В общем, этот слепой, старый друг моей жены, собирался заехать к нам с ночевкой. Его жена умерла. И он навещал в Коннектикуте родню мертвой жены. От этой родни он позвонил моей жене. Все устроилось. Он приедет поездом, пять часов пути, и моя жена встретит его на вокзале. Она его не видела с тех пор, как работала у него одно лето в Сиэтле десять лет назад. Но она и слепой поддерживали связь. Записывались на пленку и слали друг другу по почте. Я не то чтоб хотел, чтоб он у нас гостил. Я его не знал. А его слепота меня пугала. Слепых я видел только в кино. В кино слепые ходят медленно и никогда не смеются. Иногда их ведут собаки-поводыри. То, что у меня в доме будет гостить слепой, как-то не радовало.

Тем летом в Сиэтле ей нужна была работа. У нее не было денег. Человек, за которого она собиралась замуж в конце лета, учился на офицерских курсах. У него тоже не было денег. Но она любила его, и он любил ее, и т. д. Она увидела объявление в газете: «ТРЕБУЕТСЯ: читать вслух слепому», и номер телефона. Позвонила, пошла, ее тут же наняли. Все лето она работала у этого слепого. Читала ему всякое – дела, отчеты и тому подобное. Помогала привести в порядок его маленький кабинет в окружном собесе. Они подружились, моя жена и слепой. Откуда я все это знаю? Она рассказала. И еще кое-что рассказала. Когда она увольнялась, слепой попросил разрешения потрогать ее лицо. Она согласилась. Она сказала, что он потрогал пальцами все части ее лица, нос, даже шею! Она этого не забыла. Даже пыталась сочинить об этом стих. Она вечно пыталась сочинять стихи. Писала один-два стиха в год, обычно когда с ней случалось что-нибудь очень важное.

Когда мы только начали встречаться, она показала мне этот стих. В нем она вспоминала пальцы слепого и как они двигались по ее лицу. Что чувствовала и что мелькало в голове, когда слепой трогал ее нос и губы. Помню, стих мне не очень понравился. Конечно, ей я об этом не сказал. Может, я просто не понимаю в поэзии. Признаюсь, если я беру что-нибудь почитать, это обычно не стихи.

В общем, этот человек, который вкусил ее первые ласки, будущий офицер, был ее первой детской любовью. Ну пускай. Короче, в конце лета она позволила слепому ощупать себе лицо, попрощалась с ним, вышла замуж за этого своего хахаля с детства, который к тому времени стал младшим офицером, и уехала из Сиэтла. Но они друг друга не теряли, она и слепой. Она первой связалась с ним где-то через год. Позвонила ему как-то ночью с военно-воздушной базы в Алабаме. Хотела поговорить. Они поговорили. Он попросил ее прислать магнитофонную запись, рассказать о своей жизни. Она послушалась. Отправила пленку. На пленке она описала мужа и их армейскую жизнь. Сказала, что любит мужа, но ей не нравится место, где они живут, и то, что муж связан с военно-промышленным как его там. Сказала слепому, что написала стихи и он в них тоже есть. Сказала, что пишет стихи о том, каково быть женой офицера ВВС. Стих был еще не закончен. Она все еще трудилась над ним. Слепой наговорил пленку. Отправил пленку ей. Она записала свою. И так годами. Офицера моей жены переводили с одной базы на другую. Она слала записи с разных баз ВВС: Муди, Магуайр, Макконнелл и, наконец, – Трэвис, рядом с Сакраменто, где как-то ночью почувствовала себя одинокой и оторванной от всех, потому что вечно теряла людей в этой кочевой жизни. Почувствовала, что больше не может. Пошла и проглотила все таблетки и капсулы из аптечки и запила бутылкой джина. Потом залезла в горячую ванну и отключилась.

