У меня работа была, а у Пэтти нет. По нескольку часов в ночь я работал в больнице. Не работа, а пшик. Я что-то поделывал, подписывал карточку за восемь часов, шел пить с медсестрами. Через некоторое время и Пэтти захотела себе работу. Сказала, что ей она нужна для самоуважения. И начала продавать поливитамины от двери до двери.

Некоторое время она была просто очередной девушкой, которая бродила взад-вперед по кварталам в чужих жилых районах, стуча в двери. Но освоилась. Она была сообразительна, и в школе ей разное удавалось хорошо. В ней чувствовалась личность. Уже вскорости компания ее повысила. Некоторых девушек, у кого получалось не так зажигательно, ставили на работу ей под начало. Вскоре у нее уже собралась своя бригада, и она обзавелась собственным кабинетом в торговом центре. Но девушки, работавшие под ее началом, все время менялись. Некоторые бросали через пару дней – даже порой через пару часов. Но иногда попадались такие, у кого получалось хорошо. Витамины продавать они умели. Такие девушки и оставались с Пэтти. Из них состояло ядро бригады. Но бывали и такие, кому не удавалось витамины и бесплатно раздавать.

Девушки, у которых не получалось, просто бросали. Просто не выходили на работу. Если у них имелся телефон, они не клали трубку на рычаг. Не открывали дверь. Такие потери Пэтти принимала близко к сердцу, как будто девушки были новообращенными, сбившимися с пути. Винила она себя. Но преодолела это. Их было слишком уж много, чтоб не преодолеть.

Случалось такое, что девушка застывала и не могла нажать кнопку звонка. Или, может, доходила до двери, и что-то случалось у нее с голосом. Или она путала приветствие с чем-то таким, чего не следовало говорить, пока не окажешься внутри. Такая вот девушка брала и решала свернуться, хватала ящик образцов, направлялась к машине, болталась рядом, пока Пэтти и остальные за нее заканчивали. Проводилось совещание. Затем все они ехали обратно в контору. Говорили такое, что могло их подхлестнуть. «Когда дело круто, за дело берутся крутые». И «Поступай правильно, и правильное произойдет». Такое вот.

Иногда девушка просто исчезала на выезде вместе с ящиком образцов и прочим. Ее подвозили в город, а потом она смывалась. Но всегда находились девушки, готовые занять ее место. В те дни девушки приходили и уходили. У Пэтти был список. Каждые несколько недель она давала в «Рачительный хозяин» маленькое объявление. Возникало больше девушек и больше их подготовки. Девушки не заканчивались.

Ядро группы состояло из Пэтти, Донны и Шилы. Пэтти была красотка. Донна и Шила – лишь средне хорошенькие. Однажды вечером эта Шила сказала Пэтти, что любит ее больше всего на свете. Пэтти мне передала ее собственные слова. Пэтти отвозила Шилу домой, и они посидели перед тем местом, где жила Шила. Пэтти сказала Шиле, что и она ее любит. Пэтти сказала Шиле, что любит всех своих девушек. Но не так, как имела в виду Шила. Тогда Шила коснулась груди Пэтти. Пэтти сказала мне, что взяла Шилу за руку и придержала ее. Сказала, что сообщила ей: ее в ту сторону не качает. Она сказала, что Шила и глазом не моргнула, что просто кивнула, подержалась за руку Пэтти, поцеловала эту руку и вышла из машины.

Дело было под Рождество. Тогда еще торговля витаминами шла скверно, поэтому мы подумали, не устроить ли вечеринку, чтобы всех подбодрить. В то время это показалось хорошей мыслью. Шила первой напилась и отключилась. Отключилась она стоя, упала и не просыпалась потом много часов. Вот она стояла посреди гостиной, а в следующий миг глаза у нее закрылись, ноги подкосились, и она рухнула со стаканом в руке. Рука, державшая выпивку, шлепнула по кофейному столику, когда Шила упала. Никакого другого шума она не произвела. Выпивка вылилась на ковер. Мы с Пэтти и еще кто-то выволокли ее на заднее крыльцо, уложили на тахту и изо всех сил постарались о ней забыть.

