Значит, этот старый универсал с миннесотскими номерами заезжает на парковку перед окном. Впереди мужчина и женщина, сзади два мальчика. На дворе июль, жара за сто[37]. У них загнанный вид. В машине висит одежда; сзади кучей чемоданы, ящики и все такое. Потом мы с Харли сложили вместе, что узнали, и поняли: это все, что осталось, когда банк забрал их дом, их пикап, их трактор, сельхозтехнику и коров.

Прибывшие сидят с минуту, словно собираясь с духом. Кондиционер у нас в квартире работает во всю мочь. Харли сейчас за домом, косит траву. Мужчина и женщина совещаются, потом выходят и шагают к нашей передней двери. Я поправляю прическу и жду, чтобы позвонили второй раз. Иду к двери, чтобы впустить их.

– Ищете квартиру? – говорю я. – Заходите, тут прохладно.

Провожу их в гостиную. Дела я веду в гостиной. Здесь я собираю квартплату, выдаю квитанции и беседую с желающими к нам вселиться. Еще я делаю прически. Я зову себя стилистом. Так у меня написано на карточках. Я не люблю слово «парикмахер». Оно старомодное. В углу гостиной стоит кресло и еще сушуар, который можно подтащить к спинке кресла. И раковина, Харли ее поставил для меня несколько лет назад. Рядом с креслом столик, а на нем всякие журналы. Журналы старые. Многие без обложек. Но пока сидишь под сушуаром, будешь смотреть на что угодно.

Мужчина представляется:

– Меня зовут Холиц.

Он говорит, что женщина – его жена. Но она не хочет на меня смотреть. Она смотрит на свои ногти. Садиться она и Холиц тоже не хотят. Он говорит, что они хотят снять квартиру с мебелью.

– Сколько вас?

Но я просто говорю то же, что всегда. Я знаю, сколько их. Видела двух мальчиков на заднем сиденье. Два и два – это четыре.

– Я, она и дети. Детям тринадцать и четырнадцать, они будут в одной комнате, как всегда.

Она обхватила себя руками и держится за рукава блузки. Оглядывает кресло и раковину, будто сроду такого не видела. Может, и не видела.

– Я делаю прически, – говорю я.

Она кивает. Осматривает мою маранту. На маранте ровно пять листьев.

– Надо бы полить, – говорю я. Подхожу и трогаю лист. – Здесь все не мешало бы полить. Воздух очень сухой. Дождь у нас бывает три раза в год, если повезет. Но вы привыкнете. Мы вот привыкли. Зато у нас везде кондиционеры.

– Сколько за квартиру? – хочет знать Холиц.

Я говорю, и он глядит на жену, чтобы понять, как ей это. Но с тем же успехом он мог бы смотреть на стенку. Жена прячет глаза.

– Наверное, надо посмотреть, – говорит он. Я иду за ключом от семнадцатого номера, и мы выходим на улицу.

Я сначала слышу Харли, потом вижу.

Он появляется в проеме между домами. Идет за газонокосилкой в шортах и футболке, в соломенной шляпе, которую купил в Ногалесе. Так он проводит время: косит траву и делает мелкий ремонт. Мы работаем на компанию, «Фултон-Террас инкорпорейтед». Они владельцы. На случай, когда ломается что-нибудь крупное, кондиционер или что-нибудь с канализацией, нам выдали список телефонов.

Я машу рукой. Иначе нельзя. Харли снимает руку с ручки газонокосилки и сигналит. Потом натягивает шляпу потуже на лоб и снова погружается в свое занятие. Доходит до края газона, поворачивает и начинает двигаться в обратную сторону, к улице.

– Это Харли! – Мне приходится кричать.

Мы заходим в боковую дверь и поднимаемся по лестнице.

– Чем вы занимаетесь, мистер Холиц? – спрашиваю я.

– Он фермер, – говорит она.

– Уже нет.

– В наших местах фермеру делать нечего. – Я говорю не подумав.

– У нас была ферма в Миннесоте. Растили хлеб. Скот, несколько голов. А Холиц знает толк в лошадях. Все, что можно о них знать, он знает.

– Бетти, хватит.

Это первый кусочек картинки. Холиц безработный. Не мое дело, и мне жаль, если так, – потом выясняется, что так оно и есть, – но перед дверью квартиры я должна кое-что сказать.

– Если решите, то первый и последний месяц плюс сто пятьдесят залога.

Я говорю и гляжу вниз на бассейн. Там несколько человек сидят в шезлонгах и кто-то плавает.

