Мама собралась и уже совсем готова к отъезду. Но в воскресенье днем, в самый последний момент, она звонит и зовет нас к себе пообедать.

– Я морозилку отключила, – сообщает она. – Надо съесть курицу, пока не протухла.

Она просит нас приходить со своими тарелками и захватить вилки с ножами. Свою посуду она уже упаковала.

– Приходи поешь у меня напоследок, – говорит она. – И Джилл приводи.

Я вешаю трубку и застреваю у окна, пытаясь сообразить, что теперь делать. Не получается. Тогда я поворачиваюсь к Джилл и говорю:

– Мама зовет нас к себе, поесть вместе на прощание.

Джилл сидит у стола и подыскивает нам в сирсовском каталоге занавески. Разговор она, впрочем, слушала. Корчит рожу.

– А это обязательно? – спрашивает она. Потом загибает уголок страницы и закрывает каталог. Вздыхает. – Слушай, мы только за последний месяц ужинали у нее не то два, не то три раза. Она вообще когда-нибудь уедет?

Джилл всегда говорит, что думает. Тридцать пять, волосы под мальчика, зарабатывает стрижкой собак. Прежде чем стать собачьим парикмахером – а ей это дело по душе, – была матерью и домохозяйкой. Потом все рухнуло. Ее первый муж умыкнул обоих детей в Австралию. Второй муж, запойный пьяница, пробил ей барабанную перепонку, а кончил тем, что свалился на машине с моста через реку Эльву. Страховки на случай смерти у него не было, страховки на случай порчи чужого имущества и подавно. Джилл заняла денег на похороны, а потом – куда уж дальше? – получила счет за ремонт ограждения на мосту. Кроме того, ей приходилось платить за собственное лечение. Теперь-то она спокойно об этом рассказывает. Сумела вновь обрести равновесие. Но что касается моей мамочки, терпение у нее иссякло. У меня тоже. Но деваться мне некуда.

– Послезавтра она уезжает, – говорю я. – Слушай, Джилл, не надо никаких одолжений. Хочешь идти или нет?

Я уверяю ее, что самому мне решительно все равно. Скажу, что у нее мигрень. Можно подумать, мне впервые врать.

– Я пойду, – отвечает Джилл. А потом встает и отправляется в ванную, где она обычно дуется.

Мы с Джилл живем вместе с прошлого августа, именно тогда мама и перебралась из Калифорнии сюда, в Лонгвью. Джилл пыталась хоть как-то выкарабкаться. И только нам не хватало, чтобы, как раз когда мы притирались друг к дружке, заявилась моя мамочка. Джил сказала, что это напоминает ей историю с первой свекровью.

– От нее никак было не отвязаться, – объяснила Джилл. – Понимаешь, о чем я? Она меня просто душила.

Моя матушка считает Джилл нахалкой, иного слова не подберешь. С ее точки зрения, Джилл – просто очередная девица из целого ряда девиц, которые возникали в моей жизни после того, как меня бросила жена. И эта девица, подумать только, претендует на привязанность, внимание, а возможно, даже и деньги, которые иначе достались бы ей. Заслуживает эта девица уважения? Еще не хватало. Я помню – такое не забывается, – как она обозвала мою жену шлюхой еще до того, как мы поженились, а потом снова обозвала ее шлюхой через пятнадцать лет, когда она ушла от меня к другому.

При встречах мама и Джилл ведут себя вполне дружелюбно. Целуются, здороваясь и прощаясь. Обсуждают удачные покупки. И все же каждого визита к моей матушке Джилл ждет с ужасом. Говорит, мама высасывает из нее все соки. Якобы вечно она всем и всеми недовольна, и ей следовало бы, как и другим людям ее возраста, найти себе какую-нибудь отдушину. Вроде вязания крючком, или карточных игр в клубе для престарелых, или регулярного посещения церкви. Все что угодно, лишь бы она оставила нас в покое. Но моя мамочка иначе вышла из положения. Она заявила, что уезжает обратно в Калифорнию. Провались он, этот городок, со всеми его обитателями. Да в нем просто жить невозможно! Она тут ни за что не останется, даже если ей предложат квартиру задаром и шесть таких же в придачу.