Но она не умерла – ее вырвало. Стошнило. Ее офицер – зачем ему вообще имя? он первая детская любовь, чего ему еще? – вернулся домой откуда-то, нашел ее и вызвал «скорую». Потом она и об этом рассказала под запись и отправила слепому. Годами она писала на пленку все подряд и тут же отсылала. Думаю, помимо годовых стихов, это было ее главным хобби. В одной записи она рассказала слепому, что решила пожить отдельно от офицера. В другой – что развелась. Мы с ней стали встречаться, и, конечно, она рассказала об этом своему слепому. Она рассказывала ему все – во всяком случае, мне так казалось. Однажды она спросила, не хочу ли я послушать последнюю запись слепого. То было год назад. Она сказала, что там и про меня есть. И я согласился послушать. Принес выпить, и мы устроились в гостиной. Приготовились слушать. Сперва жена вставила пленку в магнитофон и подкрутила верньеры. Потом нажала на рычажок. Пленка заскрипела, и кто-то заговорил этак громко. Моя жена сделала потише. После нескольких минут ничего не значащей болтовни я услышал в устах этого незнакомца, этого слепого, которого я в глаза не видал, собственное имя! А потом вот что: «Судя по всему, что ты о нем рассказала, я могу лишь заключить…» Но тут нас прервали, в дверь постучали или еще что, и мы больше не вернулись к записи. Может, и к лучшему. С меня хватило того, что я услышал.

И вот теперь этот самый слепой собрался спать у меня в доме.

– Может, я свожу его в боулинг, – сказал я жене.

Она стояла у раковины, готовясь запекать картошку. Она отложила нож и обернулась.

– Если ты меня любишь, то сделаешь усилие, – сказала она. – Если не любишь, ладно. Но если бы у тебя был друг, все равно какой, и этот друг приехал бы в гости, я бы постаралась его принять.

Она вытерла руки посудным полотенцем.

– У меня нет слепых друзей, – сказал я.

– У тебя нет никаких друзей, – сказала она. – И точка. Кроме того, – сказала она, – у него только что умерла жена, черт возьми! Ты что, не понимаешь? Он потерял жену!

Я промолчал. Она немного рассказала мне о жене слепого. Ее звали Беула. Беула! Так зовут цветных женщин.

– Его жена была негритянка? – спросил я.

– Ты что, спятил? – сказала моя жена. – У тебя крыша съехала, или что?

Она взяла клубень. Я увидел, как клубень ударился об пол и закатился под плиту.

– Да что с тобой такое? – сказала моя жена. – Ты пьян?

– Я просто спросил.

Тут моя жена рассказала мне больше, чем я хотел знать. Я налил себе выпить, сел за кухонный стол и стал слушать. Кусочки истории начали складываться в целое.

Беула нанялась к слепому в то лето, когда моя жена перестала у него работать. Вскоре Беула и слепой обвенчались в церкви. В узком кругу – еще бы, кто захочет гулять на такой свадьбе? – только они двое, плюс священник и его жена. Но все равно в церкви. Беула так хотела, сказал он. Но видимо, уже тогда у Беулы в железах сидел рак. После восьми лет неразлучной жизни – так выразилась моя жена, «неразлучной», – здоровье Беулы резко ухудшилось. Она умерла в больничной палате в Сиэтле, а слепой сидел рядом и держал ее за руку. Они поженились, жили и работали вместе, спали вместе – у них был секс, конечно, – а потом слепому пришлось ее хоронить. Причем ни разу за все время в глаза ее не видав, черт возьми. Такое выше моего понимания. Услышав об этом, я чуточку пожалел слепого. А потом поймал себя на мысли, какая жалкая жизнь выпала этой женщине. Которая ни разу в жизни не видела себя глазами любимого. Которая жила день за днем и не получала ни малейшего комплимента от любимого. У которой муж не мог понять по лицу, страдает она или что-то другое чувствует. Которая могла краситься, а могла и нет, потому что для ее мужа это было все равно. Она могла бы, если бы захотела, накрасить один глаз зелеными тенями, воткнуть в ноздрю булавку, надеть желтые штаны и фиолетовые туфли, все едино. А потом она ускользнула в смерть, и слепой держал ее за руку, и из его невидящих глаз текли слезы – это я уже сам придумал, – а ее последней мыслью, возможно, было: он так и не узнал, какая я с виду, а теперь мне пора в могилу. Роберту остались небольшая страховка и половина мексиканской монеты в двадцать песо. Другая половина пошла в ящик вместе с покойницей. Смешно и жалко.