Холиц вытирает лицо рукой. Вовсю стрекочет газонокосилка Харли. Дальше – Калье-Верде, по ней несутся машины. Мальчики вылезли из универсала. Один стоит по стойке смирно, ноги вместе, руки по швам. Но, пока я смотрю, он начинает махать руками вверх-вниз и подпрыгивать, словно собирается взлететь. Другой пригнулся с водительской стороны универсала, делает приседания.

Я гляжу на Холица.

– Давайте поглядим, – говорит он.

Поворачиваю ключ, и дверь открывается. Обычная маленькая квартира, с мебелью, две спальни. Все видели десятки таких. Холиц задерживается в санузле, чтобы спустить воду. Стоит и смотрит, пока наполняется бачок. Чуть позже говорит:

– Это может быть наша комната.

Он говорит про спальню с видом на бассейн. На кухне женщина берется за край сушилки для посуды. И смотрит в окно.

– Это бассейн, – говорю я.

Она кивает:

– Мы ночевали в мотелях с бассейнами. Но в одном было слишком много хлорки в воде.

Я жду, что она скажет дальше. Но она молчит. Мне тоже больше ничего в голову не приходит.

– Пожалуй, не будем тратить время. Видимо, берем, – говорит Холиц и смотрит на жену.

На этот раз она смотрит на него в ответ. Кивает. Он выдыхает сквозь зубы. Тут она делает еще кое-что. Начинает щелкать пальцами. Одной рукой все еще держится за край сушилки, а другой щелкает пальцами. Щелк, щелк, щелк, словно подзывает собаку или пытается привлечь чье-то внимание. Потом перестает и проводит ногтями по крышке стола.

Я не знаю, что думать. Холиц тоже. Он переступает с ноги на ногу.

– Пойдем обратно в офис, все подпишем как положено, – говорю я. – Я рада.

Я и впрямь была рада. У нас слишком много пустовало квартир для этого времени года. А новые жильцы с виду порядочные. Им просто не повезло. В этом нет ничего позорного.

Холиц платит наличными – первый месяц, последний и залог в сто пятьдесят. Отсчитывает купюры по пятьдесят долларов, а я смотрю. Гранты США[38], называет их Харли, хотя он такие редко видит. Выписываю квитанцию и выдаю два ключа.

– Располагайтесь.

Он смотрит на ключи. Отдает один ей.

– Итак, мы в Аризоне. Никогда не думала, что увидишь Аризону, а?

Она качает головой. Трогает лист маранты.

– Надо бы полить, – говорю я.

Она отпускает лист и отворачивается к окну. Я подхожу к ней. Харли все еще косит траву. Но теперь уже перед домом. После разговора о фермерстве мне вдруг кажется, что Харли идет за плугом, а не за электрической газонокосилкой «Блэк энд Деккер».

Я смотрю, как выгружают ящики, чемоданы и одежду. Холиц несет какую-то штуку, с которой свисают ремни. Я не сразу понимаю, что это, но потом доходит: уздечка. Не знаю, чем теперь заняться. Ничего не хочется. Поэтому я достаю Грантов из кассы. Только положила и снова достаю. Эти купюры из Миннесоты. Кто знает, где они будут через неделю? Может, в Лас-Вегасе. О Лас-Вегасе я знаю только из телевизора – капля в море. Я представляю себе, как один из Грантов попадает на пляж Вайкики. Ну или куда-то еще. Майами или Нью-Йорк. Новый Орлеан. Я представляю себе, как одна из этих купюр переходит из рук в руки во время Марди-Гра[39]. Они могут попасть куда угодно, и из-за них может случиться что угодно. Я пишу чернилами поперек широкого стариковского лба Гранта свое имя: МАРДЖ. Печатными буквами. И так делаю с каждой. Прямо над густыми бровями. Люди только начнут их тратить, и вдруг замрут и задумаются. Кто эта Мардж? Вот что они спросят себя: кто эта Мардж?

Харли входит с улицы и моет руки в моей раковине. Он знает, что я этого не люблю. Но все равно делает.

– Эти люди из Миннесоты, – говорит он. – Шведы. Далеко от дома забрались.

Он вытирает руки бумажным полотенцем. Хочет, чтобы я рассказала, что знаю. Но я ничего не знаю. Они не похожи на шведов и говорят не как шведы.

– Они не шведы, – говорю я ему. Но он будто не слышит.

– Так чем он занимается?

– Он фермер.

– С ума сойти.

Харли снимает шляпу и кладет на мое кресло. Проводит пальцами сквозь волосы. Смотрит на шляпу и снова надевает. Как будто она к нему приклеена.

– В наших местах фермеру делать нечего. Ты ему об этом сказала? – Харли берет банку газировки из холодильника и садится в свое кресло с откидной спинкой. Берет пульт, нажимает что-то, телевизор шипит и оживает. Харли жмет другие кнопки, пока не находит то, что искал. Сериал про больницу. – Чем еще занимается этот швед? Кроме того, что он фермер?