Приняв это решение, она дня через два сложила все вещи в коробки. Дело было в прошлом январе. Ну, может, в феврале. Словом, прошлой зимой. Сейчас конец июня. Уже не первый месяц весь ее дом заставлен коробками. Чтобы попасть из комнаты в комнату, приходится огибать их и через них перешагивать. Стыдно, когда мать живет в таких условиях.

Через некоторое время, минут через десять, Джил выходит из ванной. Я отыскал хабарик и пытаюсь его докурить, прихлебывая безалкогольное пиво и наблюдая, как сосед меняет масло в машине. Джилл на меня не смотрит. Она идет прямиком на кухню и собирает посуду, ложки и вилки в бумажный пакет. Когда она возвращается в комнату, я встаю, и мы обнимаемся.

– Ладно, порядок, – говорит Джилл.

Интересно, какой уж там порядок. На мой взгляд, никакой. Но она не отпускает меня и гладит по плечу. От нее пахнет собачьим шампунем. Она приносит этот запах с работы. Он повсюду. Даже в нашей общей постели. Еще погладила. А потом мы садимся в машину и едем на другой конец города к моей маме.

Городок наш мне нравится. А поначалу не показался. По вечерам заняться было нечем, а я был один. Потом мы познакомились с Джилл. Скоро, всего-то через несколько недель, она перевезла ко мне свои вещи, и мы стали жить вместе. Никаких далеких планов не строили. Нам было хорошо, все складывалось. Мы говорили друг дружке: наконец-то повезло. А у моей мамочки в жизни как раз приключился застой. Вот она и написала мне в письме, что, мол, переезжает сюда. Я написал в ответ, что, по-моему, это она глупо придумала. Предупредил, что зимой погода здесь хуже некуда. Сообщил, что совсем рядом с городом строят тюрьму. Рассказал, что летом тут не продохнешь от туристов. Но она сделала вид, что не получала моих писем, и все равно приехала. А потом, не прожив и месяца, заявила, что ей тут просто отвратительно. И представила все дело так, будто это я заставил ее сюда перебраться и это я виноват в том, что ей здесь так паршиво. Затеяла названивать мне и причитать, как все ужасно. «Внушение комплекса вины», – вот как назвала это Джилл. Мама ворчала, что автобусы у нас ходят как попало, а водители все хамы. А какая публика в клубе для престарелых – она, знаете ли, не в казино пришла. «Провались они все пропадом, – бурчала она, – вместе со своими дурацкими колодами карт». Продавцы в супермаркете не улыбаются, механикам в автосервисе дела нет ни до нее, ни до ее машины. А с ее домохозяином Ларри Хэдлоком и вообще все понятно. Она прозвала его Король Ларри. «Он считает, что, раз у него есть пара сараев для сдачи внаем и немного денег, он может перед всеми задирать нос. Глаза бы мои его не видели!»

В августе, когда она приехала, ей у нас было слишком жарко, а в сентябре зарядили дожди. Несколько недель лило почти без остановки. В октябре похолодало. В ноябре и декабре шел снег. Но уже задолго до этого мама заладила хаять всё и всех и скоро так меня этим достала, что я наконец сказал ей, что больше не намерен ее выслушивать. Она заплакала, я ее утешил и подумал, что на этом все кончится. Но через несколько дней она снова завела ту же волынку. Перед самым Рождеством позвонила спросить, когда я приеду ее поздравлять и дарить подарки. Сама она, по ее словам, елку не наряжала и не собирается. А следующие ее слова были и того хуже. Она сказала, что, если погода не улучшится, она покончит с собой.

– Не дури! – рявкнул я.

– А я всерьез, сынок, – ответила она. – В гробу я видела этот городок, только оттуда и готова на него смотреть. Мне тут у вас осточертело. Не знаю, зачем я сюда переехала. Поскорее бы помереть, чтобы больше не мучиться.

Я помню, что молчал в трубку и смотрел на мужика, который сидел на столбе и чинил проводку. На голову ему падал снег. Как раз в этот момент он наклонился, держал его только страховочный пояс. А вдруг упадет, подумал я. Я понятия не имел, что говорить дальше. Но надо же что-то сказать. Чувства у меня были совсем не сыновние, в таких и признаваться-то стыдно.

– Ты моя мать, – выдал я наконец. – Чем я могу тебе помочь?