И вот, когда пришло время, моя жена поехала на вокзал его встречать. Делать было нечего, только ждать – конечно, я винил в этом его, – и я пил и смотрел телевизор и вот услышал, что машина подъехала к дому. Я встал с дивана, взял стакан и пошел к окну глянуть.

Я видел, как моя жена смеялась, паркуя машину. Видел, как она вылезла и захлопнула дверцу. Все еще улыбаясь. Поразительно. Она обошла вокруг машины, к другой стороне, где слепой уже начал вылезать. У этого слепого, представьте себе, была большая борода! Борода у слепого! Это уже слишком, как по мне. Слепой дотянулся до заднего сиденья и взял оттуда чемодан. Моя жена взяла слепого под руку, захлопнула дверцу и, не умолкая, доставила по дорожке к дому, а потом вверх по ступеням крыльца. Я выключил телевизор. Допил, сполоснул стакан, вытер руки. И пошел к двери.

– Знакомься, это Роберт, – сказала моя жена. – Роберт, это мой муж. Я тебе все о нем рассказывала.

Она сияла. Она держала этого слепого за рукав пальто.

Слепой отпустил чемодан и выставил руку.

Я пожал ее. Он с силой сжал мою, подержал и отпустил.

– Такое чувство, что мы уже встречались, – прогремел он.

– Взаимно, – сказал я. Я не знал, что еще сказать. Потом сказал: – Добро пожаловать. Я о вас наслышан.

Затем мы двинулись небольшой группой с крыльца в гостиную, моя жена вела слепого под руку. Он нес чемодан в другой руке. Моя жена говорила примерно так:

– Роберт, тут налево. Так. Погоди, тут кресло. Вот так. Садись сюда. Это диван. Мы его только что купили, две недели назад.

Я хотел что-нибудь сказать про старый диван. Старый диван мне нравился. Но я ничего не сказал. Потом хотел сказать что-нибудь еще, ни о чем – о красивых видах, когда поезд идет вдоль реки Гудзон. О том, что по пути в Нью-Йорк надо сидеть справа по ходу поезда, а по пути из Нью-Йорка – слева.

– Хорошо доехали? – спросил я. – Кстати, вы в вагоне сидели слева или справа?

– Что за вопрос, с какой стороны! – сказала моя жена. – Какая разница, с какой стороны? – сказала она.

– Я просто спросил, – сказал я.

– С правой, – сказал слепой. – Я почти сорок лет не ездил на поезде. Последний раз – в детстве. С родителями. Давно. Я почти забыл, каково это. Теперь у меня иней в бороде. Во всяком случае, мне так сказали. У меня изысканный вид, дорогая? – спросил слепой у моей жены.

– Изысканный, Роберт, – сказала она. – Роберт, – сказала она. – Роберт, так славно тебя видеть.

Наконец моя жена оторвала взгляд от слепого и посмотрела на меня. Мне показалось, что увиденное ей не понравилось. Я пожал плечами.

Я никогда не встречал и лично не знал никого слепого. Этому слепому было под пятьдесят, плотный, лысеющий, плечи сгорблены, словно он несет тяжелый груз. Одет он был в коричневые брюки, коричневые ботинки, светло-коричневую рубашку, галстук, спортивный пиджак. Щеголевато. И еще эта вот пышная борода. Но тростью он не пользовался и темных очков не носил. Я всегда думал, что слепые обязательно носят темные очки. Вообще-то, лучше бы и он носил. На первый взгляд глаза у него были как у всех. Но если приглядеться, чем-то отличались. Слишком много белка в радужке, например, а зрачки словно двигались в глазницах, но сам он этого не знал и прекратить не мог. Жуть. Я глядел на его лицо и видел, как зрачок левого глаза съехал к носу, а правого – пытался остаться на месте. Но тщетно; этот глаз блуждал без ведома и желания хозяина.

– Давайте я вам налью, – сказал я. – Что предпочитаете? У нас есть всего понемножку. Так мы проводим время.

– Я больше по скотчу, друг, – тут же ответил он все тем же зычным голосом.

– Ясно, – сказал я. «Друг!» – Конечно. Я так и знал.