Все напились и разошлись по домам. Пэтти ушла спать. Мне хотелось продолжать, поэтому я сидел за столом с выпивкой, пока снаружи не стало светать. Затем с крыльца вошла Шила и вздрогнула. Сказала, что у нее так болит голова, как будто кто-то втыкает провода ей в мозг. Сказала, что головная боль такая мерзкая, что ей страшно, вдруг от нее она никогда не прекратит щуриться. И она уверена, что у нее сломан мизинец. Она его мне показала. С виду лиловый. Она поныла от того, что мы дали ей спать всю ночь, а она даже контактных линз не сняла. Ей хотелось знать, неужели всем на это насрать. Она поднесла мизинец поближе и посмотрела на него. Покачала головой. Отвела палец как можно дальше и посмотрела еще. Как будто не могла поверить в то, что́ с ней ночью произошло. Лицо у нее было отекшим, а волосы торчали повсюду. Палец свой она полила холодной водой.

– Господи. Ох господи, – сказала она и немного поплакала над раковиной. Но она совершила серьезный подкат к Пэтти, объявила о своей любви, и никакого сочувствия у меня к ней не было.

Я пил скотч с молоком и ледяной стружкой. Шила опиралась на сушилку для посуды. Рассматривала меня своими глазами-щелочками. Я отпил немного. Ничего не сказал. Она снова принялась рассказывать мне, до чего ей скверно. Сказала, что ей нужно к врачу. Сказала, что пойдет разбудит Пэтти. Сказала, что все бросает, уезжает из штата, отправляется в Портленд. Что ей нужно сперва попрощаться с Пэтти. Она не умолкала. Она хотела, чтоб Пэтти отвезла ее в больницу лечить ей палец и глаза.

– Я тебя отвезу, – сказал я. Мне этого не хотелось, но я б отвез.

– Я хочу, чтоб меня отвезла Пэтти, – сказала Шила.

Она держала запястье больной руки здоровой рукой, мизинец громадный, с карманный фонарик.

– А кроме того, нам нужно поговорить. Мне нужно ей сказать, что я уезжаю в Портленд. Мне нужно попрощаться.

Я сказал:

– Наверное, мне придется сказать ей это за тебя. Она спит.

Шила сделалась сварливой.

– Мы подруги, – сказала она. – Мне нужно с ней поговорить. Я сама должна ей сказать.

Я покачал головой.

– Она спит. Я же сказал только что.

– Мы подруги и любим друг дружку, – сказала Шила. – Мне нужно с ней попрощаться.

Шила двинулась прочь из кухни.

Я начал вставать. Я сказал:

– Я же сказал, что отвезу тебя.

– Ты пьян! Ты даже в постель еще не ложился. – Она вновь посмотрела на свой палец и сказала: – Черт бы драл, почему этому нужно было случиться?

– Не настолько уж пьян, чтоб не отвезти тебя в больницу, – сказал я.

– Я с тобой не поеду! – завопила Шила.

– Как угодно. Но Пэтти ты будить не станешь. Сука лесбийская.

– Сволочь, – сказала она.

Вот что она сказала, а потом вышла из кухни и наружу через переднюю дверь, не зайдя в ванную и даже не умывшись. Я встал и выглянул в окно. Она уходила по дороге к Эвклиду. Никто еще не встал. Слишком рано.

Я допил и подумал, не смешать ли еще.

Смешал.

После этого Шилу никто больше не видел. Никто из нас, связанных с витаминами, во всяком случае. Она ушла на авеню Эвклида и прочь из наших жизней.

Позже Пэтти спросила:

– Что стало с Шилой? – и я сказал:

– Уехала в Портленд.

Я запал на Донну, другого члена основной группы. В ту ночь вечеринки мы с ней потанцевали под какие-то пластинки Эллингтона[21]. Я ее обнимал вполне крепко, нюхал ей волосы, руку держал низко у нее на спине, пока вел ее по ковру. Здорово было с ней танцевать. Я был на вечеринке единственным парнем, а девушек семь, шесть из них танцевали друг с дружкой. Здорово было просто оглядывать гостиную.

Я был на кухне, когда Донна вошла с пустым стаканом. Ненадолго мы остались одни. Я ее немножко приобнял. Она обняла меня в ответ. Мы стояли там и обнимались.

Потом она сказала:

– Не надо. Не сейчас.

Услышав это «Не сейчас», я ее отпустил. Прикинул, что денежки уже в копилке.

