, пока есть такая возможность. Ты просто взял меня и выбросил, сукин ты сын.

Тогда я была моложе и лучше, говорит она. Возможно, и ты тоже был лучше. В человеческом плане, я имею в виду. Конечно – а как же? Тогда ты был лучше, чем сейчас, а иначе я вообще не стала бы с тобой связываться.

А ведь я так сильно тебя любила, говорит она. Я любила тебя до полного самозабвения. Правда. Сильнее всего на свете. Да, представь себе. Сейчас вспомнить – смех, да и только. Представляешь? Когда-то давным-давно мы с тобой были так близки, что даже не верится. Сейчас мне чудно становится даже при одной мысли об этом. Как вспомню, что у меня когда-то с кем-то была такая близость вообще. Мы были так близки, что аж блевать тянет. Не могу представить, чтобы когда-нибудь я могла быть еще настолько близка с кем-то, как с тобой тогда. Больше со мной такого не случалось.

Короче, все это я к чему, говорит она. Я хочу, чтобы никто больше ко мне с этим не лез – никогда. Ты вообще кем себя возомнил? Богом или еще кем, что ли? Да если уж на то пошло, то ты Богу и подметки-то лизать не годишься, и не только ему, но и всем остальным тоже, кстати говоря. Не с теми водились, мистер. Хотя почем мне знать? Теперь я даже не знаю, чего я знаю. Зато я точно знаю, что мне никогда не нравилось, что ты вечно путался с кем ни попадя. Вот что-что, а это я знаю точно. Ты же понимаешь, о чем я, ведь так? Я права?

Права, говорю я. Совершенно права.

А ты у нас всегда заранее со всем согласен, да? – говорит она. Слишком легко сдаешься. Впрочем, как всегда. У тебя же начисто отсутствуют принципы. Что угодно, лишь бы не скандал. Что называется, ни нашим, ни вашим.

Помнишь, как я схватилась за нож? – говорит она.

Она говорит об этом как бы невзначай, словно о каком-то пустяке.

Смутно, говорю я. Что-то было такое, и наверняка так мне и надо было, но подробностей не помню. Ну, продолжай, чего молчишь? Расскажи, как было дело.

Вот теперь я, кажется, начинаю кое-что понимать, говорит она. Думаю, я знаю, зачем ты здесь. Да, я определенно знаю, зачем ты сюда явился, даже если этого не знаешь ты сам. Хотя ты же у нас тот еще прохвост. Все ты знаешь, зачем сюда пришел. Рыбку поудить пришел. Материальчиком разжиться. Что, тепло? Угадала?

Расскажи мне про нож, говорю я.

Если хочешь знать, говорит она, я до сих пор жалею, что мне тогда духу не хватило пустить его в ход. Жаль. Право слово, очень жаль. Я прокручивала все это у себя в голове много раз подряд, и мне правда очень жаль, что я тогда им не воспользовалась. А ведь был шанс. Но я промедлила. Промедлила и потерялась, как сказал не помню кто. И все-таки мне стоило тогда пустить его в ход, а дальше – к черту всех и вся. По крайней мере, нужно было хоть разок полоснуть тебя по руке. Хотя бы так.

Все же ты этого не сделала, говорю я. А я уже было подумал, что ты вот-вот меня резанешь, но ты не стала. И я его у тебя отобрал.

Тебе всегда везло, говорит она. Ты отобрал его и залепил мне пощечину. И тем не менее я все равно жалею, что мне не удалось тогда тебя порезать – хоть бы даже и слегка. На долгую память, так сказать.

Да я и без того много чего помню, говорю я. Говорю, а сам про себя думаю, что, наверное, зря это я.

Брат мой, аминь, говорит она. Вот он, камень преткновения, позволь заметить. В том-то вся и проблема. Но повторяю, сдается мне, что помнишь ты совсем не то, что следовало бы. Ты помнишь только все самое низкое и постыдное. То-то я и смотрю, ты сразу оживился, стоило мне только обмолвиться о ноже.

Мне вот что интересно, говорит она. Ты когда-нибудь о чем-нибудь сожалел? Я имею в виду, о чем угодно – уж не знаю, что у тебя там сейчас в цене. Полагаю, немногое. Ведь по этой части ты ж у нас теперь крупный специалист, не иначе.