– Да уж чем тут поможешь, сынок, – вздохнула она. – Было время, когда можно было помочь. А теперь уж поздно. Я так надеялась тут прижиться. Думала, мы будем ездить на пикники и выбираться за город. Да какое там. Тебя не дозовешься. Вы всё работаете, и ты, и Джил. Дома тебя никогда нет. А если дома, у вас вечно телефон занят. Я тебя совсем не вижу.

– Это неправда, – вставил я.

Это и было неправдой. Но она продолжала, будто и не слышала. Может, действительно не слышала:

– И потом, здешняя погода для меня просто смерть. Жуткая холодина. Ты не мог предупредить, что у вас тут Северный полюс? Я бы тогда ни за что не приехала. Я хочу назад в Калифорнию, сынок. Там хоть есть куда пойти. А у вас тут такая тоска. В Калифорнии вокруг люди. Там хоть друзья есть, которые мною интересуются. А тут всем наплевать. В общем, я теперь только об одном молюсь – дотянуть до июня. Если я столько проживу, если до июня не окочурюсь, уеду отсюда навсегда. Такого гнусного места мне еще не попадалось.

Что на это скажешь? Я не знал, что сказать. Даже погоду обсуждать не имело смысла. Мама завелась бы еще сильнее. Мы попрощались и повесили трубки.

Другие люди, как приходит лето, отправляются в отпуск, а моя мама меняет место жительства. Началось это много лет назад, так вышло, что отец потерял работу. Когда это случилось – его уволили, – они продали дом, будто так оно и надо было, и двинулись туда, где, как им казалось, будет получше. Выяснилось, что и там тоже ничего хорошего. Они переехали снова. Потом еще и еще. Они жили в съемных домах, квартирах, трейлерах, даже в мотелях. Они не прекращали переезжать, и с каждым переездом багажа у них становилось все меньше. Пару раз они оказались в городке, где я тогда жил. Они ненадолго застревали у нас с женой, а потом отправлялись дальше. Чем-то это напоминало миграцию животных, только в их случае происходило совершенно бессистемно. Они переезжали год за годом, иногда даже выбираясь за пределы штата, – им казалось, там трава зеленее. Но по большей части они держались в границах Северной Калифорнии. Потом папа умер, и я понадеялся, что мама бросит кочевать и где-нибудь осядет. Не тут-то было. Она продолжала переезжать. Я предложил ей сходить к психиатру. Даже пообещал за это заплатить. Она и слышать не захотела. Вместо этого собрала вещи и переехала подальше. Я тогда совсем дошел до ручки, иначе и не заикнулся бы о психиатре.

Мама вечно то складывает, то раскладывает вещи. Ей случалось переезжать по два-три раза в год. Она всегда поносила то место, откуда уезжает, и расхваливала то, куда направляется. Ее почта терялась, пенсионные чеки присылали не по адресу, и она часами писала письма, пытаясь со всем этим разобраться. Случалось, она выезжала из квартиры, перебиралась в соседний дом, а потом, через месяц, возвращалась в старый, только на другой этаж, с другим видом из окна. Вот почему, когда она намылилась сюда, я заранее снял ей домик и проследил, чтобы его обставили по ее вкусу.

– Она без этих переездов сразу умрет, – сказала Джилл. – Ей просто незачем будет жить. Это у нее, видимо, такой странный способ получать от жизни удовольствие.

Насчет удовольствия – не знаю, но Джилл боится, что моя мать впадает в маразм. Мне тоже так кажется. Но как сообщить такое собственной матери? И если это так, что мне-то делать? Маразм не помешает ей задумать следующий переезд, а там и переехать.

Когда мы подъезжаем, она уже ждет у задней двери. Ей семьдесят лет, голова седая, оправа очков вся в стразах, за всю жизнь не болела ни дня. Она обнимает Джилл, потом меня. Глаза блестят, как будто она выпила. Только она не пьет. И не пьет уже давно, с тех пор как папа завязал со спиртным. Пообнимавшись, мы входим в дом. Время около пяти вечера. Я почуял запах из кухни и вспомнил, что с утра ничего не ел. Запал у меня кончился.

– Очень есть хочется, – говорю я.

– Как вкусно пахнет, – говорит Джилл.