Я не знаю и потому молчу. Но Харли уже увлекся просмотром. Скорее всего, забыл, что спрашивал. Воет сирена. Я слышу, как визжат шины. На экране «скорая» тормозит перед входом в отделение неотложной помощи, мигая красными огнями. Выскакивает мужчина и бежит открывать заднюю дверь.

Назавтра мальчики заимствуют шланг и моют универсал. Чистят снаружи и внутри. Чуть позже я замечаю, как она уезжает. На каблуках и в красивом платье. Ищет работу, судя по всему. Потом я вижу, как мальчики в плавках возятся у бассейна. Один прыгает с трамплина и проплывает под водой всю длину бассейна. Выныривает, выпуская воду фонтанчиком и тряся головой. Другой мальчик, тот, что вчера приседал, лежит на животе на полотенце по ту сторону бассейна. А этот все плавает туда-сюда от одного конца к другому, касаясь стенки и чуть толкаясь ногой, чтобы развернуться.

Кроме них, там еще двое. Лежат в шезлонгах по разные стороны бассейна. Один из них – Ирвинг Кобб, повар из «Денниса». Называет себя Картошка. Его все так и стали звать, Картошка, а не Ирв или как-то еще. Картошке пятьдесят пять, он лысый. Уже похож на вяленое мясо, но хочет загорать еще. Его новая жена, Линда Кобб, сейчас на смене в «К-Марте». Картошка работает по ночам. Но они с Линдой Кобб договорились брать выходные в субботу и воскресенье. На другом шезлонге Конни Нова. Сидит и мажет ноги маслом для загара. Почти голая – раздельный мини-купальник ее едва прикрывает. Конни Нова – официантка в баре. Въехала к нам полгода назад с так называемым женихом, пьяницей-юристом. Но порвала с ним. Теперь она с патлатым студентом по имени Рик. Я случайно знаю, что сейчас его нет – уехал навестить родню. Картошка и Конни в темных очках. У Конни играет музыка в транзисторе.

Картошка только что овдовел, когда въехал к нам с год назад. Но через несколько месяцев холостой жизни женился на Линде. Она рыжая, лет тридцати с чем-то. Не знаю, как они познакомились. Но пару месяцев назад Картошка и новая миссис Кобб пригласили нас с Харли к себе на хороший ужин, который приготовил Картошка. После ужина сидели в гостиной и пили что-то сладкое из больших стаканов. Картошка спросил, хотим ли мы посмотреть домашнее кино. Мы сказали, конечно. Так что Картошка достал экран и проектор. Линда Кобб налила нам еще этого сладкого. Почему бы и нет, сказала я себе. Картошка начал показывать кино, которое снял, когда они с покойной женой ездили на Аляску. В самом начале жена садилась в самолет в Сиэтле. Картошка возился с проектором и говорил. Покойнице было пятьдесят с чем-то, симпатичная, хотя, может, полновата. Хорошая прическа.

– Это первая жена Картошки, – сказала Линда Кобб. – Это первая миссис Кобб.

– Это Эвелин, – сказал Картошка.

Первая жена долго оставалась на экране. Странно было видеть ее и слышать, как о ней говорят вот так. Харли взглянул на меня, так что я знаю, он тоже что-то подумал. Линда Кобб спросила, хотим ли мы еще выпить или макарун. Мы не хотели. Картошка опять что-то говорил о первой миссис Кобб. Она все еще стояла у входа в самолет, с улыбкой, шевеля губами, но слышно было, только как пленка шуршит в проекторе. Люди обходили миссис Кобб, чтобы пройти в самолет. Она все махала в камеру, махала нам, сидящим в гостиной Картошки. Махала и махала.

– Вот опять Эвелин, – говорила новая миссис Кобб каждый раз, когда первая миссис Кобб возникала на экране.

Картошка показывал бы кино до утра, но мы сказали, что нам надо идти. Харли придумал отговорку.

Не помню, что он сказал.

Конни Нова лежит на спине в шезлонге, темные очки закрывают половину лица. Ноги и живот блестят от масла.