Я сидел за столом и думал об этом объятии, когда со своим пальцем пришла Шила.

Я еще немного подумал о Донне. Допил. Снял с рычага телефонную трубку и направился в спальню. Разделся и подлег к Пэтти. Немного полежал, сбавляя обороты. Потом начал внедряться. Но она не проснулась. После я закрыл глаза.

Снова я их открыл уже после обеда. В постели я был один. В окно дуло дождем. На подушке Пэтти лежал сахарный пончик, а на тумбочке стоял стакан со старой водой. Я все еще был пьян и ничего не мог вычислить. Знал, что сейчас воскресенье, до Рождества недолго. Я съел пончик и выпил воду. Снова уснул, пока не услышал, как Пэтти запустила пылесос. Она вошла в спальню и спросила про Шилу. Тогда-то я и сказал ей, что та уехала в Портленд.

Где-то через неделю после Нового года мы с Пэтти выпивали. Она только вернулась домой с работы. Было не так уж поздно, зато темно и дождливо. Я собирался на работу через пару часов. Но сначала мы угощались скотчем и разговаривали. Пэтти устала. Была как в воду опущенная и налила себе уже третью. Витамины никто не покупал. У нее остались только Донна и Пэм, новенькая девушка, которая была клептоманкой. Мы беседовали о скверной погоде и о том, сколько штрафных квитанций за парковку может сойти с рук. Потом стали обсуждать, не лучше ли нам будет, если переедем в Аризону или куда-нибудь вроде.

Я смешал нам еще. Выглянул в окно. Аризона была неплохим замыслом.

Пэтти сказала:

– Витамины. – Взяла стакан и крутнула в нем лед. – Твою ж налево! – сказала она. – В смысле, когда я была девчонкой, это последнее занятие, в каком я себя видела. Господи, никогда не думала, что вырасту, чтобы торговать витаминами. Витаминами от двери до двери. С этим ничего не сравнится. Вот от чего мозги по-настоящему взрываются.

– Я тоже так никогда не думал, милая, – сказал я.

– Вот именно, – сказала она. – Ты в этим в самую мякотку попал.

– Милая.

– Не милуй меня, – сказала она. – Трудно, брат. Эта жизнь нелегка, как ее ни разделывай.

Казалось, она немного что-то обдумала. Покачала головой. Затем допила. Сказала:

– Мне витамины даже снятся, когда я сплю. Никакого мне облегчения нет. Нет никакого облегчения! Ты хотя бы можешь уйти с работы и оставить ее позади. Могу поспорить, у тебя о ней ни одного сна не было. Спорить могу, тебе не снится, как вощишь полы или чем еще ты там занимаешься. После того как уходишь из того чертова места, ты не приходишь домой, и тебе оно не снится, правда? – заорала она.

– Я не могу запоминать, что мне снится, – сказал я. – Может, вообще ничего. Я ничего не помню, когда просыпаюсь. – Я пожал плечами. Я не отслеживал то, что происходит у меня в голове, когда я сплю. Мне было все равно.

– Снится! – сказала Пэтти. – Даже если ты не помнишь. Всем снится. Если б тебе не снилось, ты б сошел с ума. Я об этом читала. Это сток. Людям снятся сны, когда они спят. А иначе они бы свихнулись. Но вот я, когда сплю, мне снятся витамины. Видишь, что я говорю? – Она не сводила с меня глаз.

– Да и нет, – сказал я.

То был непростой вопрос.

– Мне снится, что я толкаю витамины, – сказала она. – Продаю витамины день и ночь. Господи, ну и жизнь, – сказала она.

Пэтти допила.

– Как у Пэм дела? – спросил я. – Всё ворует? – Мне хотелось снять нас с этой темы. Но больше ничего я придумать не сумел.

Пэтти сказала:

– Драть, – и покачала головой, как будто я ни в чем не смыслю. Мы послушали дождь.

– Никто не продает витамины, – сказала Пэтти. Взяла в руку стакан. Но в нем было пусто. – Никто не покупает витамины. Я вот что тебе говорю. Ты меня что, не слышал?

Я встал смешать нам еще.

– Донна что-нибудь делает? – сказал я. Прочел этикетку на бутылке и подождал.

