В субботу днем она поехала в пекарню в торговом центре. Пролистав скоросшиватель с фотографиями тортиков, приклеенными к страницам, она заказала шоколадный, любимый у ребенка. Тот, что она выбрала, украшался космическим кораблем и стартовой площадкой под россыпью белых звезд, на другом краю – планета из красной глазури. Его имя – СКОТТИ – будет зелеными буквами под планетой. Пекарь, пожилой и с толстой шеей, выслушал и ничего не сказал, когда она сообщила, что ребенку в понедельник исполнится восемь. На пекаре был белый фартук, похожий на рабочий халат. Тесемки уходили ему подмышки, охватывали спину и снова оказывались спереди, где их завязывали под массивной талией. Слушая ее, он вытирал руки о фартук. Взгляда не отрывал от фотографий и не перебивал ее. Пусть не торопится. Он только что явился на работу и останется здесь на всю ночь, будет печь, поэтому сейчас никуда не спешит.

Она сообщила пекарю свое имя, Энн Вайсс, и номер телефона. Тортик будет готов утром в понедельник, только из печи, очень заблаговременно к детскому празднику во второй половине дня. Пекарь не был приветлив. Любезностями не обменялись, лишь минимумом слов, необходимыми данными. С ним было неуютно, и ей это не нравилось. Он склонялся над стойкой с карандашом в руке, а она рассматривала его грубые черты и размышляла, делал ли он в жизни что-либо еще, помимо пекарства. Сама она мать, ей тридцать три года, и казалось, будто у всех, особенно людей его возраста – а человек этот ей в отцы годился, – должны быть дети, уже миновавшие этот особый период тортиков и дней рождения. Должно же такое быть между ними, думала она. Но он с нею был отрывист – не груб, просто отрывист. Она бросила попытки с ним подружиться. Посмотрела в глубину пекарни и разглядела там длинный, тяжелый деревянный стол с алюминиевыми противнями, стопкой сложенными на одном краю; а у стола металлическая стойка с пустыми полками. Там стояла громадная печь. По радио играла музыка кантри-вестерн.

Пекарь дописал печатными буквами данные на особой карточке заказа и закрыл скоросшиватель. Посмотрел на нее и сказал:

– В понедельник утром.

Она сказала ему спасибо и поехала домой.

В понедельник утром именинник шел в школу с другим мальчиком. Они передавали друг другу кулек с картофельными чипсами, а именинник пытался выяснить, что его друг подарит ему на день рождения во второй половине дня. Не посмотрев, именинник сделал шаг с тротуара на перекрестке, и его тут же сбила машина. Он упал на бок, головой в канаву, а ноги на дороге. Глаза у него были закрыты, а вот ноги двигались туда-сюда, как будто он старался через что-то перелезть. Его друг выронил кулек чипсов и заплакал. Машина проехала футов сто и остановилась посередине дороги. Мужчина за рулем оглянулся через плечо. Дождался, когда мальчик шатко встанет на ноги. Тот немного покачивался. Выглядел он оглоушенным, но в порядке. Водитель переключил сцепление и уехал.

Именинник не плакал, но и сказать ему было нечего. Он не отвечал, когда его друг спрашивал, каково это, попасть под машину. Он пошел домой, а его друг двинулся дальше в школу. Но, оказавшись дома и рассказывая обо всем матери – она сидела рядом на диване, держа его руки у себя на коленях, говоря: «Скотти, милый, ты уверен, что хорошо себя чувствуешь, детка?» и считая, что все равно нужно вызвать врача, – он вдруг откинулся на диване на спину, закрыл глаза и обмяк. Когда мать не сумела его растормошить – поспешила к телефону и позвонила мужу на работу. Хауард велел ей хранить спокойствие, хранить спокойствие, а затем вызвал «скорую» для ребенка и сам отправился в больницу.

День рождения, конечно, отменили. Ребенок оказался в больнице с легким сотрясением мозга и переживал шок. Его рвало, а в легкие попала жидкость, которую после обеда нужно было откачивать. Теперь он, казалось, попросту очень крепко спит – но не в коме, подчеркнул доктор Фрэнсис, заметив тревогу в глазах у родителей. В одиннадцать того же вечера, когда мальчику было, похоже, достаточно удобно отдыхать после множества рентгенов и лабораторных анализов и ему оставалось лишь проснуться и прийти в себя, Хауард уехал из больницы. Они с Энн пробыли там с ребенком всю вторую половину того дня, и он ненадолго поехал домой помыться и переодеться.

– Вернусь через час, – сказал он. Она кивнула.

– Это ничего, – сказала она. – Побуду здесь.

Он поцеловал ее в лоб, и они соприкоснулись руками. Она сидела на стуле у кровати и смотрела на ребенка. Ей очень хотелось, чтоб он проснулся и с ним бы все оказалось в порядке. Тогда ей можно будет начать расслабляться.

Из больницы Хауард поехал домой. По мокрым темным улицам ехал он очень быстро, потом осекся и сбросил скорость. До сих пор жизнь его была гладка и удовлетворительна – колледж, женитьба, еще год колледжа, чтобы получить степень по предпринимательству, младшее компаньонство в инвестиционной фирме. Отцовство. Он был счастлив и до сих пор везуч – он это знал. Его родители еще живы, братья и сестра обзавелись своими домами, его друзья по колледжу разъехались и заняли свои места в мире. Пока что его хранило от какого-то настоящего вреда, от тех сил, которые, знал он, существуют и могли бы покалечить или свалить человека, если отвернется удача, если все вдруг опрокинется. Он заехал на дорожку к дому и поставил машину. Левая нога у него задрожала. С минуту он посидел в машине и попробовал справиться с нынешней ситуацией рационально. Скотти сбила машина, и он в больнице, но с ним все будет в порядке. Хауард закрыл глаза и провел рукой по лицу. Вышел из машины и поднялся к передней двери. В дома лаяла собака. Пока он отпирал дверь и нашаривал выключатель, звонил и звонил телефон. Не нужно ему было уезжать из больницы, не нужно.

– Черт бы драл! – сказал он. Снял трубку и сказал: – Я только что в дверь вошел!

– Здесь торт, который не забрали, – сказал голос на другом конце провода.

– О чем это вы? – спросил Хауард.

– Торт, – сказал голос. – За шестнадцать долларов.

Хауард держал трубку возле уха, стараясь понять.

– Я ничего не знаю про торт, – сказал он. – Господи, о чем вы?

– Вы мне это бросьте, – сказал голос.

Хауард повесил трубку. Зашел в кухню и налил себе немного виски. Позвонил в больницу. Но состояние ребенка оставалось прежним; он еще спал, и там ничего не изменилось. Пока в ванну наливалась вода, Хауард намылил лицо и побрился. Едва он вытянулся в ванне и закрыл глаза, вновь зазвонил телефон. Хауард подтянулся и выбрался, схватил полотенце и поспешил через весь дом, твердя:

– Дурак, дурак, – за то, что уехал из больницы. Но когда снял трубку и крикнул: – Алло! – с другого конца линии не раздалось ни звука. Потом звонивший повесил трубку.