Однажды, вскоре после въезда в наш дом, Конни устроила вечеринку. Еще до того, как выгнала юриста и закрутила с патлатым. Вечеринка называлась новосельем. Нас с Харли пригласили и еще многих других. Мы пошли, но компания нам не понравилась. Мы нашли места, где сесть, у самой двери, и там так и просидели до ухода. Да мы и недолго там были. Дружок Конни разыгрывал приз среди гостей. Предлагал свои услуги юриста, бесплатно, для оформления развода. Кому угодно. Кто хотел, мог вытянуть карточку из миски, которую он передавал по кругу. Когда миска дошла до нас, все рассмеялись. Мы с Харли переглянулись. Я не стала тянуть. Харли тоже не стал. Но я видела, как он глянул в миску, на кучку карточек. Покачал головой и передал миску дальше. Даже Картошка с молодой женой вытянули карточки. У выигрышной карточки была надпись на обороте. «Дает предъявителю право на один бесплатный развод по соглашению сторон», подпись юриста и дата. Юрист был пьяница, но все равно так нельзя жить, вот что я скажу. Все, кроме нас, тащили карточки, будто это очень весело. Одна женщина вытянула карточку и захлопала в ладоши. Как на этих шоу в телевизоре. «С ума сойти, я впервые в жизни что-то выиграла!» Мне сказали, что у нее муж военный. Мне неоткуда знать, он все еще ее муж или она получила развод, потому что Конни Нова завела себе новый круг друзей после расставания с юристом.

Мы ушли с вечеринки сразу после розыгрыша. Он на нас так подействовал, что мы почти не говорили, только кто-то один сказал: «Бывает такое, что видишь и не веришь своим глазам».

Может, это я сказала.

Через неделю Харли спрашивает, нашел ли швед – это он про Холица – работу. Мы только пообедали, и Харли сидит в кресле с привычной банкой газировки. Но телевизор еще не включил. Говорю, что не знаю. Так и есть. Жду, что он еще скажет. Но он больше ничего не говорит. Качает головой. Кажется, думает о чем-то. Потом жмет кнопку, и телевизор оживает.

Жена Холица находит работу. Официанткой в итальянском ресторане в паре кварталов отсюда. Смена вразбивку: обслуживает обед, потом идет домой и обратно ко времени, когда начинают подавать ужин. Сама себя встречает по дороге. Мальчики плавают весь день, а Холиц сидит дома. Не знаю, чем он там занят. Однажды я делала ей прическу, и она кое-что рассказала. Сказала, что пошла в официантки сразу как закончила школу и так познакомилась с Холицем. Подавала ему блинчики где-то в Миннесоте.

В тот день, утром, она зашла и спросила, не окажу ли я ей услугу. Она хотела, чтобы я сделала ей прическу после обеденной смены и отпустила вовремя к ужинной. Смогу ли я? Я сказала, что проверю, есть ли у меня время. Пригласила войти. Было уже градусов сто, не меньше.

– Знаю, что надо было заранее записаться, – сказала она. – Но я когда вернулась с работы вчера вечером, глянула в зеркало и увидела – корни отросли. Сказала себе: «Нужно подкрасить». А я не знаю, куда еще можно пойти.

Нахожу пятницу, 14 августа. Страница пуста.

– Можно в полтретьего или в три, – говорю я.

– Лучше в три, – говорит она. – Мне надо бежать, а то опоздаю. Управляющий страшный гад. До встречи.

В полтретьего я говорю Харли, что у меня клиентка, так что пускай идет смотреть бейсбол в спальне. Харли ворчит, но сматывает шнур и выкатывает телевизор. Закрывает дверь. Я проверяю, все ли готово. Раскладываю журналы, чтобы легко было достать. Потом сажусь у сушилки и подпиливаю ногти. На мне розовый халат, который я надеваю, когда делаю прически. Продолжаю подпиливать ногти и поглядываю в окно.

Она проходит мимо окна, потом жмет кнопку звонка.

– Входите! – кричу я. – Не заперто.

На ней черно-белая форма с работы. Я думаю о том, что мы обе в форме.

– Садитесь, дорогая, и начнем. – (Она смотрит на пилочку для ногтей.) – Я еще и маникюр делаю.

Она устраивается в кресле и втягивает воздух.

– Запрокиньте голову, – говорю я. – Вот так. Закройте глаза, хорошо? Просто расслабьтесь. Я сначала помою вам голову и подкрашу корни. Потом посмотрим. Сколько у вас времени?

– Мне назад к полшестому.

– Все успеем.

– Я могу поесть на работе. Но не знаю, как будут Холиц и мальчики с ужином.

– Прекрасно обойдутся без вас.

Включаю горячую воду и вижу, что Харли оставил мне грязь и траву. Подтираю за ним и начинаю заново.

– Если захотят, дойдут до угла, где гамбургеры. Это только на пользу.

– Не дойдут. В любом случае я не хочу, чтобы им пришлось туда идти.

Это не мое дело, так что я больше ничего не говорю. Взбиваю пену как надо и приступаю к работе. После мытья, полоскания и укладки сажаю ее под сушуар. Она закрывает глаза. Я думаю, что, может, она заснула. Беру ее руку и начинаю.