Сожаление, говорю я. Честно говоря, до него мне особо дела нет. Не то чтобы очень частое для меня слово. Пожалуй, по большому счету ничего такого я не испытываю. Признаться, все видится мне в довольно мрачном свете. По крайней мере, порой. Но вот чтобы сожалеть о чем-то? Нет, не думаю.

Ты самый настоящий сукин сын, говорит она, знаешь за собой такое? Хладнокровный, бессердечный сукин сын. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

Ты говорила, говорю я. Тысячу раз.

Я всегда всем говорю только правду, говорит она. Даже неприятную. Попробуй-ка поймай меня на лжи – не выйдет.

У меня давным-давно глаза на все открылись, говорит она, но к тому времени было уже слишком поздно. У меня был шанс, но я его упустила. Некоторое время я даже надеялась, что ты ко мне вернешься. С чего я это взяла – ума не приложу? Не в себе была, не иначе. Сейчас тоже могла бы взять да и разрыдаться, но я не доставлю тебе такого удовольствия.

А знаешь что? – говорит она. По мне, так если бы ты сейчас полыхал, если бы ты прямо здесь и сейчас вдруг загорелся синим пламенем, я и ведра воды на тебя выплеснуть пожалела бы.

Она принимается смеяться над только что сказанным. Затем улыбка вновь сползает с ее лица.

Какого черта ты пришел? – говорит она. Хочешь еще послушать? Я так могу целыми днями. Думаю, я знаю, зачем ты сюда явился, но хотелось бы услышать это от тебя.

Не дождавшись от меня ответа и видя, что я продолжаю сидеть, как сидел, на месте, она продолжает.

После того как ты ушел, говорит она, в общем, после этого мне стало абсолютно на все наплевать. На детей, на Бога, на все. Было такое ощущение, как будто меня чем-то разом пришибло, а чем – непонятно. Ощущение, что я раз – и прекратила жить. Жизнь шла, шла и вдруг остановилась. Причем не разом, а постепенно так, со скрипом. И я все думала про себя: Хорошо, если я ничего для него не значу, тогда я ничего не значу и для себя, и для всех остальных тоже. Вот что было самое худшее. Думала, сердце не выдержит, разобьется. Да что уж там? Оно и разбилось. Конечно разбилось. Разбилось – и все тут. И до сих пор разбито, так и знай. Вот тебе вкратце и весь сказ. Все на одну лошадку. И пальтишко и шапку. Все-все на темную лошадку.

Ты нашел себе кого-то еще, ведь так? – говорит она. Чего там, делов-то. И знай себе счастлив. По крайней мере, так о тебе говорят: «Теперь он вполне счастлив». Да-да, я все читала, что ты мне присылал! А ты что думал – нет? Послушай, мистер, я вижу всю твою душонку насквозь. И так было всегда. Я видела ее насквозь тогда, и я вижу ее насквозь сейчас. Заруби себе на носу: я ее всю знаю вдоль и поперек как облупленную. Если хочешь знать, у тебя не душа, а сплошные джунгли, темный лес, помойка. Если кому и вправду нужно про тебя чего накопать, то пусть поговорят со мной. Уж кто-кто, а я-то знаю, из какого ты теста. Ты их только пришли ко мне, я им тут столько про тебя всякого поведаю. Видели, знаем, дружочек мой. Чай, не первый год замужем. Как ты выставлял меня всем напоказ, а заодно и на посмешище там у себя, в твоей так называемой работе. Чтобы потом все встречные-поперечные дружно меня обсуждали или жалели. Ну, спроси меня, было ли мне на это наплевать. И было ли мне тогда за себя стыдно. Ну, давай, валяй, спрашивай.

Нет, не буду я у тебя ничего спрашивать, говорю я. Не хочу опять во все это лезть, говорю я.

Еще бы, черт возьми! – говорит она. И ты сам прекрасно знаешь почему!

Милый, говорит она, ты только не обижайся, но иногда мне кажется, что я готова не моргнув глазом тебя пристрелить, а потом стоять и смотреть, как ты дергаешься.