В больницу он вернулся вскоре после полуночи. Энн все еще сидела на стуле у кровати. Посмотрела снизу вверх на Хауарда, а потом перевела взгляд опять на ребенка. Глаза его оставались закрыты, голова по-прежнему в бинтах. Дышал он тихо и размеренно. С аппарата над кроватью свисала бутылка глюкозы, а трубка от нее бежала к предплечью мальчика.

– Как он? – спросил Хауард. – Что это? – махнув на глюкозу и трубку.

– Доктор Фрэнсис распорядился, – сказала Энн. – Ему нужно питание. Ему нужно поддерживать силы. Почему он не просыпается, Хауард? Я не понимаю, все ли у него в порядке.

Хауард положил руку ей на загривок. Пальцами поперебирал ей волосы.

– Все с ним будет в порядке. Немного погодя проснется. Доктор Фрэнсис знает, что к чему.

Немного погодя он сказал:

– Может, тебе надо домой и немножко отдохнуть. Я останусь тут. Только не отвечай тому хмырю, что все время звонит. Сразу же вешай трубку.

– Кто это звонит? – спросила она.

– Не знаю я, кто, просто кому-то больше делать нечего, только людям звонить. Поезжай давай.

Она покачала головой.

– Нет, – сказала она, – мне нормально.

– Правда же, – сказал он. – Съезди ненадолго домой, а потом вернешься и сменишь меня утром. Все будет хорошо. Что сказал доктор Фрэнсис? Он сказал, что все со Скотти будет в порядке. Волноваться нам не нужно. Сейчас он просто спит, вот и все.

Дверь толкнула медсестра. Кивнула им, подходя к кровати. Вытащила левую руку Скотти из-под одеял и приложила пальцы запястью, нащупала пульс, затем сверилась с часами. Немного погодя опять положила руку под одеяла и перешла к изножью, где записала что-то на планшетку, прикрепленную к кровати.

– Как он? – сказала Энн. Рука Хауарда была грузом у нее на плече. Она сознавала тяжесть его пальцев.

– Стабилен, – сказала медсестра. Затем сказала: – Доктор скоро опять придет. Он уже в больнице. Сейчас у него обход.

– Я говорил, что ей, может, лучше домой и немного отдохнуть, – сказал Хауард. – После того как врач придет, – сказал он.

– Это можно, – сказала медсестра. – Думаю, что вам обоим не нужно этого стесняться, если захотите. – Медсестра была крупной скандинавкой со светлыми волосами. Говорила она с легким акцентом.

– Посмотрим, что скажет врач, – сказала Энн. – Я хочу поговорить с врачом. Мне кажется, он не должен вот так спать. Мне кажется, это нехороший признак. – Она поднесла руку к глазам, а голове своей дала немного упасть. Хватка Хауарда у нее на плече стала крепче, а потом рука его сдвинулась к ее шее, где пальцы его начали разминать там мышцы.

– Доктор Фрэнсис будет здесь через несколько минут, – сказала медсестра. После этого вышла из палаты.

Хауард некоторое время поглядел на сына, маленькая грудь поднималась и опадала под одеялами. Впервые с ужасных минут после звонка Энн ему в контору он ощутил, как у него в конечностях зарождается истинный страх. Он принялся качать головой. У Скотти все прекрасно, но вместо того, чтобы спать дома в собственной постели, он на больничной койке, голова вся в бинтах, а к руке подсоединена трубка. Но прямо сейчас ему нужна именно такая помощь.

Вошел доктор Фрэнсис, пожал Хауарду руку, хотя виделись они всего несколько часов назад. Энн встала со стула.

– Доктор?

– Энн, – сказал он и кивнул. – Давайте-ка сначала просто поглядим, какие у него успехи, – сказал доктор.

Он подошел к кровати сбоку, измерил мальчику пульс. Отогнул одно веко, а за ним другое. Хауард и Энн стояли рядом и наблюдали. Затем врач отвернул одеяла и стетоскопом послушал мальчику сердце и легкие. Там и тут нажал пальцами ему на живот. Закончив, перешел к торцу кровати и рассмотрел график. Отметил время, что-то накорябал на графике, а затем посмотрел на Хауарда и Энн.

– Доктор, как он? – сказал Хауард. – Что именно с ним такое?

– Почему он не просыпается? – сказала Энн.

Врач был симпатичным широкоплечим человеком с загорелым лицом. Синий костюм-тройка, галстук в полоску и запонки из слоновой кости. Его седые волосы зачесаны по сторонам головы, и вид у него был такой, словно он только что с концерта.

– С ним все в порядке, – сказал врач. – Кричать не о чем, могло быть и лучше, я думаю. Но с ним все в порядке. Все равно я бы хотел, чтоб он проснулся. Проснуться он должен довольно скоро. – Врач опять посмотрел на мальчика. – За пару часов мы узнаем еще что-нибудь, когда придут результаты еще нескольких анализов. Но с ним все в порядке, поверьте мне, если не считать тонкой трещины в черепе. Это у него есть.

– Ох же ж, – сказала Энн.

– И небольшое сотрясение, как я уже говорил. Конечно, вы знаете, что у него шок, – сказал врач. – Иногда наблюдаем такое в случаях шока. Такую сонливость.

– Но настоящая опасность уже миновала? – сказал Хауард. – Раньше вы говорили, что он не в коме. Вы б, значит, не назвали это комой – правда, доктор? – Хауард подождал. Посмотрел на врача.

– Нет, я не хочу называть это комой, – сказал врач и еще раз бросил на мальчика взгляд. – Он просто очень крепко спит. Это восстановительная мера, которую организм предпринимает сам. Никакой реальной опасности ему не грозит, я б заявил это с уверенностью, да. Но больше мы узнаем, когда он проснется и поступят результаты других анализов, – сказал врач.

– Это кома, – сказала Энн. – Своего рода.

– Он еще не в коме, не совсем, – сказал врач. – Мне бы не хотелось называть это комой. Пока еще, во всяком случае. Он переживает шок. В случаях шока такая реакция вполне обычна: это временная реакция на травму, перенесенную организмом. Кома. Ну, кома – это глубокая, длительная потеря сознания, нечто такое, что может продолжаться днями, даже неделями. Скотти не в этой области, насколько мы пока можем сказать. Я уверен, что его состояние проявит признаки улучшения к утру. Могу спорить, что так оно и случится. Узнаем мы больше, когда он проснется, а это должно произойти уже скоро. Конечно, можете поступить, как пожелаете, остаться здесь или съездить ненадолго домой. Но совершенно не стесняйтесь уйти на какое-то время из больницы, если захотите. Это нелегко, я знаю. – Врач снова пристально посмотрел на мальчика, понаблюдал за ним, а затем повернулся к Энн и сказал: – Постарайтесь не волноваться, мамочка. Поверьте, мы делаем все, что можно сделать. Сейчас это всего лишь вопрос чуть большего времени. – Он ей кивнул, снова пожал руку Хауарду и после этого вышел из палаты.