Он коснулся пальцами чемодана, который стоял рядом с диваном. Ищет ориентиры. Его трудно винить.

– Я отнесу это наверх, к тебе в комнату, – сказала моя жена.

– Нет, не надо, – громко сказал слепой. – Отнесем, когда я пойду наверх.

– Немного воды в скотч? – спросил я.

– Совсем капельку, – сказал он.

– Я так и знал, – сказал я.

– Буквально капельку. Знаешь, есть такой ирландский актер, Барри Фицджеральд? Я как он. Фицджеральд говорил: «Когда я пью воду, я пью воду. Когда я пью виски, я пью виски».

Моя жена рассмеялась. Слепой подвел руку под бороду. Медленно приподнял ее и отпустил.

Я приготовил напитки, три больших стакана скотча, и плеснул воды в каждый. Потом мы сели поудобней и заговорили о поездке Роберта. Сперва долгий перелет с западного побережья в Коннектикут, обсудили это. Потом поезд из Коннектикута сюда. В связи с этой частью пути мы выпили еще.

Я вспомнил, что где-то читал, будто слепые не курят, якобы потому, что не видят дым, который выдыхают. Я понял, что знаю про слепых только это и ничего больше. Но этот слепой докуривал сигарету до самого фильтра и раскуривал другую. Этот слепой забил пепельницу окурками, и моя жена ее вытряхнула.

Когда мы сели ужинать, то выпили еще. Моя жена положила Роберту полную тарелку отбивных, запеченной картошки и стручковой фасоли. Я намазал ему маслом два ломтя хлеба.

– Вот ваш хлеб с маслом, – сказал я. И глотнул из своего стакана. – А теперь помолимся, – сказал я, и слепой склонил голову. Моя жена уставилась на меня, разинув рот.

– Помолимся, чтобы телефон не зазвонил и еда не остыла, – сказал я.

Мы налегли. Мы съели всю еду, что была на столе. Мы ели так, будто завтра не наступит. Мы не говорили. Мы ели. Мы жрали. Смели все, что было приготовлено. Серьезно подошли к делу. Слепой сразу нашел свою еду и точно знал, где что лежит в тарелке. Я с восхищением смотрел, как он работает ножом и вилкой. Он отрезал два кусочка мяса, отправлял вилкой в рот, потом загребал запеченной картошки, потом фасоли, потом отрывал кусок хлеба с маслом и съедал. И запивал все это большим глотком молока. Еще он порой орудовал пальцами и, похоже, совершенно этого не стеснялся.

Мы съели всё, включая полпирога с клубникой. Мы сидели как оглушенные. На лицах проступила испарина. Наконец мы встали из-за стола, оставив грязные тарелки. Мы не оглянулись. Мы проследовали в гостиную и упали по прежним местам. Роберт с моей женой сели на диван. Я сел в большое кресло. Мы выпили еще по две-три порции, пока моя жена обсуждала с Робертом важные события последних десяти лет. Я большей частью просто слушал. Порой вставлял пару слов. Я не хотел, чтобы слепой решил, будто я ушел, и не хотел, чтобы она думала, будто я чувствую себя брошенным. Они говорили о том, что случилось с ними – с ними! – за эти десять лет. Я тщетно ждал, когда же со сладостных уст жены слетит мое имя: «А потом в мою жизнь вошел мой милый муж…» – что-нибудь такое. Но ничего такого не услышал. Они всё говорили о Роберте. Похоже, он перепробовал все на свете, этакий слепой мастер на все руки. Но в последнее время они с женой были дистрибьюторами «Амвей» – насколько я понял, этим и зарабатывали на жизнь, какую ни на есть. Слепой еще увлекался любительской радиосвязью. Он этим своим громким голосом рассказывал о беседах с такими же любителями с Гуама, с Филиппин, с Аляски и даже с Таити. Он сказал, что у него в тех местах много друзей, на случай, если он как-нибудь решит там побывать. Временами он повертывал незрячее лицо ко мне, клал руку под бороду, о чем-нибудь спрашивал. Как давно я работаю на нынешнем месте? (Три года.) Нравится ли мне там? (Нет.) Намерен ли я там оставаться? (А у меня есть выбор?) Наконец, когда мне показалось, что он выдыхается, я встал и включил телевизор.