Пэтти сказала:

– Два дня назад сделала небольшую продажу. Вот и все. Больше ничего никто из нас за эту неделю не добился. Меня б не удивило, если б она бросила. Я б ее не упрекнула, – сказала Пэтти. – На ее месте я бы бросила. Но если она бросит, тогда что? Тогда я опять в самом начале, вот что тогда. В нулевой точке. Разгар зимы, люди по всему штату болеют, люди умирают, и никто не считает, что им нужны витамины. Я и сама больна как черт.

– Что не так, милая? – Я поставил выпивку на стол и сел. Она продолжала так, будто я ничего не говорил. Может, и не сказал.

– Я свой единственный покупатель, – сказала она. – Думаю, от приема всех этих витаминов у меня что-то с кожей. Тебе моя кожа нормально на взгляд? Можно передозироваться витаминами? Я уже дошла до такого, что даже посрать нормально не могу.

– Милая, – сказал я.

Пэтти сказала:

– Тебе все равно, принимаю ли я витамины. Вот в чем суть. Тебе ни до чего нет дела. Дворник на ветровом стекле сегодня сломался под дождем. Я чуть не врезалась. Вот так вот разминулись.

Мы продолжали пить и разговаривать, пока не пришла пора мне идти на работу. Пэтти сказала, что отмокнет в ванне, если сперва не заснет.

– Я прямо на ногах засыпаю, – сказала она. Она сказала: – Витамины. Вот что теперь только и осталось. – Она оглядела кухню. Заглянула в свой пустой стакан. Она была пьяна. Но дала мне себя поцеловать. Потом я ушел на работу.

После работы я ходил в одно место. Начал ходить туда из-за музыки и потому, что там наливали после закрытия. Место называлось «Вне Бродуэя». Арапское это было место и в арапском квартале. Им заправлял арап по имени Хаки. Люди заявлялись, когда в других местах прекращали обслуживать. Просили местное особое – «РК-колу» со стопариком виски – или же приносили под пальто свое, заказывали «РК» и констролили себе сами. Поджемовать приходили музыканты, и те питухи, кому хотелось бухать дальше, приходили бухать и слушать музыку. Иногда люди танцевали. Но главным образом просто рассиживали, бухали и слушали.

Время от времени арап лупил арапа по башке бутылкой. Ходила байка, что однажды кто-то зашел за кем-то в мужской туалет и чикнул чуваку по горлу, пока у того руки были внизу, когда он ссал. Но я никаких неприятностей никогда не видел. Ничего такого, с чем Хаки б не справился. Хаки был здоровенным арапом с лысой головой, которая зловеще вспыхивала под лампами дневного света. Носил он гавайские рубашки, свисавшие ему на штаны. Думаю, за поясом он что-то держал. По крайней мере, может, дрючок. Если кто-то начинал выбиваться из ряда, Хаки подходил туда, где начиналось. Опускал свою большую руку на плечо нарушителя и произносил несколько слов, и на этом всё. Я то и дело ходил туда не первый месяц. Мне было приятно, что он ко мне обращался, с таким как: «Как у тебя сегодня дела, друг?» Или: «Друг, тебя что-то давненько не видать».

Во «Вне Бродуэя» я и повел Донну на наше свидание. Единственное, что у нас с ней было.

Из больницы я вышел вскоре после полуночи. Небо расчистилось, появились звезды. Во мне по-прежнему еще жужжало от того скотча, что я выпил с Пэтти. Но я подумывал заглянуть в «Новый Джимми» пропустить одну по пути домой. Машина Донны стояла рядом с моей машиной, и внутри сидела Донна. Я вспомнил, как мы с ней обнялись тогда в кухне. «Не сейчас», – сказала тогда она.

Она откатила вниз окно и стряхнула пепел с сигареты.

– Не могла уснуть, – сказала она. – Меня кое-что гнетет, и я не могла уснуть.

Я сказал:

– Донна. Эй, я рад тебя видеть, Донна.

– Не знаю, что со мной не так, – сказала она.

– Хочешь сходить куда-нибудь выпить? – сказал я.

– Пэтти моя подруга, – сказала она.

– Она и моя подруга, – сказал я. Потом сказал: – Поехали.

– Просто чтоб ты знал, – сказала она.

– Есть такое место. Арапское, – сказал я. – У них музыка. Можно выпить, музыку послушать.

– Хочешь меня отвезти? – сказала Донна.