Энн положила руку ребенку на лоб.

– Хотя бы жара нет, – сказала она. Затем сказала: – Боже мой, но он же на ощупь такой холодный. Хауард? Он таким и должен быть на ощупь? Потрогай ему голову.

Хауард коснулся висков мальчика. Его собственное дыхание замедлилось.

– Думаю, ему сейчас и полагается быть таким на ощупь, – сказал он. – Он же в шоке, помнишь? Так врач сказал. Врач только что был здесь. Он бы сказал что-нибудь, если бы Скотти не был в норме.

Энн постояла там еще немного, теребя зубами губу. Затем подошла к своему стулу и села.

Хауард сел на стул рядом с ее стулом. Они посмотрели друга на дружку. Ему хотелось сказать что-то еще и заверить ее, но и он боялся. Он взял ее за руку и положил ее себе на колени, и от этого ему стало лучше, от того, что там ее рука. Он приподнял ее и сжал. Потом просто держал Энн за руку. Так они посидели сколько-то, глядя на мальчика и не разговаривая. Время от времени он пожимал ей руку. Наконец Энн ее отняла.

– Я молилась, – сказала она.

Он кивнул.

Она сказала:

– Я уж совсем решила, что забыла, как это делать, но ко мне все вернулось. Мне только нужно было закрыть глаза и сказать: «Прошу тебя, Боже, помоги нам – помоги Скотти», – а дальше остальное было уже легче. Слова никуда не делись. Может, и ты б помолился, – сказала она ему.

– Я уже молился, – сказал он. – Сегодня днем – вчера днем то есть, – после того как ты позвонила, пока ехал в больницу. Я молился, – сказал он.

– Это хорошо, – сказала она.

Впервые она чувствовала, что они вместе – в этой беде. Вздрогнув, осознала, что до сих пор это происходило лишь с нею и Скотти. Она не впускала в это Хауарда, хотя он был рядом и все время нужен. Энн была рада, что она его жена.

Вошла та же медсестра и снова измерила мальчику пульс и проверила, как течет из бутылки, висевшей над кроватью.

Через час зашел еще один врач. Сказал, что его фамилия Парсонз, он из рентгенологии. У него были кустистые усы. Ходил он в мокасинах, ковбойской рубашке и джинсах.

– Мы его сейчас отвезем вниз на новые снимки, – сказал им он. – Нам нужно сделать больше снимков, а еще надо сделать сцинтиграфию.

– Это что? – сказала Энн. – Сцинтиграфия? – Она стояла между этим новым врачом и кроватью. – Я думала, вы уже сделали ему весь свой рентген.

– Боюсь, нужно еще, – сказал он. – Тревожиться не о чем. Нам просто нужно больше снимков, а еще мы хотим сделать ему сцинтиграфию головного мозга.

– Боже мой, – сказала Энн.

– При таких случаях это совершенно обычная процедура, – сказал этот новый врач. – Нам просто нужно выяснить наверняка, почему он еще не проснулся. Нормальная медицинская процедура, и тревожиться тут не о чем. Мы увезем его через несколько минут, – сказал этот врач.

Немного погодя в палату вошли два санитара с каталкой. Они были черноволосыми, смуглыми мужчинами в белой форме и перебросились несколькими словами на иностранном языке, когда отстегивали мальчика от трубки и перекладывали его с кровати на каталку. Потом выкатили его из палаты. Хауард и Энн зашли с ними в тот же лифт. Энн не отрывала взгляда от ребенка. Когда лифт начал спускаться, она закрыла глаза. Санитары стояли по обоим концам каталки, ничего не говоря, хотя один что-то заметил другому однажды на этом их языке, а второй медленно кивнул в ответ.

Позже тем утром, как раз когда солнце только начинало освещать окна приемной у отделения рентгенографии, мальчика снова выкатили и переместили обратно в его палату. Хауард и Энн снова поднялись с ним в одном лифте и снова заняли свои места у его кровати.

Прождали весь день, но мальчик не проснулся. Время от времени кто-то из них выходил из палаты, чтобы спуститься в кафетерий попить кофе, а потом, как бы внезапно вспомнив и усовестившись, вставал из-за стола и спешил обратно. Днем опять пришел доктор Фрэнсис и снова осмотрел мальчика, а затем ушел, сказав им, что тот справляется и теперь может проснуться в любую минуту. То и дело заходили медсестры, не те, что были накануне ночью. Затем постучала и вошла в палату молодая женщина из лаборатории. На ней были белые брючки и белая блуза, а несла она подносик с разными штуками, который поставила на тумбочку у кровати. Не сказав им ни слова, она взяла у мальчика из руки кровь. Хауард закрыл глаза, когда женщина отыскала нужное место у мальчика на руке и воткнула туда иголку.

– Я этого не понимаю, – сказала Энн женщине.

– Распоряжения доктора, – сказала молодая женщина. – Я делаю то, что мне велят. Сказали взять – я беру. А что с ним вообще такое? – сказала она. – Такой милашка.

– Его сбила машина, – сказал Хауард. – Сбила и уехала.

Молодая женщина покачала головой и снова посмотрела на мальчика. Потом взяла свой подносик и вышла из палаты.

– Почему же он не просыпается? – сказала Энн. – Хауард? Я хочу, чтобы эти люди мне ответили.

Хауард ничего не сказал. Он снова сел на стул и закинул одну ногу на другую. Потер себе лицо. Посмотрел на сына, а потом откинулся на спинку стула, закрыл глаза и уснул.

Энн подошла к окну и выглянула на стоянку. Была ночь, и машины заезжали на стоянку и выезжали с нее с зажженными фарами. Она стояла у окна, стиснув подоконник, и сердцем чуяла, что у них теперь начинается что-то, что-то трудное. Она боялась, и зубы ее застучали, пока она не стиснула челюсти. Она увидела, как перед больницей остановилась большая машина, и кто-то, женщина в длинном пальто, сел в нее. Энн пожалела, что она не эта женщина и кто-то, кто угодно, не увозит ее отсюда куда-то еще, туда, где ее будет ждать Скотти, когда она выйдет из машины, вон он скажет сейчас: «Мам», – и даст ей себя обнять.