– Не надо маникюра. – Она открывает глаза и отдергивает руку.

– Не волнуйтесь, миленькая. Первый маникюр всегда бесплатно.

Она возвращает мне руку и берет журнал, кладет на колени.

– Они его дети, – говорит она. – От первой жены. Он был разведенный, когда мы познакомились. Но я их люблю как родных. Сильнее некуда. Даже если б они были мне родные.

Убавляю сушуар на деление, и теперь он тихо, ровно гудит. Продолжаю заниматься ее ногтями. Рука начинает расслабляться.

– Она бросила их, Холица и мальчиков, на Новый год десять лет назад. И ни слуху ни духу. – Вижу, она хочет рассказать об этом. Я не против. У меня в кресле все любят поговорить. Я продолжаю работать пилочкой. – Холиц получил развод. Потом мы начали встречаться. Потом поженились. Долгое время у нас была жизнь. Когда получше, когда похуже. Но мы думали, что движемся к какой-то цели. – Она качает головой. – Но тут что-то случилось. То есть с Холицем что-то случилось. В числе прочего он увлекся лошадьми. Одной конкретной скаковой лошадью, он ее купил, понимаете – задаток, потом платить раз в месяц. Выставлял ее на бега. Так же вставал до рассвета, как раньше, так же делал дела по дому и все такое. Я думала, все в порядке. Но что я понимаю. Если честно, официантка из меня так себе. Думаю, эти итальяшки уволят меня в два счета, только дай повод. Или без повода. Что, если меня уволят? Что тогда?

– Не волнуйтесь, милая. Не уволят, – говорю я.

Вскоре она берет другой журнал. Но не открывает. Только держит и продолжает говорить.

– В общем, эта его лошадь. Бодрая Бетти. Бетти – это шутка такая. Но он сказал, что она не может не выиграть, если назвать ее в мою честь. Победитель, ага. На самом деле она каждый раз, как бежала, проигрывала. Каждый забег. Дохлая Бетти, вот как ее надо было назвать. Поначалу я сходила на несколько скачек. Но лошадь всегда шла девяносто девять к одному. Такие ставки. Что ни говори про Холица, а он упрямый. Не сдавался. Ставил на свою лошадь и ставил. Двадцать долларов на победителя. Пятьдесят долларов на победителя. Плюс все прочее, что нужно, если держишь лошадь. Я знаю, вроде бы это мелочи. Но набегает. А когда шансы такие – девяносто девять к одному, – знаете… Иногда он ставил на комбинацию. Спрашивал, понимаю ли я, сколько мы заработаем, если лошадь выиграет. Но она не выигрывала, и я перестала ходить на скачки.

Я продолжаю делать свое дело. Все внимание устремляю на ее ногти.

– У вас красивые кутикулы, – говорю я. – Посмотрите на свои кутикулы. Видите эти полумесяцы? Значит, кровь хорошая.

Она подносит руку к глазам и смотрит.

– С ума сойти. – Она пожимает плечами.

Я снова беру ее руку, она не возражает. Она еще не все рассказала.

– Когда я училась в школе, у нас была психолог, и однажды она позвала меня к себе в кабинет. Она всех девочек вызывала, по одной. «О чем ты мечтаешь? – спросила она меня. – Кем ты себя видишь через десять лет? Через двадцать лет?» Мне было шестнадцать или семнадцать. Еще ребенок. Я не могла придумать, что ответить. Просто сидела как пень. Психолог была примерно моих нынешних лет. Мне казалось, что она старая. Она старая, говорила я себе. Она-то уже одной ногой в могиле. И мне казалось, я знаю что-то, чего не знает она. И никогда не узнает. Секрет. Что-то, чего никто не должен знать, о чем нельзя говорить. И я молчала. Просто мотала головой. Должно быть, она решила, что я тупая. Но я не могла ничего сказать. Понимаете, о чем я? Я думала, что знаю такое, что ей и не снилось. Теперь, спроси меня кто-нибудь снова то же самое, про мои мечты и все такое, я бы им сказала.

– И что бы вы сказали, дорогая? – Я уже держу ее за другую руку. Но ничего не делаю с ногтями. Просто держу и жду, что услышу.

Она подается вперед в кресле. Пытается забрать руку.

– Что бы вы сказали?

Она вздыхает и откидывается назад. Руку не отнимает.

– Я бы сказала: «Мечты, знаете ли, – это то, после чего приходит реальность». Вот что я сказала бы.

Она разглаживает юбку на коленях.

– Если бы кто-нибудь спросил, вот что я бы сказала. Но не спросят.

Она снова выдыхает.

– Долго еще? – говорит она.

– Недолго, – отвечаю.

– Вы не знаете, каково это.