Я сказал:

– Сдвинься.

Она сразу же завела о витаминах. Витамины идут коту под хвост, витаминам приходят кранты. У витаминного рынка вывалилось донышко.

Донна сказала:

– Я очень не хочу так с Пэтти. Она моя лучшая подруга и пытается все нарастить для нас. Но мне, возможно, придется бросить. Это между нами. Поклянись! Мне же нужно что-то есть. Нужно за квартиру платить. Мне нужны новые туфли и новое пальто. Витаминами этого не добиться, – сказала Донна. – Не думаю, что витамины уже теперь самое оно. Пэтти я пока ничего не говорила. Я же сказала, я пока об этом только думаю.

Донна положила свою руку рядом с моей ногой. Я опустил свою и сжал ей пальцы. Она пожала мне руку в ответ. Затем свою руку убрала и нажала на прикуриватель. Раскочегарив свою сигарету, руку она положила обратно.

– Хуже чего угодно, я очень не хочу подводить Пэтти. Понимаешь, о чем я? Мы были командой. – Она протянула мне свою сигарету. – Я знаю, что это другая марка, – сказала она, – но ты попробуй, давай.

Я заехал на стоянку «Вне Бродуэя». К старому «крайслеру» с трещиной на ветровом стекле прислонялись трое арапов. Просто валандались, передавая друг другу бутылку в кульке. Оглядели нас. Я вышел и обогнул машину открыть дверцу Донне. Проверил замки, взял ее под руку, и мы направились к улице. Арапы просто наблюдали за нами.

Я сказал:

– Ты же не думаешь переезжать в Портленд, правда?

Мы были на тротуаре. Я обхватил ее рукой за талию.

– Я ничего не знаю про Портленд. Портленд мне в голову ни разу не приходил.

Передняя половина «Вне Бродуэя» была как обыкновенное кафе и бар. В углу сидели несколько арапов, а еще несколько трудились над тарелками с едой за столиками под красными клеенками. Мы прошли через кафе в большой зал позади. Там стояла длинная стойка с кабинками вдоль стены, а подальше сзади помост, на котором могли расположиться музыканты. Перед помостом было то, что могло сойти за танцплощадку. В барах и ночных клубах еще обслуживали, поэтому здесь люди еще не появились ни в каких настоящих количествах. Я помог Донне снять пальто. Мы выбрали кабинку и положили на стол наши сигареты. Подошла официантка-арапка по имени Ханна. Мы с Ханной кивнули друг дружке. Она посмотрела на Донну. Я заказал нам два особых «РК» и решил, что мне все будет нравиться.

Когда принесли выпивку, я расплатился, и мы каждый отхлебнули по глотку, принялись обниматься. Так мы не прекращали сколько-то, обжимаясь и поглаживая, целуя друг дружке лица. То и дело Донна замирала и отстранялась, немного отталкивала меня, а потом придерживала мои запястья. Пристально смотрела мне в глаза. Затем веки ее медленно закрывались, и мы опять брались целоваться. Довольно скоро место это начало заполняться. Целоваться мы перестали. Но я и дальше держал свою руку вокруг нее. Она свои пальцы положила мне на ногу. С чем-то начали валять дурака пара арапов-духовиков и белый барабанщик. Я прикидывал, что мы с Донной возьмем еще выпить и послушаем отделение. А потом уйдем и поедем к ней, чтобы все закончить.

Я только заказал у Ханны еще два, когда подошел этот арап по имени Бенни с другим арапом – крупным таким, разряженным арапом. У этого крупного арапа были маленькие красные глазки, и на нем – костюм-тройка в тонкую полоску. Еще одет в рубашку цвета розы, галстук, пальто, федору – все сразу.

– Как мой дядя? – сказал Бенни.

Бенни протянул руку для братского пожатия. Мы с Бенни и раньше беседовали. Он знал, что мне нравится музыка, и, бывало, подходил поговорить, когда мы с ним оба оказывались в том месте. Ему нравилось разговаривать о Джонни Ходжесе[22], как он подыгрывал Джонни на саксофоне. Говорил вроде такого вот: «Когда нам с Джонни эта халтура подвернулась в Мейсон-Сити».

– Привет, Бенни, – сказал я.