Немного погодя проснулся Хауард. Снова посмотрел на мальчика. Затем встал со стула и подошел к ней постоять рядом у окна. Оба они рассматривали стоянку. Ничего не говорили. Но казалось, теперь они чувствуют нутра друг дружки, как будто бы от беспокойства сделались прозрачными совершенно естественно.

Открылась дверь, и вошел доктор Фрэнсис. На нем теперь были другой костюм и галстук. Седые волосы зачесаны по сторонам головы, и выглядел он так, словно только что побрился. Он сразу подошел к кровати и осмотрел мальчика.

– Ему уже следует прийти в себя. Такому просто нет основания, – сказал он. – Но могу вам сказать, все мы убеждены, что никакая опасность больше ему не грозит. Нам попросту станет лучше, когда он проснется. Нет никакой причины, совершенно никакой, почему б ему не прийти в себя. Совсем уже скоро. О, у него прелесть как голова болеть будет, когда очнется, уж будьте уверены. Но все его показатели прекрасны. Нормальнее не бывает.

– Это кома, значит? – сказала Энн.

Врач потер себе гладкую щеку.

– Покамест назовем ее так, пока не проснется. Но вы, должно быть, вымотаны. Это нелегко. Я знаю, что нелегко. Не стесняйтесь выйти перекусить, – сказал он. – Пойдет вам на пользу. Я отряжу сюда сестру, пока вас не будет, если вам так будет легче уйти. Ступайте и чего-нибудь поешьте.

– Мне кусок в рот не полезет, – сказала Энн.

– Делайте, что считаете нужным, конечно, – сказал врач. – В любом случае хотел сказать вам, что все показатели хорошие, результаты анализов отрицательные, вообще ничего не проявилось, и, как только он проснется, тут же пойдет на поправку.

– Спасибо, доктор, – сказал Хауард. Он снова пожал врачу руку. Врач потрепал Хауарда по плечу и вышел. – Наверное, кто-то из нас должен съездить домой и проверить, как там все, – сказал Хауард. – Слизня покормить нужно.

– Позвони кому-нибудь из соседей, – сказала Энн. – Позвони Морганам. Собаку любой покормит, если его попросить.

– Ладно, – сказал Хауард. Немного погодя он сказал: – Милая, а давай ты это сделаешь? Съездила бы домой и все проверила, а потом вернешься? Тебе будет полезно. А я тут с ним побуду. Серьезно, – сказал он. – Нам нужно поддерживать свои силы. Нам же захочется тут задержаться ненадолго даже после того, как он проснется.

– А чего б тебе не съездить? – сказала она. – Покормишь Слизня. Сам поешь.

– Я уже ездил, – сказал он. – Меня не было ровно час и пятнадцать минут. Съезди на часок домой, освежись. Потом вернешься.

Она попробовала об этом подумать, но слишком устала. Закрыла глаза и попробовала подумать об этом опять. Немного погодя сказала:

– Может, и съезжу домой на несколько минут. Может, если не буду просто сидеть тут и наблюдать за ним каждую секунду, он проснется и будет в порядке. Сам же знаешь? Может, он проснется, если меня тут не будет. Съезжу домой и приму ванну, переоденусь в чистое. Покормлю Слизня. А потом вернусь.

– Я здесь буду, – сказал он. – Ты поезжай домой, милая. А я тут за всем присмотрю.

Глаза его были налиты кровью и опухли, как будто он долго пил. Одежда мятая. Снова отросла щетина. Энн коснулась его лица, а затем снова отвела руку. Она понимала, что ему сколько-то хочется побыть одному, чтобы какое-то время не требовалось разговаривать или делиться своей тревогой. Она взяла с тумбочки сумочку, а он помог ей надеть пальто.

– Я ненадолго, – сказала она.

– Как приедешь домой, просто посиди отдохни немного, – сказал он. – Съешь что-нибудь. Прими ванну. А как выйдешь из ванны, просто посиди немного, отдохни. Целую кучу пользы принесет, вот увидишь. Потом возвращайся, – сказал он. – Постарайся не волноваться. Ты слышала, что сказал доктор Фрэнсис.

Она с минуту постояла в пальто, пытаясь вспомнить точные слова врача, выискивая любые нюансы, любой намек на что-то за его словами, отличное от того, что́ он сказал. Попыталась вспомнить, изменилось ли как-то выражение его лица, когда он нагнулся осмотреть ребенка. Она помнила, как сложились его черты, когда он отгибал ребенку веки и слушал его дыхание.

Она подошла к двери, где повернулась и посмотрела назад. Посмотрела на ребенка, а затем посмотрела на отца. Хауард кивнул. Она вышла из палаты и потянула дверь за собой.

Энн прошла мимо медсестринского поста и до конца коридора в поисках лифта. В конце коридора свернула направо и вступила в небольшую приемную, где на плетеных креслах сидела негритянская семья. Там был пожилой мужчина в рубашке и брюках хаки, на голове к затылку сдвинута бейсбольная кепка. В одном кресле обмякла крупная женщина в домашнем платье и шлепанцах. С другого кресла, куря сигарету, растянулась девчонка-подросток в джинсах, волосы заплетены в десятки мелких косичек, ноги скрещены в лодыжках. Семья устремила взгляды на Энн, когда та вошла в комнату. Весь столик был замусорен обертками от гамбургеров и пенопластовыми стаканчиками.

– Фрэнклин, – приподнимаясь, сказала крупная женщина. – Это о Фрэнклине? – Глаза у нее расширились. – Скажите же мне, дама, – сказала женщина. – Это о Фрэнклине? – Она пыталась подняться с кресла, но мужчина придержал ее рукой за плечо.

– Будет, будет, – сказал он. – Эвелин.

– Извините, – сказала Энн. – Я ищу лифт. У меня сын в больнице, а теперь я не могу найти лифт.

– Лифт вон там, сверните налево, – сказал мужчина, нацеливая палец.

Девчонка затянулась сигаретой и уставилась на Энн. Глаза ее сощурились до щелочек, а широкие губы медленно разомкнулись, когда она выпустила дым на волю. Негритянка уронила голову на плечо и отвела взгляд от Энн, более не заинтересованная.

– Моего сына сбила машина, – сказала Энн мужчине. Казалось, ей нужно объясниться. – У него сотрясение и небольшая трещина в черепе, но с ним все будет в порядке. Сейчас он в шоке, но это может оказаться еще и какой-то комой. Вот что нас тревожит по-настоящему – что это кома. Я сейчас ненадолго выйду, но с ним мой муж. Может, сын проснется, пока меня нет.

– Жалость какая, – сказал мужчина и поерзал в кресле. Покачал головой. Бросил взгляд на столик, а потом снова посмотрел на Энн. Та все еще стояла. Он сказал: – Наш Фрэнклин, он на операционном столе. Кто-то его порезал. Пытался его убить. Там, где он был, случилась драка. На этой вечеринке. Говорят, он просто стоял и наблюдал. Никого не трогал. Только это нынче ничего не значит. Теперь он на операционном столе. Мы просто надеемся и молимся, больше ничего теперь не поделать. – Он ровно посмотрел на нее.