– Надеюсь, не только пахнет, – говорит мама. – Надеюсь, курица протушилась. – Она снимает крышку со сковородки и накалывает куриную грудку вилкой. – Терпеть не могу полусырую курицу. Кажется, готово. Давайте садитесь. Куда хотите. Никак не привыкну к этой плите. Конфорки слишком быстро нагреваются. Не люблю электрических плит и никогда не любила. Сбрось эти тряпки со стула, Джилл. Живу тут как форменная цыганка. Слава богу, скоро это кончится. – Она замечает, что я ищу пепельницу. – У тебя за спиной, – говорит она. – На подоконнике, сынок. Пока ты не сел, налей-ка нам пепси-колы. Придется пить из бумажных стаканов. Надо было вам сказать, чтобы принесли стаканы. Пепси холодная? Льда у меня нет. Эта морозилка ничего не морозит. Она просто никуда не годится. Мороженое превращается в кисель. В жизни у меня не было такой паршивой морозилки.

Она перекладывает курицу на блюдо и ставит блюдо на стол вместе с фасолью, капустным салатом и белым хлебом. Потом осматривается, проверить, не забыла ли чего. Соль и перец!

– Садитесь, – командует она.

Мы подвигаем стулья к столу, Джилл достает из пакета тарелки и передает всем по кругу.

– А где вы будете жить, когда переберетесь назад? – спрашивает она. – Уже подыскали место?

Мама накладывает Джилл курицы и говорит:

– Я написала своей бывшей домохозяйке. Она ответила, что у нее есть для меня недурная квартирка на первом этаже. Совсем близко от автобусной остановки, вокруг полно магазинов. Рядом банк и «Сейфуэй». Прекрасное место. Сама не пойму, зачем я оттуда уехала.

Договорив, она накладывает себе салата.

– Почему, правда, вы оттуда уехали? – интересуется Джилл. – Раз уж там так замечательно и вообще.

Она берет со своей тарелки куриную ножку, разглядывает ее, откусывает кусочек мяса.

– Я сейчас скажу почему. В соседней квартире жила старуха-алкоголичка. Пила с утра до ночи. А стены там такие тонкие, я целый день слышала, как она грызет кубики льда. Ходить она могла только с ходунками, но ее это не останавливало. И вот я с утра до ночи слушала, как эти ходунки все скрипят, все скрипят по полу. И дверца морозилки хлопает. – Мама качает головой, вспоминая, с чем приходилось мириться. – Пришлось оттуда уехать. И скрипит, и скрипит, и так целый день. Я там чуть не рехнулась. Невозможно так жить. На этот раз я сказала домоуправу – чтобы никаких алкоголиков по соседству. И я не буду жить на втором этаже. Со второго этажа вид на автостоянку. Вообще смотреть не на что.

Она ждет, что Джилл что-нибудь скажет. Но Джилл молчит. Мама переводит глаза на меня.

Я вовсю работаю челюстями и тоже ничего не говорю. Да и вообще, что еще можно сказать на эту тему? Я продолжаю жевать и рассматривать коробки, составленные у холодильника. Потом накладываю себе еще салата.

Скоро тарелка пустеет, я отодвигаюсь от стола. Ларри Хэдлок ставит свой пикап на заднем дворе рядом с моей машиной, достает из багажника косилку. Я наблюдаю за ним в окно, возле которого стоит стол. Он в нашу сторону не смотрит.

– Что ему надо? – осведомляется мама и перестает есть.

– Наверное, хочет подстричь твой газон, – говорю я.

– Нечего там стричь, – отвечает мама. – Он его стриг на прошлой неделе. Что за это время могло вырасти?

– Наверное, для новых жильцов, – предполагает Джилл. – Кто бы они ни были.

Мама переваривает эту мысль, потом продолжает есть.

Ларри Хэдлок запускает косилку и принимается стричь газон. Мы с ним немного знакомы. Когда я сказал, что хочу снять жилье для матери, он снизил цену на двадцать пять долларов в месяц. Он вдовец – здоровый мужик лет шестидесяти пяти. Несчастливый человек с хорошим чувством юмора. На предплечьях у него растут белые волоски, такие же волоски видны из-под кепки. Он похож на фермера, какими их рисуют в журналах. Только он не фермер. Он прораб на пенсии, скопивший немного денег. Поначалу, хотя и недолго, я даже воображал, что они с мамой будут иногда ужинать вместе и вообще подружатся.