– Знаю, – говорю я. Придвигаю табурет прямо к ее ногам.

Начинаю рассказывать, как оно было до переезда сюда и как оно все еще и есть. Но именно тут Харли выходит из спальни. Он на нас не смотрит. Я слышу, как в спальне бормочет телевизор. Харли подходит к раковине и наливает стакан воды. Запрокидывает голову, чтобы пить. Кадык ездит вверх-вниз.

Я сдвигаю сушуар и касаюсь волос по сторонам ее головы. Приподнимаю локон.

– Вы прямо как новенькая, милочка.

– Если бы.

Мальчики всё плавают целыми днями, каждый день, пока не начинается школа. Бетти все работает. Но почему-то больше не приходит делать прическу. Не знаю, почему так. Может, ей не понравилось, как я делаю. Иногда я лежу без сна, Харли рядом спит, как камень, а я пытаюсь представить себя на месте Бетти. Гадаю, что бы я сделала.

Холиц посылает сына с платой за квартиру первого сентября, и первого октября тоже. Он все так же платит наличными. Я беру у мальчика деньги, пересчитываю купюры прямо при нем и выписываю квитанцию. Холиц нашел какую-то работу. Я так думаю, во всяком случае. Он каждый день уезжает на универсале. Я вижу, как он уезжает рано утром и возвращается под вечер. А она проходит мимо окна в десять тридцать и возвращается в три. Если видит меня, слегка машет. Но без улыбки. Потом я снова вижу ее в пять, она идет назад в ресторан. Чуть позже подъезжает Холиц. Так идет до середины октября.

Тем временем супруги Холиц свели знакомство с Конни и ее патлатым дружком Риком. А также с Картошкой и новой миссис Кобб. Иногда в выходной после обеда я вижу, как все они сидят у бассейна с напитками в руках, слушая портативное радио Конни. Однажды Харли сказал, что видел их всех за зданием, в зоне для барбекю. Тогда они тоже были в купальниках и плавках. Харли сказал, что у шведа грудная клетка как у быка. Харли сказал, что они ели хот-доги и пили виски. И что они были пьяны.

Была суббота, двенадцатый час ночи. Харли спал в своем кресле. Скоро мне надо было вставать и выключать телевизор. Когда я это делала, то знала, что Харли проснется. «Зачем ты выключила? Я смотрел». Вот что он скажет. Вот что он всегда говорил. В общем, телевизор работал, у меня на голове были бигуди, на коленях журнал. Я порой поднимала взгляд. Но не могла сосредоточиться на экране. Они все были там, у бассейна, – Картошка и Линда Кобб, Конни Нова и патлатый, Холиц и Бетти. У нас есть правило, что нельзя быть у бассейна после десяти. Но той ночью им было плевать на правила. Если Харли проснется, он выйдет и скажет что-нибудь. Я не против веселья, но пора им уже заканчивать. Я все время вставала и подходила к окну. Все, кроме Бетти, были одеты для бассейна. Она была все еще в форме официантки. Но без туфель, со стаканом в руке, и пила наравне с остальными. Я все откладывала момент, когда придется выключить телевизор. Тут кто-то из них крикнул что-то, а другой подхватил и начал смеяться. Я посмотрела и увидела, как Холиц допивает свой стакан. Поставил его на вымостку у бассейна. Подошел к кабинке для переодевания. Подтащил стол и забрался на него. Потом – казалось, ему это ничего не стоит – залез на крышу кабинки. Это правда, подумала я, он сильный. Патлатый хлопает в ладоши, как будто полностью за. Другие тоже подначивают Холица. Знаю, что мне придется выйти и положить этому конец.

Харли обмяк в кресле. Телевизор все еще работает. Осторожно открываю дверь, выхожу и закрываю за собой. Холиц на крыше кабинки. Они его подначивают. «Давай, ты сможешь». «Только пузом не плюхнись». «Слабо́ тебе». Все такое.

Потом я слышу голос Бетти:

– Холиц, окстись, что ты делаешь!

Но Холиц только стоит на краю. Смотрит вниз, на воду. Кажется, прикидывает, какой разбег нужен, чтобы допрыгнуть. Пятится к дальней стороне крыши. Плюет на ладонь и трет руки. Картошка кричит:

– Вот так! Теперь пути назад нет.

Я вижу, как тело ударяется о вымостку. И слышу тоже.

– Холиц! – кричит Бетти.

Все бегут к нему. Когда я подхожу, он уже сидит. Рик держит его за плечи и кричит ему в лицо:

– Холиц! Алё!