Энн снова глянула на девчонку, которая по-прежнему за нею наблюдала, и на женщину постарше, которая не поднимала головы, но глаза у нее были теперь закрыты. Энн увидела, как медленно движутся губы, создавая слова. Ее подмывало спросить, что это за слова. Ей хотелось больше поговорить с этими людьми, которые были в том же ожидании, что и она. Боялась она, и боялись они. Это было у них общее. Ей бы хотелось сказать что-нибудь еще о несчастном случае, больше рассказать им о Скотти и том, что все произошло в день его рождения, понедельник, и он до сих пор без сознания. Однако она не знала, как начать. Постояла, глядя на них, больше ничего не говоря.

Она прошла по тому коридору, который ей показал мужчина, и отыскала лифт. Минуту подождала перед закрытыми дверями, все еще не понимая, правильно ли поступает. Потом вытянула палец и коснулась кнопки.

Она заехала на дорожку и заглушила мотор. Закрыла глаза и на минуту оперла голову на руль. Послушала щелчки, которые издавал, остывая, двигатель. Потом вышла из машины. Она слышала, как в доме лает собака. Подошла к передней двери, та оказалась не заперта. Вступила внутрь, и зажгла свет, и поставила чайник с водой заварить чая. Открыла какой-то собачий корм и накормила Слизня на заднем крыльце. Пес ел, немного алчно причмокивая. Он постоянно забегал на кухню посмотреть, останется ли она. Когда она села на диван с чаем, зазвонил телефон.

– Да! – сказала она, сняв трубку. – Алло!

– Миссис Вайсс, – сказал мужской голос. Было пять часов утра, и ей показалось, что где-то там в глубине она слышит какую-то технику или оборудование.

– Да, да! В чем дело? – сказала она. – Это миссис Вайсс. Это она. В чем дело, прошу вас? – Она прислушалась к тому, что звучало фоном. – Это о Скотти, ради бога?

– Скотти, – сказал мужской голос. – Это о Скотти, да. К Скотти имеет отношение, эта загвоздка-то. Вы забыли о Скотти? – сказал мужчина. После чего повесил трубку.

Она набрала номер больницы и попросила соединить с третьим этажом. У медсестры, снявшей трубку, потребовала сведений о сыне. Затем попросила позвать к телефону мужа. Это, сказала она, срочно.

Подождала, крутя в пальцах телефонный шнур. Закрыла глаза и почувствовала, что ее подташнивает. Придется ей заставить себя поесть. С заднего крыльца пришел Слизень и лег к ее ногам. Повилял хвостом. Она потянула его за ухо, а он полизал ей пальцы. Трубку взял Хауард.

– Сюда только что кто-то звонил, – сказала она. Покрутила телефонный провод. – Сказал, что это о Скотти, – крикнула она.

– У Скотти порядок, – сообщил ей Хауард. – В смысле он еще спит. Никаких изменений. После твоего ухода сестра была дважды. Или сестра, или сам доктор. С ним все в порядке.

– Позвонил этот человек. Сказал, что про Скотти, – сообщила ему она.

– Милая, ты немного отдохни, тебе нужно отдохнуть. Должно быть, звонил тот же самый, что и мне. Просто не обращай внимания. Возвращайся сюда, когда отдохнешь. Тогда позавтракаем или как-то.

– Завтрак, – сказала она. – Не хочу я никакого завтрака.

– Ты же меня понимаешь, – сказал он. – Сок, что-нибудь. Не знаю. Я ничего не знаю, Энн. Господи, да я и сам не голодный. Энн, сейчас трудно разговаривать. Я тут у стойки. Доктор Фрэнсис снова зайдет в восемь утра. Он нам собирается что-то сказать тогда, что-то определеннее. Так сказала одна медсестра. А больше она ничего не знала. Энн? Милая, может, мы узнаем что-нибудь побольше. В восемь часов. Возвращайся сюда к восьми. А я тем временем тут, и у Скотти все в порядке. Он по-прежнему такой же, – добавил он.

– Я пила чай, – сказала она, – когда зазвонил телефон. Там сказали, что это про Скотти. Фоном был какой-то шум. Когда тебе звонили, Хауард, там был какой-то шум?

– Не помню, – сказал он. – Может, водитель той машины, может, он какой-нибудь психопат и как-то разузнал про Скотти. Но я тут с ним. Просто отдохни, как и собиралась. Прими ванну и возвращайся к семи или где-то так, и мы вместе поговорим с врачом, когда он сюда придет. Все будет в порядке, милая. Я здесь, и тут везде врачи и медсестры. Они говорят, что состояние у него стабильное.

– Мне до смерти страшно, – сказала она.

Она пустила воду, разделась и забралась в ванну. Вымылась и вытерлась быстро, времени на мытье головы тратить не стала. Надела чистое белье, шерстяные брючки и свитер. Вошла в гостиную, где на нее посмотрел пес и разок пристукнул хвостом по полу. Снаружи только начало светать, когда она вышла к машине.

Она заехала на больничную стоянку и отыскала место поближе к главному входу. Она чувствовала, что каким-то непонятным манером ответственна за то, что случилось с ребенком. Мыслям своим дала отвлечься на негритянскую семью. Она вспомнила имя Фрэнклин, и стол, покрытый бумажками от гамбургеров, и девчонку-подростка, которая на нее пялилась, затягиваясь сигаретой.

– Не заводи детей, – велела она образу девчонки, входя в больницу через главные двери. – Бога ради, не надо.

На лифте она поднялась на третий этаж с двумя медсестрами, которые только заступали на дежурство. То было утро среды, без нескольких минут семь. Когда на третьем этаже разъехались двери лифта, по громкой связи вызывали какого-то доктора Мэдисона. Она вышла вслед за медсестрами, а те свернули в другую сторону и продолжили тот разговор, который она прервала, когда зашла в лифт. Она прошла по коридору к той небольшой приемной, где раньше ждала негритянская семья. Их там уже не было, но кресла разбросаны так, будто люди просто вскочили с них минутой раньше. Столик заставлен теми же стаканчиками, и набросаны бумажки, в пепельнице полно сигаретных окурков.

Она остановилась у медсестринского поста. За стойкой стояла одна сестра, причесываясь и зевая.

– Прошлой ночью в операционной был негритянский мальчик, – сказала Энн. – Зовут Фрэнклин. Его родня ждала в приемной. Мне бы хотелось узнать о его состоянии.

Медсестра, сидевшая за столом по ту сторону стойки, перевела взгляд от графика перед собой. Зажужжал телефон, и она сняла трубку, но глаз от Энн не отрывала.