– Хочу познакомить тебя с Нелсоном, – сказал Бенни. – Он сегодня только из Нама вернулся. Сегодня утром. Пришел вот сюда послушать кой-какие из этих вот добрых звуков. Танцевальные туфли тоже при нем на всякий случай. – Бенни посмотрел на Нелсона и кивнул. – Вот этот вот Нелсон.

Я смотрел на сияющие ботинки Нелсона, а потом взглянул на самого Нелсона. Ему, казалось, хочется разместить меня где-нибудь. Он меня изучал. Потом выпустил на волю перекат ухмылки и показал зубы.

– Это Донна, – сказал я. – Донна, это Бенни, а это Нелсон. Нелсон, это Донна.

– Привет, девочка, – сказал Нелсон, и Донна тут же ответила:

– И тебе привет, Нелсон. Привет, Бенни.

– Может, мы просто к вам скользнем за компанию, народ? – сказал Бенни. – Ничего?

Я сказал:

– Конечно.

Но я жалел, что они не нашли себе никакого другого места.

– Мы тут ненадолго, – сказал я. – Вот просто допьем, и всё.

– Я знаю, дядя, знаю, – сказал Бенни. Он сел напротив меня после того, как в кабинку втиснулся Нелсон. – Дела делать, в места ходить. Да, сэр, Бенни знает, – сказал Бенни и подмигнул.

Нелсон бросил взгляд на Донну через всю кабинку. Потом снял шляпу. Казалось, он ищет что-то на ее полях, пока вертит ее в крупных руках. Он расчистил место на столе для шляпы. Поднял взгляд на Донну. Ухмыльнулся и расправил плечи. Ему приходилось расправлять плечи каждые несколько минут. Как будто он очень устал их везде с собой таскать.

– Вы с ним по-настоящему добрые друзья, спорить могу, – сказал Нелсон Донне.

– Мы добрые друзья, – сказала Донна.

Подошла Ханна. Бенни попросил «РК». Ханна ушла, и Нелсон извлек из пальто пинту виски.

– Добрые друзья, – сказал Нелсон. – По-настоящему добрые друзья. – Он открутил колпачок на своем виски.

– Осторожней, Нелсон, – сказал Бенни. – Сильно не высовывай. Нелсон только что с самолета из Нама, – сказал Бенни.

Нелсон поднял бутылку и отпил немного виски. Снова закрутил колпачок, положил бутылку на стол и прикрыл ее сверху шляпой.

– По-настоящему добрые друзья, – сказал он.

Бенни посмотрел на меня и закатил глаза. Но и он был пьян.

– Надо мне опять войти в форму, – сказал он мне. Отпил «РК» из обоих их стаканов, а затем подержал стаканы под столом и разлил виски. Бутылку он сунул в карман своего пиджака. – Дядя, я губы к рогу уже месяц не подносил. Надо мне уже заняться.

Мы сбились в кабинке, перед нами стаканы, на столе шляпа Нелсона.

– Ты, – сказал Нелсон мне. – Ты же с кем-то другим, нет? Эта красивая женщина – не твоя жена. Это я знаю. Но вы с этой женщиной по-настоящему добрые друзья. Я не прав?

Я отпил немного своего. Виски на вкус я не ощущал. Я вообще ничего не ощущал на вкус. Я сказал:

– Вся эта срань про Вьетнам, которую нам по телевизору показывают, – правда?

Нелсон нацелил глаза на меня. Он сказал:

– Я вот что хочу сказать: ты знаешь, где твоя жена? Спорить могу, она с каким-нибудь чуваком, и цапает ему соски́, и тягает ему хер, а ты сидишь тут во всей своей красе со своим добрым другом. Спорить могу, у нее тоже есть добрый друг.

– Нелсон, – сказал Бенни.

– Чего Нелсон? – сказал Нелсон.

Бенни сказал:

– Нелсон, давай оставим этих людей в покое. Вон в той другой кабинке кто-то сидит. Я тебе про них рассказывал. Нелсон только сегодня утром с самолета, – сказал Бенни.

– Спорить могу, я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Нелсон. – Спорить могу, ты думаешь: «Вот тут вот здоровенный пьяный негритос, и что я с ним буду делать? Не надрать ли мне ему жопу?» Ты же так думаешь?