Моя жена раздраженно посмотрела на меня. Она уже закипала. Потом поглядела на слепого и сказала:

– Роберт, у тебя есть телевизор?

– У меня два телевизора, дорогая, – сказал слепой. – Цветной и черно-белый, старая рухлядь. Как ни странно, когда я включаю телевизор, а я его постоянно включаю, то именно цветной. Странно, правда?

Я не знал, что на это сказать. Мне совершенно нечего было на это сказать. У меня не было мнения. И я смотрел новости, пытаясь слушать, что говорит диктор.

– Это цветной телевизор, – сказал слепой. – Не спрашивайте как, но я знаю.

– Мы обменяли старый на новый с приплатой, – сказал я.

Слепой снова отпил из стакана. Приподнял бороду, понюхал ее и отпустил. Подался вперед на диване. Поместил пепельницу на журнальный столик, поднес зажигалку к сигарете. Откинулся на спинку дивана и скрестил ноги в лодыжках.

Моя жена прикрыла рот рукой, а потом зевнула. Потянулась. Она сказала:

– Пожалуй, схожу наверх, надену халат. Переоденусь, пожалуй, во что-нибудь. Роберт, располагайся поудобнее, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

– Я хочу, чтобы тебе было удобно в этом доме, – сказала она.

– Мне удобно, – сказал слепой.

Когда она ушла, мы со слепым послушали прогноз погоды, а потом спортивные новости. Ее не было уже так долго, что я не знал, вернется ли она. Думал, может, она легла спать. Мне хотелось, чтобы она снова пришла. Я не хотел оставаться наедине со слепым. Я спросил, не хочет ли он еще выпить, и он сказал – конечно. Потом я спросил, не хочет ли он покурить со мной травы. Я сказал, что у меня как раз косяк скручен. На самом деле нет, но я собирался его скрутить вот прям щас.

– Я попробую за компанию, – сказал он.

– Отлично, – сказал я. – То, что надо.

Я принес нам выпивку и сел рядом со слепым на диван. Затем скрутил для нас два толстых косяка. Раскурил один и передал ему. Вложил в пальцы. Он взял и затянулся.

– Держи дым сколько сможешь, – сказал я. Было видно, что он в этом деле новичок.

Сверху спустилась моя жена в розовом халате и розовых тапочках.

– Чем это пахнет? – спросила она.

– Мы решили покурить каннабиса, – сказал я.

Моя жена яростно глянула на меня. Потом посмотрела на слепого и сказала:

– Роберт, я не знала, что ты куришь.

– Теперь курю, дорогая, – сказал он. – Все когда-нибудь бывает в первый раз. Но я пока ничего не чувствую.

– Эта трава не слишком крепкая, – сказал я. – Эта трава мягкая. С такой можно поладить. От нее крышу не сносит.

– Не очень сносит, друг, – сказал он и рассмеялся.

Моя жена села на диван между нами. Я передал ей косяк. Она взяла, затянулась и вернула мне.

– В какую сторону передавать? – сказала она. Потом сказала: – Не следует мне это курить. Глаза и так слипаются. Ужин меня доконал. Не надо было столько есть.

– Это все клубничный пирог, – сказал слепой. – Вот что нас доконало. – И засмеялся своим громким смехом. Потом покачал головой.

– Пирога еще осталось, – сказал я.

– Хочешь добавки, Роберт? – сказала моя жена.

– Может, чуть позже, – сказал он.

Мы устремили внимание на телевизор. Моя жена опять зевнула.

– Роберт, твоя постель готова, ложись когда захочешь, – сказала она. – Знаю, у тебя был долгий день. Как надумаешь идти спать, скажи. – Она подергала его за рукав. – Роберт?

Он очнулся и сказал:

– Я чудесно провел время. Это лучше, чем записи, правда?

– Держи, – сказал я и вложил косяк ему в пальцы.

Он затянулся, задержал дым и выпустил. Будто с девяти лет курил.

– Спасибо, друг, – сказал он. – Но пожалуй, мне хватит. Кажется, уже действует.