– Он скончался, – сказала сестра у стойки. Она держала щетку для волос и не отрывала от Энн взгляда. – Вы друг семьи или что?

– Я с ними познакомилась ночью, – сказала Энн. – У меня в больнице мой собственный сын. Наверное, он в шоке. Мы точно не знаем, что не так. О Фрэнклине я просто спросила, только и всего. Спасибо вам.

Она двинулась дальше по коридору. Раздвинулись двери лифта того же цвета, что и стены, и из кабины вытянул тяжелую тележку тощий лысый мужчина в белых штанах и белых холщовых туфлях. Ночью она этих дверей не заметила. Мужчина выкатил тележку в коридор и остановился перед палатой, ближайшей к лифту, сверился с планшеткой. Затем нагнулся и вытащил из тележки поднос. Легонько постучал в дверь и вошел в палату. Неприятно запахло теплой пищей, когда она проходила мимо тележки. Она поспешила дальше, не глядя ни на кого из медсестер, и толкнула дверь в палату ребенка.

Хауард стоял у окна, руки за спиной. Когда она вошла, он обернулся.

– Как он? – спросила Энн. Подошла к кровати. Сумочку она уронила на пол рядом с тумбочкой. Ей казалось, что не было ее долго. Она коснулась ребенкина лица. – Хауард?

– Недавно тут был доктор Фрэнсис, – сказал Хауард. Она внимательно посмотрела на него, и ей показалось, что его плечи немного нахохлены.

– Я думала, он только в восемь утра сегодня придет, – быстро сказала она.

– С ним был другой врач. Невролог.

– Невролог, – сказала она.

Хауард кивнул. Плечи его хохлились, это ей было видно.

– Что они сказали, Хауард? Бога ради, что они сказали? В чем дело?

– Сказали, что отвезут его вниз и возьмут еще анализы, Энн. Они думают, что будут оперировать, милая. Милая, они и будут оперировать. Они не могут понять, почему он не желает просыпаться. Это не просто шок или сотрясение, это они теперь уже установили. Это у него в черепе, в трещине дело, что-то, какое-то отношение это имеет к ней, они считают. И поэтому будут делать операцию. Я пробовал тебе звонить, но ты, наверное, уже уехала из дома.

– О господи, – сказала она. – Ох, прошу тебя, Хауард, пожалуйста, – сказала она, берясь за его руки.

– Смотри! – сказал Хауард. – Скотти! Смотри, Энн! – Он повернул ее к кровати.

Мальчик открыл глаза, затем опять их закрыл. Вот он открыл их снова. С минуту глаза взирали прямо, затем медленно сдвинулись в голове, пока не остановились на Хауарде и Энн, после чего вновь убрели прочь.

– Скотти, – сказала его мать, бросаясь к кровати.

– Эй, Скотт, – сказал его отец. – Эй, сын.

Они склонились над кроватью. Хауард взял руку ребенка в свои обе и принялся поглаживать ее и пожимать. И склонился над мальчиком, и целовал его в лоб снова и снова. Она обхватила руками его лицо с обеих сторон.

– Скотти, милый, это мама и папа, – сказала она. – Скотти?

Мальчик посмотрел на них, но без всякого признака узнавания. Затем рот его раскрылся, глаза зажмурились, и он завыл, пока в легких у него не осталось больше воздуха. Тогда его лицо, казалось, успокоилось и смягчилось. Губы разомкнулись, когда в горле его пыхнул последний вздох и мягко вылетел меж стиснутых зубов.

Врачи назвали это скрытой закупоркой и сказали, что вероятность – один из миллиона. Возможно, если бы как-то заметили сразу и операцию провели немедленно, его сумели бы спасти. Но вероятнее всего, нет. Как бы то ни было, чего б они там искали? Ни в анализах, ни на рентгене ничего не выявили.

Доктор Фрэнсис был потрясен.

– Не могу вам сказать, до чего скверно я себя чувствую. Мне так жаль, я даже не могу вам сказать, – сказал он, заводя их в ординаторскую.

Там в кресле сидел врач, закинув ноги на спинку другого кресла, смотрел утреннюю телепередачу. На нем был зеленый наряд родильного отделения, просторные зеленые штаны и зеленая блуза, а волосы ему покрывала зеленая шапочка. Он посмотрел на Хауарда и Энн, а потом перевел взгляд на доктора Фрэнсиса. Встал на ноги, и выключил телевизор, и вышел из комнаты. Доктор Фрэнсис подвел Энн к дивану, сел с нею рядом и заговорил тихо, утешающе. В какой-то миг подался к ней и обнял. Плечом она чувствовала, как его грудь ровно поднимается и опускается. Глаза она не закрывала и позволяла ему себя держать. Хауард ушел в туалет, но дверь оставил открытой. После жестокого приступа рыданий он пустил воду и умыл лицо. После чего вышел и сел за столик, на котором стоял телефон. Посмотрел на аппарат, словно бы решая, что сделать сначала. Совершил несколько звонков. Через некоторое время позвонил и доктор Фрэнсис.

– Я еще что-нибудь могу пока для вас сделать? – спросил он у них.

Хауард покачал головой. Энн взирала на доктора Фрэнсиса так, словно не способна была постичь его слова.

Врач довел их до главного выхода из больницы. Люди входили и выходили из нее. Было одиннадцать утра. Энн сознавала, до чего медленно, почти без охоты она переставляет ноги. Ей казалось, что доктор Фрэнсис вынуждает их уйти, когда она чувствовала, что им следует остаться, когда более чем правильно будет именно остаться. Она уставилась на стоянку снаружи, а потом развернулась и снова посмотрела на фасад больницы. Начала качать головой.

– Нет, нет, – сказала она. – Я не могу здесь его оставить, нет. – Она услышала, как сама это говорит, и подумала, до чего несправедливо, что единственные слова, которые у нее нашлись, были из тех, какими пользуются в телефильмах, где людей ошеломляют насильственные или внезапные смерти. Ей хотелось, чтобы слова у нее были ее собственными. – Нет, – сказала она, и ей внезапно явилось воспоминание о голове негритянской женщины, поникшей ей на плечо. – Нет, – снова сказала она.

– Я свяжусь с вами сегодня позднее, – говорил Хауарду врач. – Осталось еще кое-что сделать, такое, с чем нужно разобраться к нашему удовлетворению. Кое-что требует объяснения.

– Вскрытие, – сказал Хауард.

Доктор Фрэнсис кивнул.

– Понимаю, – сказал Хауард. После чего сказал: – Ох господи. Нет, я не понимаю, доктор. Не могу, не могу. Я просто не могу.

Доктор Фрэнсис обхватил Хауарда рукой за плечи.

– Простите меня. Боже, как же мне жаль. – Он отпустил Хауардовы плечи и протянул руку.