Я оглядел помещение. Увидел, как у помоста стоит Хаки, у него за спиной музыканты стараются вовсю. На площадку вышли какие-то танцующие. Мне показалось, Хаки смотрит прямо на меня – но если он и посмотрел, то сразу же перевел взгляд.

– Разве не твоя очередь говорить? – сказал Нелсон. – Я тебя просто поддразниваю. Никого не поддразнивал с тех пор, как из Нама уехал. Косорылых немного поддразнивал. – Он снова ухмыльнулся, его большие губы закатились назад. А потом перестал ухмыляться и просто пялился.

– Покажи им это ухо, – сказал Бенни. Стакан свой он поставил на стол. – Нелсон себе ухо заполучил у одного из тех мелких чуваков, – сказал Бенни. – С собой везде таскает. Покажи им, Нелсон.

Нелсон посидел. Затем принялся шарить по карманам пальто. Из одного кармана вынул вещи. Вынул какие-то ключи и коробочку леденцов от кашля.

Донна сказала:

– Я не хочу видеть ухо. Фу. Дважды фу. Господи. – Она посмотрела на меня.

– Нам пора идти, – сказал я.

Нелсон еще рылся в карманах. Из внутреннего кармана в пиджаке достал бумажник и выложил на стол. Похлопал по бумажнику.

– Тут пять крупных. Слушай сюда, – сказал он Донне. – Я дам тебе две. Ты со мной? Дам тебе две, а ты мне отсосешь по-французски. Как его женщина какому-нибудь другому здоровому парню. Слышишь меня? Знаешь же, у нее рот у кого-нибудь на молотке вот сию же минуту, пока он тут руку тебе под юбку засунул. Честь по чести. На. – Он вытянул уголки купюр из бумажника. – Черт, а вот еще сотенная твоему доброму другу, чтоб не чувствовал себя обделенным. Ему ничего не нужно делать. Тебе ничего не нужно делать, – сказал Нелсон мне. – Просто сиди тут, пей свое да слушай музыку. Хорошая музыка. Мы с этой женщиной выйдем вместе, как добрые друзья. А войдет сюда обратно она сама. Это ненадолго, она вернется.

– Нелсон, – сказал Бенни, – нельзя так разговаривать, Нелсон.

Нелсон ухмыльнулся.

– Я разговаривать кончил, – сказал он.

Он нашел то, что нашаривал. То был серебряный портсигар. Он его открыл. Я посмотрел на ухо внутри. Оно лежало на подстилке из ваты. Похоже на высохший гриб. Но это было настоящее ухо, и прицеплено оно было на цепочку от часов.

– Господи, – сказала Донна. – Блеэ.

– Это что-то, а? – сказал Нелсон. Он наблюдал за Донной.

– Вот уж дудки. Отъебись, – сказала Донна.

– Девочка, – сказал Нелсон.

– Нелсон, – сказал я. И тогда Нелсон наставил на меня свои красные глаза. Шляпу, бумажник и портсигар он сдвинул, чтоб не мешали.

– Ты чего хочешь? – сказал Нелсон. – Я тебе дам, чего хочешь.

Хаки положил руку мне на плечо, а другую – на плечо Бенни. Нагнулся над столом, голова его сияла под лампами.

– Вы как, публика? Всем всё нравится?

– Всё в порядке, Хаки, – сказал Бенни. – Всё высший сорт. Эти люди вот просто настропалились уходить. Мы с Нелсоном посидим еще, музыку послушаем.

– Это хорошо, – сказал Хаки. – Публике счастье – мой девиз.

Он оглядел кабинку. Посмотрел на бумажник Нелсона на столе и на открытый портсигар рядом с бумажником. Увидел ухо.

– Ухо настоящее? – сказал Хаки.

Бенни сказал:

– Настоящее. Покажи ему это ухо, Нелсон. Нелсон только с самолета из Нама с этим ухом. Это ухо полсвета объехало, чтоб сегодня вечером оказаться на этом вот столе. Нелсон, покажи ему, – сказал Бенни.

Нелсон взял портсигар и передал его Хаки.

Тот осмотрел ухо. Поднял за цепочку и покачал ухо у себя перед лицом. Посмотрел на него. Дал ему покачаться на цепочке туда-сюда.

– Слыхал я про эти сушеные ухи, херы и прочее.

– Я его с одного из тех косорылых снял, – сказал Нелсон. – Он им больше ничего не мог слышать. Я себе на память хотел.