– А, наш король явился, – говорит мама. – Король Ларри. Не у каждого такая прорва денег, не каждый живет в огромном домище и дерет с жильцов три шкуры. Ну ладно, скоро я уеду и больше никогда не увижу эту морщинистую образину. Доедай курицу, – обращается она ко мне.

Но я качаю головой и зажигаю сигарету. Ларри проходит с косилкой мимо окна.

– Вам уже недолго на него смотреть, – замечает Джилл.

– Вот уж отчего я не заплачу, Джилл. Хотя залог он мне все равно не вернет.

– Откуда ты знаешь? – интересуюсь я.

– Знаю, и все, – отвечает мама. – Мало я имела дело с такими типами. У них у всех руки загребущие.

– Совсем недолго осталось, – говорит Джилл, – а потом вам никогда уже не придется иметь с ним дело.

– Одно утешение.

– Но следующий будет точно такой же, – говорит Джилл.

– Я даже думать об этом не хочу, Джилл, – говорит мама.

Пока она варит кофе, Джилл убирает со стола. Я споласкиваю чашки. Потом разливаю кофе, мы протискиваемся мимо коробки с надписью «Мелочи» и переходим в гостиную.

Ларри Хэдлок косит траву у боковой стены. По улице перед домом медленно ползут машины, солнце начало опускаться к деревьям. Я слышу, как бурчит косилка. Несколько ворон снимаются с телефонного провода и слетают на свежескошенную траву перед домом.

– Я буду по тебе скучать, сыночек, – говорит мама. А потом добавляет: – И по тебе тоже буду скучать, Джилл. Мне вас обоих будет не хватать.

Джил делает глоток кофе и кивает. Потом говорит:

– Главное, чтобы вы благополучно добрались и чтобы в конце вас ждало именно то, чего вы хотите.

– Когда я там обживусь – а уж это, дай бог, мой последний переезд, – приезжайте в гости, – говорит мама.

И смотрит на меня, ожидая, что я кивну.

– Приедем, – отвечаю я.

Но я знаю, что говорю неправду. Там, в Калифорнии, обрушилась моя жизнь, и больше я туда не вернусь.

– Жаль, что вам у нас совсем не по душе, – говорит Джилл. – Жаль, что вы не смогли прижиться. Знаете что? Ваш сын ужасно за вас переживает.

– Джилл, – говорю я.

Но она встряхивает головой и продолжает:

– Иногда он даже спит плохо. Просыпается ночью и говорит: «Не могу уснуть. Все думаю про маму». Вот, – выпаливает она и смотрит на меня. – Я высказалась. Облегчила душу.

– А мне, думаешь, каково? – говорит мама. Потом добавляет: – Другие в моем возрасте живут и радуются. Почему я не как все? Мне всего-то хотелось бы найти дом и город, которые бы меня радовали. Это что, преступное желание? Вовсе нет. Разве я так уж много прошу от жизни?

Она ставит чашку на пол рядом со своим стулом и ждет, когда Джилл скажет, что она просит совсем не много. Но Джил молчит, и через минуту мама начинает разглагольствовать, как она собирается радоваться жизни.

Некоторое время спустя Джилл опускает глаза в чашку и отпивает еще кофе. Я вижу, что она перестала слушать. А мама все продолжает говорить. Вороны разгуливают по траве перед домом. Раздается вой и глухой удар – нож косилки застрял в пучке травы, и она заглохла. Через минуту, после нескольких неудачных попыток, Ларри запускает ее снова. Вороны взлетают обратно на провод. Джилл кусает ноготь. Мама говорит, что завтра утром приедут из мебельной комиссионки и заберут то, что она не собирается отправлять автобусом или тащить в машине. Стол, стулья, телевизор, диван и кровать пойдут на продажу. В комиссионке сказали, что ломберный столик они не возьмут, так что мама собирается его выбросить – если только нам он не нужен.

– Мы его заберем, – говорю я.

Джилл поднимает глаза. Начинает какую-то фразу, но так и не проговаривает ее.

Завтра днем я отвезу мамины коробки на автобусный вокзал и отправлю их в Калифорнию. Последнюю ночь мама проведет у нас, об этом мы уже договорились. А потом, с утра пораньше, двинется в путь. Через два дня.