Хауард посмотрел на нее, а потом ее принял. Доктор Фрэнсис еще раз приобнял Энн. Казалось, в нем полно какой-то хорошести, которой она не понимала. Она опустила голову ему на плечо, но глаза ее оставались открыты. Она все еще смотрела на больницу. Пока они выезжали со стоянки, она смотрела назад, на больницу.

Дома она села на диван, не вынимая руки из карманов пальто. Хауард закрыл дверь в комнату ребенка. Запустил кофейную машину, а затем нашел пустую коробку. Он думал было собрать кое-какие детские вещи, разбросанные по гостиной. Но вместо этого сел с нею рядом на диван, коробку отодвинул в сторону и склонился вперед, свесив руки между колен. Он зарыдал. Она притянула голову его себе на колени и погладила его по плечу.

– Его больше нет, – сказала она. Продолжала гладить его по плечу. Поверх его всхлипов она слышала, как шипит в кухне кофейная машина. – Будет, будет, – нежно сказала она. – Хауард, его нет. Его больше нет, и теперь нам придется к этому привыкать. К тому, что мы одни.

Немного погодя Хауард встал и принялся бесцельно ходить по комнате с коробкой, ничего в нее не складывая, но собирая что-то вместе на полу у одного конца дивана. Она продолжала сидеть, сунув руки в карманы пальто. Хауард поставил коробку и принес кофе в гостиную. Позже Энн обзвонила родственников. После того как там снимали трубку, Энн выпаливала несколько слов и с минуту плакала. Потом спокойно, размеренно объясняла, что́ произошло, и сообщала о приготовлениях. Хауард вынес коробку в гараж, где увидел ребенкин велосипед. Он выпустил из рук коробку и сел на мостовую рядом с велосипедом. Неловко взялся за него так, чтобы он приник ему к груди. Подержал его, резиновая педаль вдавливалась ему в грудь. Крутнул колесо.

Энн повесила трубку, поговорив со своей сестрой. Она искала еще один номер, когда телефон зазвонил. После первого же звонка она сняла трубку.

– Алло, – сказала она и услышала что-то фоном, какое-то гудение. – Алло! – сказала она. – Да бога ради, – сказала она. – Кто это? Чего вы хотите?

– Ваш Скотти, я его вам приготовил, – сказал мужской голос. – Вы его забыли?

– Злобный вы мерзавец! – закричала она в трубку. – Как вы можете, мерзкий вы сукин сын?

– Скотти, – сказал человек. – Вы забыли о Скотти? – И мужчина первым повесил трубку.

Хауард услышал, как она кричит, и вошел, и обнаружил, что она уронила голову в руки на столе, рыдает. Он взял трубку и услышал в ней длинный гудок.

Гораздо позже, перед самой полуночью, после того как они разобрались со многим, телефон зазвонил опять.

– Ты ответь, – сказала она. – Хауард, это он, я знаю. – Они сидели за кухонным столом, а перед ними стоял кофе. У Хауарда рядом с чашкой был стаканчик с виски. Он снял трубку после третьего звонка.

– Алло, – сказал он. – Кто это? Алло! Алло! – На линии все умерло. – Он повесил трубку, – сказал Хауард. – Кем бы ни был.

– Это он, – сказала Энн. – Сволочь эта. Мне бы хотелось его убить, – сказала она. – Вот бы пристрелить его и посмотреть, как дергается, – сказала она.

– Энн, боже мой, – сказал он.

– Ты что-нибудь расслышал? – сказала она. – Фоном? Шум, механизмы, что-то гудит?

– Ничего вообще-то. Ничего такого, – сказал он. – Времени не хватило. Думаю, там радио что-то играло. Да, было включено радио, а больше я ничего не разобрал. Не знаю, что вообще, во имя всего святого, происходит, – сказал он.

Она покачала головой.

– Если б только, если бы мне только до него добраться. – И тут до нее дошло. Она поняла, кто это. Скотти, тортик, телефонный номер. Она оттолкнула стул от стола и встала. – Отвези меня в торговый центр, – сказала она. – Хауард.

– Ты о чем это?

– Торговый центр. Я знаю, кто звонит. Я знаю, кто это. Это пекарь, сукин сын пекарь, Хауард. Я заказывала у него тортик Скотти на день рождения. Вот кто звонит. Вот у кого есть номер, и он все время нам звонит. Достает нас насчет тортика. Пекарь, вот же гад.

Они поехали к торговому центру. Небо было ясным, высыпали звезды. Было холодно, и в машине они включили печку. Поставили машину перед пекарней. Все магазины и лавки уже закрыты, но на дальнем краю стоянки перед кинотеатром были машины. Окна пекарни оставались темны, но, когда они заглянули в стекло, виден стал свет в задней комнате да время от времени из белого, ровного света и в него перемещался крупный человек в фартуке. Сквозь стекло Энн видела витрины и какие-то столики со стульями. Она толкнула дверь. Постучала в стекло. Но если пекарь их и услышал, виду не подал. В их сторону он не посмотрел.

Они заехали за пекарню и поставили машину. Вышли из нее. Освещенное окошко было слишком высоко, чтоб им было видно, что внутри. Табличка у задней двери гласила: «ПЕКАРНЯ КЛАДОВАЯ, ОСОБЫЕ ЗАКАЗЫ». До нее слабо доносилось игравшее внутри радио и что-то скрипело – дверь печи, когда ее откидывают вниз? Она постучала в дверь и подождала. Затем постучала еще раз, громче. Громкость радио прикрутили, и теперь раздался какой-то скрежет, отчетливый звук чего-то, выдвижного ящика, который открывают, а потом закрывают.

Кто-то отпер дверь и открыл ее. На свету стоял пекарь и вглядывался в них.

– У меня нерабочее время, – сказал он. – Чего вы хотите в такой час? Полночь. Вы пьяные или что?

Она шагнула на свет, падавший в открытую дверь. Он моргнул тяжелыми веками, узнавая ее.

– Это вы, – сказал он.

– Это я, – сказала она. – Мать Скотти. Это отец Скотти. Нам бы хотелось войти.

Пекарь сказал:

– Я сейчас занят. Мне работать нужно.

Она все равно шагнула в дверной проем. Хауард вошел за нею следом. Пекарь попятился.

– Тут пахнет пекарней. Тут же правда пахнет пекарней, Хауард?

– Чего вы хотите? – сказал пекарь. – Может, вам тортик ваш нужен? Вот оно что, вы решили, что хотите свой тортик. Вы же заказывали тортик, разве нет?

– Для пекаря вы вполне сообразительны, – сказала она. – Хауард, это человек, который нам звонил. – Она стиснула кулаки. Она яростно на него воззрилась. Глубоко внутри у нее горело, гнев, от которого она чувствовала себя крупнее себя самой, крупнее любого из этих мужчин.