Он протянул зажженный бычок моей жене.

– Мне тоже, – сказала она. – Аналогично. И на меня тоже.

Она взяла бычок и передала мне.

– Ребята, я еще посижу между вами, закрыв глаза. Но пусть это вас не стесняет. Ни одного, ни другого. Если буду стеснять, скажите. А так я просто посижу, закрыв глаза, пока вы не надумаете ложиться, – сказала она. – Роберт, твоя постель готова, когда захочешь. Прямо рядом с нашей комнатой, на втором этаже. Мы тебя проводим, когда соберешься. Смотрите, ребята, если я усну, разбудите меня.

Сказав это, она закрыла глаза и уснула.

Новости кончились. Я встал и переключил канал. Я снова сел на диван. Жаль, что моя жена сдулась. Ее голова лежала на спинке дивана, рот открылся. Она сидела так, что край халата сполз, обнажив сочное бедро. Я потянулся, чтобы запахнуть ей халат, но взглянул на слепого. Какого черта в самом деле! Я вернул полу халата на прежнее место.

– Скажешь, когда захочешь клубничного пирога, – сказал я.

– Скажу, – сказал он.

– Ты устал? Отвести тебя в постель? Готов на боковую? – сказал я.

– Пока нет, – сказал он. – Нет, я еще посижу с тобой, друг. Если ты не против. Посижу, пока ты не пойдешь спать. У нас не было случая поговорить. Понимаешь, о чем я? Мне кажется, мы с ней весь вечер говорили только о себе.

Он приподнял бороду и отпустил. Он взял сигареты и зажигалку.

– Все нормально, – сказал я. И добавил: – Я рад компании.

Наверно, я и впрямь был рад. Каждый вечер я курил траву и не ложился, пока мог, противился сну. Мы с женой почти никогда не ложились в одно время. А когда я все же засыпал, то видел эти вот сны. Иногда я просыпался от такого сна и сердце безумно колотилось.

По телевизору показывали что-то про церковь и Средние века. Не то, что обычно показывают. Я хотел посмотреть что-нибудь другое. Я проверил другие каналы. Но там тоже ничего не было. Тогда я вернулся на первый канал и извинился перед слепым.

– Друг, все нормально, – сказал слепой. – Я не против. Смотри что хочешь. Я всегда чему-нибудь учусь. Век живи – век учись. Не повредит и мне чему-нибудь научиться сегодня вечером. Слушать-то я могу.

Какое-то время мы молчали. Он клонился вперед, повернув ко мне голову, правым ухом в сторону телевизора. Это очень нервировало. По временам его веки опускались и снова вздергивались. По временам он запускал пальцы в бороду и тянул, словно размышляя над услышанным из телевизора.

На экране группу людей в плащах с капюшонами донимали и мучили люди в костюмах скелетов и чертей. На людях, одетых чертями, были маски, рога и длинные хвосты. Это было частью шествия. Англичанин-диктор сказал, что оно проходит в Испании раз в год. Я попытался объяснить слепому, что происходит.

– Скелеты, – сказал он. – Я знаю про скелеты, – сказал он и кивнул.

В телевизоре показали этот вот собор. Потом долго и медленно показывали другой. И наконец тот, знаменитый, в Париже, с подстенками и шпилями, торчащими вверх, к облакам. Камера отъехала, чтобы показать собор целиком, как он высится над городом.

Иногда англичанин, который про все это говорил, умолкал, и объектив просто скользил по соборам. Или показывали сельскую местность, поля, людей, идущих за волами. Я ждал сколько мог. Потом понял, что должен что-то сказать.

– Сейчас показывают собор снаружи, – сказал я. – Горгульи. Маленькие статуи, вырезанные в виде чудищ. А это, похоже, Италия. Да, точно Италия. В этой церкви на стенах картины.

– Эти картины – фрески, друг? – спросил он и отхлебнул из стакана.

Я потянулся за своим стаканом. Но он оказался пуст. Я попытался вспомнить, что мог.

– Ты спрашиваешь, фрески ли это? Хороший вопрос. Не знаю, – сказал я.