Она все говорит. Описывает во всех подробностях, как будет добираться до Калифорнии. До четырех часов дня она, не вставая, просидит за рулем, потом переночует в мотеле. До темноты надеется быть в Юджине. Юджин – симпатичный городок, она там уже останавливалась по дороге сюда. В мотеле засиживаться не станет, выедет на рассвете и, если Бог ее не оставит, к середине дня доберется до Калифорнии. А уж Бог ее не оставит, в этом она уверена. Стоило столько держать ее на свете, чтобы потом оставить. У Бога на нее есть виды. Она в последнее время много молилась. И за меня молилась тоже.

– А почему за него? – интересуется Джилл.

– Потому что душа попросила. Потому что он мой сын, – отвечает мама. – И чего в этом такого? По-моему, нам всем иногда полезно молиться. Может, некоторые и не молятся. Я не знаю. Я теперь вообще ничего не знаю.

Она поднимает руку ко лбу и поправляет волосы, выбившиеся из-под заколки.

Косилка, фыркнув, смолкает, и вскоре появляется Ларри: он идет вдоль стены, волоча за собой шланг. Дотянув шланг до места, медленно уходит на задний двор включить воду. Разбрызгиватель начинает вращаться.

Мама берется перечислять все вымышленные обиды, которые нанес ей Ларри с тех пор, как она тут поселилась. Но теперь уже и я не слушаю. Я думаю о том, как она опять пустится в дальнюю дорогу, и нет способа ее переспорить, нет средства остановить. Что мне остается делать? Я не могу ее связать, не могу сдать в психушку, хотя, вероятно, когда-нибудь и придется. Я за нее переживаю, у меня душа не на месте. Из всей родни у меня только она и осталась. Мне жаль, что она здесь не прижилась и хочет уехать. Но сам я никогда не вернусь в Калифорнию. И, сообразив это, я понимаю и еще одну вещь. Я понимаю, что вот она уедет и, скорее всего, я больше никогда ее не увижу.

Я смотрю на маму. Она умолкает. Джилл поднимает глаза. Обе они смотрят на меня.

– Что, сынок? – спрашивает мама.

– Что случилось? – спрашивает Джилл.

Я нагибаюсь и закрываю лицо руками. И сижу так целую минуту, сознавая, как это неловко и глупо. Но я ничего не могу с собой поделать. И женщина, которая дала мне жизнь, и эта, другая женщина, с которой жизнь свела меня всего год назад, обе вскрикивают, вскакивают и подбегают ко мне – а я все сижу, как дурак, спрятав лицо в ладонях. Глаз не открываю. Слушаю, как вода из разбрызгивателя хлещет по травяным стеблям.

– Что случилось? Что такое? – суетятся они.

– Да ничего, – отвечаю я.

И через минуту все действительно проходит. Я открываю глаза, поднимаю голову. Тянусь за сигаретой.

– Теперь понимаете, о чем я? – говорит Джилл. – Вы его все-таки доведете. Он так за вас переживает, что скоро дойдет до ручки.

Она стоит с одной стороны моего стула, мама – с другой. Одно усилие – и они разорвут меня пополам.

– Умереть бы поскорее и избавить вас от хлопот, – тихо говорит мама. – Нет уже, прости господи, сил все это терпеть.

– Кому еще кофе? – говорю я. – И давайте-ка посмотрим новости, – говорю я. – А потом мы с Джилл, наверно, поедем.

Через два дня, рано утром, я прощаюсь с мамой – возможно, навсегда. Джилл я будить не стал. Ничего страшного, если разок опоздает на работу. Потерпят собаки со своими купаниями, стрижками и прочей белибердой. Мама идет со мной под руку, мы вместе спускаемся по ступеням, я открываю дверцу машины. На маме белые летние брюки, белая блузка и белые сандалии. Волосы зачесаны назад и подвязаны шарфом. Тоже белым. День будет погожий, небо чистое и становится все синей.

На переднем сиденье лежат дорожные карты и термос с кофе. Мама смотрит на них так, будто не помнит, что несколько минут назад сама же принесла их из дома. Она оборачивается ко мне и говорит:

– Дай-ка обниму тебя еще разок. И шейку поглажу. Знаю же, что долго теперь тебя не увижу.

Она обхватывает меня рукой за шею, притягивает к себе и начинает плакать. Впрочем, почти сразу же перестает, делает шаг назад, вытирает глаза тыльной стороной ладони.