– Одну минуточку, – сказал пекарь. – Вы хотите забрать свой трехдневной давности тортик? Так, да? Не хочу с вами спорить, дама. Вон он стоит черствеет. Я вам его отдам за половину того, что назначал в начале. Нет. Хотите? Можете забирать. Мне он ни к чему, он теперь никому не нужен. Мне стоило времени и денег приготовить этот тортик. Если хотите, ладно, если не хотите, тоже ладно. Мне нужно опять за работу. – Он посмотрел на них и покатал язык за зубами.

– Больше тортиков, – сказала она. Она знала, что держит это в руках – то, что в ней возрастало. Она была спокойна.

– Дама, я работаю тут по шестнадцать часов в день, чтоб заработать на жизнь, – сказал пекарь. Он вытер руки о фартук. – Я тут работаю днем и ночью, стараясь свести концы с концами. – На лице Энн промелькнуло такое, от чего пекарь шагнул назад и сказал: – Только без неприятностей. – Он дотянулся до стойки, правой рукой взял скалку и принялся постукивать ею по ладони другой руки. – Так вы хотите тортик или нет? Мне нужно снова за работу. Пекари работают по ночам, – снова сказал он. Глаза у него были маленькие, с виду злобные, подумала она, почти что потерялись в щетинистой плоти у него на скулах. Шея у него был толстой от жира.

– Я знаю, что пекари работают по ночам, – сказала Энн. – По телефону они тоже звонят по ночам. Сволочь вы, – сказала она.

Пекарь продолжал постукивать скалкой по ладони. Он глянул на Хауарда.

– Потише, потише, – сказал он Хауарду.

– К меня умер сын, – сказала она с холодной, ровной окончательностью. – Его сбила машина утром в понедельник. Мы просидели с ним, пока он не умер. Но от вас, конечно, не ожидалось, что вы будете это знать, правда? Пекари не могут знать всего – не так ли, мистер пекарь? Но он умер. Умер, сволочь вы! – Так же внезапно, как и взбух в ней, гнев ее съежился, уступил место чему-то другому, пьяноватой тошноте. Она оперлась о деревянный стол, посыпанный мукой, закрыла лицо руками и заплакала, плечи ее качались взад и вперед. – Так нечестно, – сказала она. – Нет, так нечестно.

Хауард положил руку ей на копчик и посмотрел на пекаря.

– Стыдно вам должно быть, – сказал он. – Стыдно.

Пекарь снова положил скалку на стойку. Развязал на себе фартук и тоже швырнул его на стойку. Посмотрел на них, а потом медленно покачал головой. Он вытянул стул из-под ломберного столика, на котором лежали бумаги и квитанции, счетная машинка и телефонная книга.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал он. – Давайте я и вам стул принесу, – сказал он Хауарду. – Сядьте, прошу вас. – Пекарь сходил в торговый зал пекарни и вернулся с двумя чугунными стульчиками. – Пожалуйста, садитесь, люди.

Энн вытерла глаза и посмотрела на пекаря.

– Я хотела вас убить, – сказала она. – Я хотела, чтоб вы умерли.

Пекарь расчистил им место на столике. Сдвинул арифмометр в сторону вместе со стопками бумаги для заметок и квитанций. Телефонный справочник столкнул на пол, куда тот со стуком упал. Хауард и Энн сели и подвинули к столику свои стулья. Пекарь тоже сел.

– Можно я скажу, как мне жаль, – сказал он, ставя локти на столик. – Одному богу известно, как жаль. Послушайте меня. Я просто пекарь. Я не претендую на то, чтоб быть чем-то другим. Может, когда-то, может, много лет назад я был иным человеком. Об этом я забыл, наверняка не знаю. Но больше я не такой, если и был им когда-то. Теперь я просто пекарь. Это не извиняет того, что я сделал, я знаю. Но мне глубоко жаль. Мне жаль вашего сына и жаль, что я сыграл в этом такую роль, – сказал пекарь. Он развел на столике руки и перевернул их так, чтобы стали видны ладони. – Своих детей у меня нет, поэтому могу лишь вообразить, каково сейчас вам. Могу только вам сказать, что мне жаль. Простите меня, если можете, – сказал пекарь. – Я не злой человек, думаю, что нет. Не злобный, как вы сказали по телефону. Вам нужно понять вот что: все сводится к тому, что я больше не умею себя вести. Прошу вас, – сказал мужчина, – позвольте мне у вас спросить, сможете ли в сердцах своих простить меня?

В пекарне было тепло. Хауард встал из-за столика и снял пальто. Помог снять пальто Энн. Пекарь с минуту смотрел на них, а потом кивнул и встал из-за столика. Подошел к печи и повернул какие-то выключатели. Нашел чашки и налил кофе из электрической кофеварки. Поставил на столик картонку сливок и сахарницу.

– Вероятно, вам нужно чего-нибудь поесть, – сказал пекарь. – Надеюсь, вы поедите моих горячих булочек. Вам нужно поесть и двигаться дальше. Есть – это маленькое хорошее дело в такое время, – сказал он.

Он им подал теплые булочки с корицей только что из печи, глазурь на них еще не застыла. На столик выставил масло и положил ножи его намазывать. Затем сел за столик с ними. Он ждал. Подождал, когда они возьмут с блюда по булочке и начнут есть.

– Хорошо что-то поесть, – сказал он, наблюдая за ними. – Есть еще. Доедайте все. Ешьте сколько хотите. Тут все булочки на свете.

Они ели булочки и пили кофе. Энн вдруг проголодалась, а булочки были теплыми и сладкими. Их она съела три, что очень понравилось пекарю. Затем они стали разговаривать. Слушали внимательно. Пусть даже устали и страдали, они слушали то, что пекарю было сказать. Кивали, когда пекарь заговорил об одиночестве и о сомнении и ограниченности, которые он начал ощущать в свои зрелые годы. Он им рассказал, каково быть все эти годы бездетным. Повторять дни, когда печи нескончаемо полны и нескончаемо пусты. Еда для вечеринок, праздники, над которыми он трудился. Глазурь по самые костяшки пальцев. Крохотные пары новобрачных, воткнутые в торты. Их сотни, нет, сейчас уже тысячи. Дни рождения. Вообразите только, как горят все эти свечи. Ремесло у него необходимое. Он пекарь. Он рад, что не цветочник. Лучше уж кормить людей. Это когда угодно пахнет лучше цветов.

– Понюхайте-ка, – сказал пекарь, разламывая темную буханку. – Это тяжелый хлеб, но богатый.

Они понюхали, а потом он заставил их попробовать. У хлеба вкус был патоки и грубого зерна. Они слушали пекаря. Ели, что могли. Глотали темный хлеб. Было как днем под флуоресцентными лотками света. Говорили до раннего утра, до высокого, бледного очерка света в окнах и даже не думали уходить.