На экране появился собор где-то рядом с Лиссабоном. Отличия португальского собора от французских и итальянских были невелики. Но они были. В основном внутри. Тут мне пришла в голову мысль, и я сказал:

– Я тут подумал. Ты хоть представляешь, что такое соборы? Как они выглядят? Ты меня понимаешь? Когда говорят «собор», есть у тебя хоть какое-то понятие, о чем речь? Знаешь, чем он отличается, скажем, от баптистской церкви?

Он стравил дым изо рта.

– Я знаю, что их строили сотни рабочих и постройка занимала пятьдесят или сто лет, – сказал он. – Я это только что услышал от диктора, конечно. Я знаю, что над собором трудились поколения одних и тех же семей. Это я тоже только что услышал. Люди, которые начинали труд своей жизни на стройке, не доживали до того, чтобы увидеть плоды своих трудов. В этом смысле, друг, они не отличаются от всех нас, а?

Он рассмеялся. Потом его веки снова опустились. Он клюнул носом. Похоже, задремал. Может, воображал себя в Португалии. В телевизоре был уже опять другой собор. На этот раз в Германии. Англичанин все бубнил.

– Соборы, – сказал слепой. Он сел прямей и подвигал головой взад-вперед. – Если честно, друг, это примерно все, что я знаю. Что я только что сказал. Что я от него услышал. Но может, ты мне опишешь какой-нибудь собор? Пожалуйста. Мне было бы приятно. Если честно, я и вправду слабо себе представляю.

Я пристально смотрел на экран с собором. Я не знал, как его описать и даже с чего начать. Но допустим, от этого зависит моя жизнь. Допустим, какой-то псих обещает меня убить, если я этого не сделаю.

Я еще немного посмотрел на собор, пока он не сменился сельским пейзажем. Без толку. Я повернулся к слепому и сказал:

– Для начала, они очень высокие. – Я оглядывал комнату в поисках подсказок. – Они возносятся ввысь. Все вверх и вверх. К небу. Некоторые из них такие огромные, что им нужны подпорки. Чтобы удерживать их, так сказать. Эти подпорки называются контрфорсами. Почему-то они напоминают мне виадуки. Но может, ты и виадуков не знаешь? Иногда на фасадах соборов вырезают чертей и всякое такое. Иногда знатных господ и дам. Не спрашивай почему.

Он кивал. Мне казалось, что он двигает взад-вперед всей верхней половиной тела.

– Не очень выходит, да? – спросил я.

Он перестал кивать и подался вперед на краешке дивана. Слушая меня, он пропускал пальцы сквозь бороду. Мои слова ему ничего не говорили, я видел. Но он все равно ждал, когда я продолжу. Он кивал, будто пытаясь меня приободрить. Я старался придумать, что бы еще сказать.

– Они очень большие, – сказал я. – Огромные. Построены из камня. Иногда еще из мрамора. В старину, когда строили соборы, люди хотели быть ближе к Богу. В старину Бог был важной частью жизни всех людей. Это видно по тому, как они строили соборы. Прости, но, похоже, это все, что я могу. Я просто не умею.

– Ничего, друг, – сказал слепой. – Эй, слушай. Надеюсь, ты не обидишься, если я спрошу. Можно спросить? Простой вопрос, да или нет. Мне просто любопытно, я не в обиду. Я у тебя в гостях. Но позволь спросить, ты хоть сколько-нибудь веришь в Бога? Ничего, что я спросил?

Я помотал головой. Впрочем, он этого не видел. Слепому хоть мигай, хоть кивай.

– Я бы сказал, я в это не верю. Ни во что. По временам бывает нелегко. Понимаешь, о чем я?

– А как же, – сказал он.

– Ну вот, – сказал я.

Англичанин продолжал. Моя жена вздохнула во сне. Сделала долгий вдох и стала спать дальше.

– Ты уж прости, – сказал я. – Но я не могу описать тебе, как выглядит собор. Не умею я этого. Больше ничего не могу сделать.

Слепой сидел очень неподвижно, опустив голову, и слушал меня.

– Правда в том, что соборы ничего такого для меня не значат, – сказал я. – Ничего. Соборы. Про них можно посмотреть передачу ночью. Вот и все.