А ты даже и в глаза-то мне толком посмотреть не можешь, да? – говорит она.

Она говорит, прямо так и говорит мне, и никак иначе: Ты даже в глаза мне посмотреть не можешь, когда я с тобой разговариваю.

Ну вот, пожалуйста, я смотрю ей в глаза.

Хорошо, говорит она. Вот и прекрасно. Теперь, глядишь, во всем разберемся, говорит она. Так-то оно лучше. Все знают – по глазам о человеке можно много чего сказать. Но, помимо этого, знаешь еще что? Я тебе скажу то, чего тебе больше никто на свете, кроме меня, сказать не сможет. И я имею на это полное право. И тут уж ты, мой друг, не поспоришь: никто не заслужил его больше, чем я. Ты просто спутался с кем-то на стороне. И в этом вся правда. Спросишь, с чего я это взяла? А вот поживем – и увидим. Поживем – увидим. Хотя бы кто она такая?

В любом случае, говорит она, черт, как бы там ни было, я ручаться готова, что ты с кем-то там спутался. Ты что думаешь? Я ведь даже фамилию – и то сменила! Все, нету больше той фамилии – ни девичьей, ни твоей, ни даже той, что брала два года назад. К чему это все? Да и вообще, какого черта? Я вот что тебе скажу. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое. Пожалуйста. Не вижу в этом ничего противозаконного.

Тебе что, кроме как сюда, больше пойти некуда? – говорит она. Ни на какой там самолет, часом, не опаздываешь? Разве тебя в эту самую минуту нигде не ждут, где тебе обязательно нужно быть?

Нет, говорю я. И повторяю еще раз: Нет. Нигде, говорю я. Нигде мне сейчас быть не нужно.

Потом я делаю всего одну вещь. Я протягиваю руку к ней и большим и указательным пальцами сжимаю край рукава ее блузки. И все. Просто дотрагиваюсь до нее и так же просто отвожу руку назад. Она не пытается отшатнуться. Она не двигается.

И вот что я делаю вслед за этим. Я опускаюсь перед ней на колени, это я-то, такой серьезный парень весь из себя, и хватаюсь руками за подворот ее платья.

С минуту она сидит, не двигаясь. Но спустя минуту говорит: Эй, да брось ты, в самом деле, все нормально, дурачок. Иногда ты ведешь себя так, будто только что с луны свалился. Ну, вставай же. Поднимайся, тебе говорю. Слушай, правда, все нормально. У меня уже все прошло. Не сразу, но прошло ведь. А ты сам-то как думал? Думал, не пройдет, что ли? А потом заходишь ты, и опять всплывает куча этой дряни из прошлого. И мне потребовалась разрядка. Но и ты, и я оба прекрасно знаем, что все это давным-давно миновало.

Долгое, очень долгое время я была безутешна, дорогой, говорит она. Безутешна. Можешь записать слово к себе в блокнотик. Могу сказать по опыту, что во всем английском языке нет слова печальней этого. Но как бы там ни было, в конце концов все прошло. Кто-то из великих, не помню кто, сказал, что время – джентльмен. Или, может, усталая старуха, это уж кому как больше нравится.

Теперь у меня есть своя жизнь, говорит она. Она другая, не такая, как у тебя, но, думаю, нам незачем сравнивать. Главное, что это моя жизнь, и чем я старше становлюсь, тем для меня это становится важнее. В любом случае не стоит так уж сильно огорчаться, говорит она. То есть, я имею в виду, что если слегка – то это ничего. Слегка тебе не повредит, в конце концов, этого следовало ожидать. Даже если ты не в состоянии сподобиться ни на грамм сожаления.

А теперь вставай, тебе нужно уходить, говорит она. Очень скоро вернется к ланчу мой муж. И как тогда прикажешь ему все это объяснять?

Бред, конечно, полный, но я как стоял перед ней на коленях, так и продолжаю стоять, не выпуская из рук подворот ее платья. Не отдам. Я словно терьер какой-то и как будто прилип коленями к полу. Не могу пошевелиться.