У Холица на лбу рана и глаза стеклянные. Картошка и Рик помогают ему сесть на стул. Кто-то сует ему полотенце. Но Холиц держит полотенце так, будто не знает, что с ним делать. Кто-то другой протягивает ему напиток. Но Холиц и с этим не знает, что делать. Ему все еще что-то говорят. Холиц подносит полотенце к лицу. Потом отводит руку и смотрит на кровь. Просто смотрит, и все. Похоже, он ничего не понимает.

– Дайте взглянуть. – Обхожу стул и встаю перед ним. Дело плохо. – Холиц, вам нехорошо?

Но Холиц только смотрит на меня, а потом его взгляд съезжает куда-то.

– По-моему, его надо везти в больницу.

Когда я это говорю, Бетти смотрит на меня и начинает качать головой. Переводит взгляд обратно на Холица. Дает ему другое полотенце. Она вроде бы трезвая. Но остальные пьяны. Пьяны – это самое мягкое, что можно о них сказать.

Картошка слышит мои слова и говорит:

– Давайте отвезем его в больницу.

– Я тоже поеду, – говорит Рик.

– Поедем все, – говорит Конни Нова.

– Лучше держаться вместе, – говорит Линда Кобб.

– Холиц! – снова окликаю я.

– Не иду это, – говорит Холиц.

– Что он сказал? – спрашивает Конни Нова.

– Сказал, что не идет это, – отвечаю я.

– Что не идет? О чем он? – хочет знать Рик.

– Что? – говорит Картошка. – Я не расслышал.

– Он сказал «не иду это». По-моему, он бредит. Лучше отвезите его в больницу, – говорю я. И вспоминаю про Харли и правила. – Вам не следовало здесь быть. Никому из вас. У нас правила. А теперь давайте везите его в больницу.

– Давайте отвезем его в больницу, – говорит Картошка, будто сам только что это придумал.

Возможно, он пьянее всех. Во-первых, не может стоять прямо. Его шатает. И еще он постоянно переминается на месте. Волосы у него на груди белоснежные в свете фонарей бассейна.

– Я пригоню машину. – Это патлатый. – Конни, дай ключи.

– Не иду это, – говорит Холиц. Полотенце уже на подбородке. Но рана-то у него на лбу.

– Дайте ему вон тот махровый халат. Нельзя в больницу в таком виде. – Это говорит Линда Кобб. – Холиц! Холиц, это мы.

Она ждет, потом забирает стакан виски у Холица и пьет.

Кое-где в окнах видны жильцы – смотрят, что за шум внизу. Зажигаются огни.

– Идите спать! – кричит кто-то.

Наконец патлатый пригоняет «датсун» Конни из-за здания и подъезжает близко к бассейну. Включен дальний свет. Патлатый взревывает мотором.

– Бога ради, идите спать! – кричит тот же человек.

Другие жильцы подходят к окнам. Я жду, что вот-вот выйдет Харли, в шляпе, кипя от злости. Потом думаю: нет, он все насквозь проспит. О Харли можно забыть.

Картошка и Конни Нова встают по обе стороны от Холица. Холиц не может идти прямо. Его шатает. Отчасти потому, что он пьян. Но конечно, он и повредил себе что-то. Его сажают в машину, и все прочие тоже набиваются внутрь. Бетти влезает последней. Ей приходится сесть кому-то на колени. Потом они уезжают. Тот, кто раньше кричал, с грохотом захлопывает окно.

Всю неделю Холиц сидит дома. Я решаю, что Бетти, должно быть, уволилась: она больше не ходит мимо окна. Завидев мальчиков, я выхожу и спрашиваю напрямик:

– Как ваш папа?

– Он поранил голову, – говорит один мальчик.

Я жду в надежде, что они еще что-нибудь скажут. Но нет. Они пожимают плечами и идут в школу, неся мешки с обедом и папки с тетрадями. Позже я жалела, что не спросила про их мачеху.

Когда я вижу Холица – он стоит, обмотанный бинтами, у себя на балконе, – он даже не кивает. Ведет себя так, будто я чужая. Будто он не знает меня или не хочет знать. Харли говорит, что с ним обращаются так же. Он этим недоволен.

– Что с ним такое? – хочет знать Харли. – Чертов швед. Что у него с головой? Подрался, что ли?

Я ничего не отвечаю на вопросы Харли. Вообще молчу об этой истории.

В то воскресенье, днем, я вижу, как один из мальчиков выносит ящик и ставит в машину. И возвращается наверх. Но вскоре снова спускается с другим ящиком и тоже ставит в машину. Тогда я понимаю, что они готовятся к отъезду. Но не говорю Харли. Он и так скоро все узнает.