Тут слепой кашлянул. Что-то выхаркнулось. Он достал из заднего кармана носовой платок. Потом сказал:

– Я понимаю, друг. Все нормально. Бывает. Не переживай. Эй, слушай. Сделаешь мне одолжение? У меня есть идея, – сказал он. – Давай-ка ты найдешь для нас какую-нибудь плотную бумагу. И ручку. Мы кое-что сделаем. Нарисуем его вместе. Найди нам ручку и плотную бумагу. Давай, друг, неси, – сказал он.

Я пошел наверх. У меня ноги будто ослабели. Такое бывает после того, как я побегаю. В комнате жены я огляделся. Нашел в корзинке на столе несколько шариковых ручек. А потом попытался подумать, где искать такую бумагу, о которой он говорил.

Внизу, на кухне, я нашел магазинный пакет с луковой шелухой на дне. Я перевернул пакет и вытряс его. Принес в гостиную и сел у ног слепого. Отодвинул то и се, разгладил помятости на пакете и расстелил его на журнальном столике.

Слепой слез с дивана и сел рядом со мной на ковер. Провел пальцами по бумаге. Прошелся по сторонам вверх-вниз. По сгибам, даже по сгибам. Ощупал уголки.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, поехали.

Он нащупал мою руку, ту, что держала ручку. Сжал мою ладонь своей.

– Давай, друг, рисуй. Рисуй. Увидишь. Я буду следовать за тобой. Все получится. Просто начинай, как я тебе говорю. Увидишь. Рисуй, – сказал слепой.

И я начал. Сперва нарисовал ящик в форме дома. Это мог быть дом, в котором я жил. Потом я пристроил сверху крышу. На обоих концах крыши я нарисовал шпили. Безумие.

– Здорово, – сказал он. – Потрясающе. Просто отлично выходит. Никогда не думал, что такое может случиться в твоей жизни, а, друг? Что ж, жизнь – штука странная, все мы знаем. Давай дальше. Продолжай.

Я добавил арочные окна. Нарисовал контрфорсы. Повесил огромные двери. Я разошелся. Передачи на сегодня кончились. Я отложил ручку, несколько раз сжал и разжал пальцы. Слепой ощупал бумагу. Кончиками пальцев прошелся по всему, что я нарисовал, и кивнул.

– Молодец, давай дальше, – сказал он.

Я снова взял ручку, и он нашел мою руку. Я продолжил. Я не художник. Но я продолжал рисовать.

Моя жена открыла глаза и уставилась на нас. Села на диване, халат распахнулся.

– Что вы делаете? Скажите мне, я хочу знать.

Я не ответил.

– Мы рисуем собор, – сказал слепой. – Я и он, мы вместе. Нажимай сильнее, – сказал он мне. – Вот так. Хорошо, – сказал он. – Отлично. У тебя получается, друг. Я чувствую. Ты и не думал, что сможешь. Но ты можешь, верно? Теперь ты на верном пути. Понимаешь, о чем я? Еще минутка, и у нас получится нечто особенное. Рука не болит? А теперь добавь людей. Что за собор без людей?

– Что происходит? – сказала моя жена. – Роберт, что ты делаешь? Что происходит?

– Все хорошо, – сказал он ей. – А теперь закрой глаза, – сказал слепой мне.

Я так и сделал. Закрыл глаза, как он велел.

– Закрыл? – спросил он. – Не подглядывай.

– Закрыл, – сказал я.

– Не открывай, – сказал он. Он сказал: – Не останавливайся. Рисуй.

И мы продолжили. Его пальцы ездили на моих, пока моя рука двигалась по бумаге. Ничего подобного в моей жизни не бывало до сегодняшнего дня.

Потом он сказал:

– Думаю, все. Думаю, у тебя вышло. Взгляни. Как тебе? – сказал он.

Но у меня были закрыты глаза. Я подумал, что посижу с закрытыми еще немного. Мне казалось, что так надо.

– Ну? – спросил он. – Ты смотришь?

Я все еще не открыл глаз. Я был у себя дома. Это я знал.

Но я не чувствовал, что я внутри чего бы то ни было.

– Это что-то, – сказал я.