Вставай сейчас же, говорит она. Ну что это в самом деле? Тебе явно нужно от меня что-то еще. Ну, чего же ты хочешь? Хочешь, чтобы я тебя простила? Ты поэтому так себя ведешь? Так ведь, разве нет? За этим ты и проделал весь этот путь сюда. Да еще эта история с ножом, которая так тебя вдохновила. Думаю, по дороге ты забыл, зачем шел. И тебе нужно было, чтобы я тебе напомнила. Ладно, так и быть, я все скажу, если обещаешь сразу же уйти.

Я прощаю тебя, говорит она.

Ну что, говорит она, теперь доволен? Так лучше? Ты счастлив? Только поглядите на него, радости полны штаны, говорит она.

Но я продолжаю стоять все так же, прилепившись коленями к полу.

Ты слышишь, что я тебе говорю? – говорит она. А теперь уходи. Эй, ну что же ты, глупыш. Милый. Я же сказала, что прощаю тебя. Мы даже вспомнили с тобой ту историю с ножом. Даже не знаю, чем еще тебе помочь. Успокойся, детка, произвел, произвел ты впечатление. А теперь пойдем, тебе правда нужно уходить отсюда. Ну вставай. Вот так. Молодец. Ты же у нас большой мальчик, ведь правда? Шапку, шапку не забудь.

Ты же раньше никогда шапку не носил. В жизни тебя в шапке не видела.

А теперь, послушай меня, говорит она. Посмотри сюда. Внимательно послушай, что я сейчас тебе скажу.

Она приближается ко мне. Теперь ее лицо всего в каких-нибудь трех дюймах от моего. Так близко друг к другу мы не были уже очень давно. Я дышу мелко и часто, так, чтобы она не услышала, и жду. Мне кажется, по-моему, сердце слегка успокаивается.

Просто напиши обо всем так, как надо, говорит она, ты ведь умеешь, а все ненужное выкинь. Как всегда. Не думаю, что это будет для тебя так уж трудно, все-таки ты уже столько лет этим занимаешься.

Пожалуйста, я все сделала, как ты просил, говорит она. Теперь ты свободен, правильно? По крайней мере ты так думаешь. Свободен наконец. Шутка, не смейся только. В любом случае тебе теперь стало легче, разве нет?

Она ведет меня за собой из гостиной.

Даже не знаю, что бы я сказала мужу, если бы он сейчас вошел, говорит она. Но теперь-то уже кому какое дело, верно? Ведь по большому счету в конечном итоге всем уже давно на все наплевать. Кроме того, все, что могло произойти, уже произошло. Кстати, его зовут Фред. Мужик он хороший и очень работящий. И еще заботливый.

И вот она провожает меня до двери, которая все это время стояла открытой. До двери, которая все утро впускала в дом солнце, и свежий воздух, и еще звуки с улицы, а мы ничего этого не замечали. Я выглядываю на улицу, и, господи, в небе висит луна, вся такая белая. Даже не припомню, когда я в последний раз видел нечто подобное. Но я боюсь гадать, к чему это. Без шуток. Мало ли что может произойти. Может, расплачусь. Может, не пойму ни единого слова из тех, что будут рваться из меня наружу.

Может, когда-нибудь ты вернешься, говорит она, а может, и нет. Сам знаешь: рано или поздно все равно пройдет. Скоро опять станет тяжело на душе. Судя по всему, неплохой рассказ должен получиться, говорит она. Но даже если и так, я ничего не хочу об этом знать.

Я прощаюсь с ней. Больше она не говорит мне ни слова. Какое-то время смотрит себе на руки, потом прячет их в карманы платья. Качает головой. Возвращается в дом и на этот раз закрывает за собой дверь.

Я трогаюсь с места и иду по тротуару прочь. На том конце квартала какие-то дети пинают футбольный мяч. Но это не мои дети и не ее. Повсюду одни сплошные листья, даже в стоке – и то их полно. Куда ни глянь, везде кучи этих листьев. Я иду, а они все продолжают срываться и падать с веток деревьев. Шагу не ступишь без того, чтобы в них не наступить. Кому-то придется порядком потрудиться. Кому-то придется взять метлу и все убрать.