Наутро Бетти присылает к нам мальчика. Он приносит записку, в которой Бетти извиняется и сообщает, что им нужно съехать. Дает адрес своей сестры в Индио, куда, как она пишет, мы можем отправить залог. Отмечает, что они уезжают за восемь дней до окончания оплаченного срока. Надеется, что, может быть, им вернут хоть часть оплаты, хоть они и не предупредили за тридцать дней. Пишет: «Спасибо за все. Спасибо, что сделали мне прическу тогда». Подпись: «Искренне ваша, Бетти Холиц».

– Как тебя зовут? – спрашиваю я мальчика.

– Билли.

– Билли, передай, что мне ужасно жалко.

Харли читает записку и говорит, что скорее ад замерзнет, чем они получат назад хоть что-то от «Фултон-Террас». Говорит, что не может понять этих людей. «Таких, которые плывут по жизни, будто мир им что-то должен». Он спрашивает меня, куда они едут. Но я понятия не имею, куда они едут. Может, назад в Миннесоту. Откуда мне знать, куда они едут? Но не думаю, что они едут назад в Миннесоту. Мне кажется, они едут куда-то еще попытать удачи.

Конни Нова и Картошка в шезлонгах где всегда, по сторонам бассейна. Они поглядывают, как мальчики Холица носят вещи в машину. Потом выходит сам Холиц с ворохом одежды через руку. Конни Нова и Картошка кричат и машут. Холиц смотрит на них, будто незнаком. Но потом поднимает другую руку. Просто поднимает, и всё. Они машут. Тогда Холиц тоже машет. Продолжает махать, даже когда они уже перестали. Выходит Бетти и касается его руки. Она не машет. Даже не смотрит на них. Что-то говорит Холицу, и он идет к машине. Конни Нова ложится на шезлонг и тянется прибавить звук в радиоприемнике. Картошка держит солнечные очки и какое-то время наблюдает за Холицем и Бетти. Потом закрепляет очки на ушах. Устраивается поудобнее в шезлонге и дальше выжаривает уже дубленную солнцем шкуру.

Наконец они погрузились и готовы двигаться дальше. Мальчики сзади, Холиц за рулем, Бетти рядом с ним. Совсем как тогда, когда они приехали.

– На что ты смотришь? – говорит Харли.

Он устроил себе перерыв. Сидит в своем кресле, смотрит телевизор. Но теперь встает и подходит к окну.

– Ну вот, уезжают. Незнамо куда, и незнамо что там делать. Чокнутый швед.

Я смотрю, как они выезжают с парковки и сворачивают на дорогу, ведущую к автостраде. Потом снова смотрю на Харли. Он устраивается в своем кресле. В руке всегдашняя газировка, на голове всегдашняя соломенная шляпа. Он держится так, будто ничего не случилось и никогда не случится.

– Харли?

Но конечно, он меня не слышит. Я подхожу и встаю перед ним, перед креслом. Он удивлен. Не знает, что и думать. Откидывается назад, сидит и смотрит на меня.

Звонит телефон.

– Давай возьми трубку, – говорит он.

Я не отвечаю. Почему я?

– Ну тогда пускай звонит, – говорит он.

Я нахожу швабру, тряпки, стальные мочалки с пропиткой и ведро. Телефон перестает звонить. Харли все еще сидит в кресле. Но телевизор выключил. Я беру главный ключ, выхожу и поднимаюсь по лестнице к квартире 17. Захожу и прохожу через гостиную на кухню – бывшую их кухню.

Столешницы вытерты, раковина и шкафчики чистые. Не так уж плохо. Оставляю припасы для уборки на плите и иду смотреть ванную. Пройтись стальной мочалкой, и все. Потом открываю дверь в спальню с видом на бассейн. Жалюзи подняты, белье с постели снято. Пол блестит.

– Спасибо, – говорю вслух. Куда бы она ни ехала, я желаю ей удачи. – Удачи, Бетти.

Один ящик комода открыт, и я подхожу закрыть его. В дальнем углу ящика я вижу уздечку, которую нес Холиц, когда вселялся. Должно быть, ее забыли в спешке. Но может, и нет. Может, он оставил ее нарочно.

– Уздечка, – говорю я.

Поднимаю ее к окну и рассматриваю на свету. Не какая-нибудь особенная, просто старая темная кожаная уздечка. Я в них не очень разбираюсь. Но знаю, что часть ее вставляют лошади в рот. Эта часть называется удила. Она сделана из стали. Поводья идут по сторонам головы вверх, где всадник держит их, зажав в пальцах, у шеи лошади. Тянет туда-сюда, и лошадь поворачивает. Все просто. Удила тяжелые и холодные. Когда тебе в зубы суют такую штуку, я думаю, быстро сообразишь. Когда чувствуешь, как она тянет, понимаешь, что пора. Понимаешь, что путь лежит куда-то.