Хаки покрутил ухо на цепочке.

Донна и я начали выбираться из кабинки.

– Девочка, не уходи, – сказал Нелсон.

– Нелсон, – сказал Бенни.

Хаки теперь наблюдал за Нелсоном. Я стоял у кабинки с пальто Донны. Ноги у меня сошли с ума.

Нелсон повысил голос. Он сказал:

– Пойдешь с этой мамкой тут, дашь ему совать свою харю себе в сласти, так со мной будете дело иметь.

Мы начали отходить от кабинки. Смотрели люди.

– Нелсон только с самолета из Нама сегодня утром, – услышал я Бенни. – Мы весь день бухали. Это официально самый длинный день. Но мы с ним, у нас все будет прекрасно, Хаки.

Нелсон что-то завопил поверх музыки. Он завопил:

– Никакой пользы это не принесет! Что б ты ни сделал, никому это не поможет! – Я услышал, как он это сказал, а потом уже ничего не мог расслышать. Музыка смолкла, а потом опять началась. Мы не оглядывались. Шли себе дальше. Мы вышли на тротуар.

Я открыл ей дверцу. Повез нас обратно к больнице. Донна держалась своей стороны сиденья. Прикуриватель она взяла, но разговаривать не желала.

Я попробовал что-то сказать. Сказал:

– Послушай, Донна, не вешай нос из-за этого. Мне жаль, что так случилось, – сказал я.

– Деньги мне бы пригодились, – сказала Донна. – Я вот о чем думала.

Я ехал дальше и не смотрел на нее.

– Это правда, – сказала она. – Деньги мне б не помешали. – Она покачала головой. – Не знаю, – сказала она. Опустила подбородок и заплакала.

– Не плачь, – сказал я.

– Не пойду я на работу завтра, сегодня, когда б там будильник ни зазвонил, – сказала она. – Не пойду, и всё. Уеду из города. То, что там случилось, я воспринимаю как знак. – Она втолкнула прикуриватель и подождала, когда он щелкнет наружу.

Я подъехал к своей машине и заглушил мотор. Посмотрел в зеркальце заднего вида, полудумая, что увижу, как на стоянку заезжает тот старый «крайслер», а на сиденье будет Нелсон. Руки я еще минуту подержал на руле, а потом уронил себе на колени. Я не хотел касаться Донны. Объятие, которое мы подарили друг дружке у меня на кухне той ночью, поцелуи, которыми занимались во «Вне Бродуэя», – со всем этим кончено.

Я сказал:

– Что будешь делать? – Но мне было все равно. Прямо тут она б могла умереть от сердечного приступа, и это б ничего не значило.

– Наверное, я бы смогла поехать в Портленд, – сказала она. – Должно же что-то быть в Портленде. Нынче Портленд у всех на уме. Портленд – гвоздь программы. Портленд то, Портленд сё. Портленд такое же хорошее место, как любое другое. Всё едино.

– Донна, – сказал я, – мне лучше б уйти.

Я начал выбираться из машины. Приоткрыл дверцу, и зажегся верхний свет.

– Христа ради, да выключи ты этот свет!

Выбрался я в спешке.

– Спокойной ночи, Донна, – сказал я.

Я оставить ее пялиться в приборную доску. Завел свою машину и зажег фары. Переключил сцепление и подал топливо.

Я налил скотча, немного отпил и занес стакан в ванную. Почистил зубы. Затем выдвинул ящик. Пэтти заорала что-то из спальни. Открыла дверь ванной. Она все еще была одета. Спала, не раздевшись, наверное.

– Который час? – вопила она. – Я проспала! Господи, о боже мой! Ты дал мне проспать, черт бы тебя побрал!

Она была в неистовстве. Стояла в дверях, полностью одетая. Могла бы собираться на работу. Но при ней не было ни ящика образцов, ни витаминов. Ей просто скверный сон приснился, вот и все. Она принялась качать головой с боку на бок.

Нынче ночью я уже больше не мог.

– Ложись обратно спать, милая. Я кое-что ищу, – сказал я. Сшиб что-то из аптечного шкафчика. Что-то выкатилось в раковину. – Где аспирин? – спросил я. Сшиб еще что-то. Мне было все равно. Все падало и дальше.