– Я сказала себе, что не буду, вот и не буду. Но все равно дай посмотреть на тебя в последний раз. Мне без тебя будет плохо, сынок, – говорит она. – Но ничего, как-нибудь переживу. Я уже столько всякого пережила на своем веку, что и самой не представить. Переживу и это, наверное.

Она залезает в машину, включает зажигание, прогревает двигатель. Опускает боковое стекло.

– Мне без тебя будет плохо, – говорю я.

И мне действительно будет плохо. Она, в конце концов, моя мать, плохо, когда ее нет рядом. И все же, да простит меня бог, я рад, что наконец-то пришел этот час и она уезжает.

– До свидания, – говорит она. – Скажи Джилл спасибо за вчерашний ужин. И попрощайся с ней за меня.

– Обязательно, – обещаю я.

Я стою, и мне хочется сказать что-то еще. Только я не знаю что. Мы так и смотрим друг на дружку, пытаясь улыбнуться и приободриться. Потом что-то в ее глазах меняется, видимо, теперь она думает про дорогу и про то, какое расстояние предстоит сегодня одолеть. Отводит от меня глаза и смотрит на дорогу. Потом поднимает стекло, трогается и едет к перекрестку – там надо подождать, пока переключится светофор. Убедившись, что ее машина влилась в поток и движется к автостраде, я возвращаюсь в дом и наливаю себе кофе. Некоторое время мне грустно, но потом грусть рассеивается, и я начинаю думать о других вещах.

Через несколько дней мама звонит и сообщает, что добралась до места. Она очень занята, наводит порядок, – она всегда наводит порядок на новом месте. Я, наверное, буду рад узнать, говорит она, что ей очень хорошо в солнечной Калифорнии. Правда, говорит она, в новой квартире воздух какой-то не такой, может, цветочная пыльца, она все время чихает. И транспорта на улице куда больше, чем раньше, по ее воспоминаниям. Ей-то помнится, что в их районе машин было совсем мало. И естественно, ездят все как сумасшедшие.

– Чего еще от них ждать, от калифорнийских водителей, – говорит она.

Потом она говорит, что для этого времени года очень жарко. И похоже, кондиционер в ее квартире барахлит. Я предлагаю ей обратиться к домоуправу.

– Ее никогда нет на месте, – жалуется мама.

Она выражает надежду, что не совершила ошибки, вернувшись в Калифорнию. Сказав это, она делает паузу.

Я стою у окна, прижав телефон к уху, глядя на огни города и на освещенные окна ближайших домов. Джилл у стола, листает каталог и слушает.

– Ты там трубку не положил? – интересуется мама. – Скажи уж что-нибудь.

Не знаю почему, но я вдруг вспоминаю слово, которое употреблял отец, если хотел быть с ней поласковей – ну, естественно, когда бывал трезв. Дело давнее, я тогда был еще пацаном, но всякий раз, когда я его слышал, мне становилось легче, отступал страх, отступала безысходность.

– Родная, – говорил отец.

Он иногда называл ее «родная», такое нежное слово. «Родная, – говорил он, – когда пойдешь в магазин, захватишь мне сигарет?» Или: «Родная, как твой насморк, проходит?» «Родная, а где моя чашка с кофе?»

Слово слетает с моих губ еще до того, как я успеваю придумать, что хотел бы к нему добавить.

– Родная, – повторяю я. Я назвал ее «родная». – Родная, ты ничего не бойся, – говорю я. Я говорю маме, что очень люблю ее и обязательно напишу ей, конечно. А потом прощаюсь и вешаю трубку.

Некоторое время я не отхожу от окна. Стою, глядя на освещенные дома по соседству. Свернув с дороги, во дворик въезжает машина. Вспыхивает свет над входной дверью. Дверь открывается, кто-то выходит на крыльцо и останавливается там, поджидая.

Джилл продолжает листать каталог, потом перестает.

– Вот как раз это нам и нужно, – говорит она. – Куда больше похоже на то, чего мне хотелось. Посмотри давай.

Но я не смотрю. Мне наплевать на занавески.

– Ты на что там смотришь, милый? – говорит Джилл. – Расскажи.

Что ей рассказать? Краткое объятие, а потом они вместе уходят в дом. Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают, и он гаснет.