Майерс ехал по Франции в вагоне первого класса на встречу с сыном, студентом Страсбургского университета. Он не видел сына восемь лет. За это время они ни разу не поговорили по телефону, даже не обменялись открытками. Майерс с матерью сына разошлись, мальчик остался с ней. Майерс считал, что разрыв был ускорен вредным вмешательством сына в их супружеские отношения.

Когда они увиделись в последний раз, была тяжелая ссора, и сын бросился на него. Жена Майерса стояла перед буфетом в столовой и бросала на пол одну фарфоровую тарелку за другой. Потом она принялась за чашки.

– Хватит, – сказал Майерс, и тут сын на него бросился.

Майерс сделал шаг в сторону и захватил его за голову – мальчик плакал и колотил его по спине и почкам. Майерс не отпускал его и воспользовался своим преимуществом. Он притиснул сына к стене и пообещал убить. Всерьез.

– Я дал тебе жизнь, – Майерс помнил свой крик, – и я же ее отберу!

Вспоминая сейчас эту безобразную сцену, он качал головой, словно произошла она с кем-то другим. Да так оно и было. Просто он теперь был другим человеком. Теперь он жил один и с людьми не общался помимо работы. Вечерами он слушал классическую музыку и читал книги о приманках для водоплавающих птиц.

Он закурил и продолжал смотреть в окно вагона, не обращая внимания на соседа, который сидел рядом с дверью и спал, надвинув шляпу на глаза. Было раннее утро, над зелеными полями, проплывавшими за окном, висел туман. Изредка показывался фермерский дом со службами, окруженный каменными стенками. Подумалось, хорошо так жить – в старом доме, обнесенном стеной.

Было начало седьмого. Майерс не спал с одиннадцати прошлого вечера, когда сел в поезд. Выезжая из Милана, он счел удачей, что едет в купе один. Свет он не погасил и просматривал путеводители. Жалел, что не прочел нужного, пока был в описываемых местах. Выяснилось, сколько упустил из виду и не посетил. Даже огорчался, с запозданием узнавая что-то о стране, – теперь, когда уезжал из Италии после первого и, несомненно, последнего визита.

Он сложил путеводители в чемодан, поднял его на верхнюю полку и снял пальто, чтобы накрыться им как одеялом. Выключил свет и сидел в темном купе, закрыв глаза, надеясь, что придет сон.

Время тянулось, он уже как будто задремывал, но тут поезд стал сбавлять ход. Он остановился на маленькой станции перед Базелем. В купе вошел немолодой мужчина в темном костюме и шляпе. Он что-то сказал Майерсу на непонятном языке и положил кожаный чемодан на полку. Сам сел напротив и расправил плечи. Потом надвинул шляпу на глаза. Когда поезд снова тронулся, человек уже спал, тихо посапывая. Майерс позавидовал ему. Через несколько минут дверь открыл служащий-швейцарец и зажег свет. По-английски и еще на каком-то языке – немецком, предположил Майерс – он попросил предъявить паспорта. Сосед сдвинул шляпу на затылок, поморгал и полез в карман пиджака за паспортом. Чиновник проверил паспорт, внимательно посмотрел на пассажира и вернул документ. Майерс дал ему свой паспорт. Чиновник прочел данные, посмотрел фотографию, потом на самого Майерса, кивнул и отдал паспорт. Он погасил свет и вышел. Сидевший напротив Майерса надвинул шляпу на глаза и вытянул ноги. Майерс подумал, что он тут же уснет, и снова позавидовал.

Сам он не уснул и стал думать о встрече с сыном – до нее оставалось всего несколько часов. Как он поведет себя, когда увидит сына на станции? Обнять его? При этой мысли он ощутил неудобство. Или просто подать ему руку, улыбнуться, словно не было этих восьми лет, и похлопать парня по плечу? Может быть, сын скажет несколько слов: «Рад тебя видеть… Как прошло путешествие?» И Майерс скажет… что-нибудь. Он не знал, что сказать.

Мимо прошел швейцарец-контролер. Он взглянул на Майерса и на спящего напротив. Тот же самый контролер, который прокомпостировал их билеты, – Майерс отвернулся и продолжал смотреть в окно. Домов стало больше. Но теперь, без стенок вокруг, дома были меньше и стояли теснее. Майерс не сомневался, что скоро покажется французская деревня. Туман редел. Поезд дал свисток и промчался мимо переезда с опущенным шлагбаумом. Мелькнула молодая женщина в свитере, с узлом волос на макушке, она стояла с велосипедом и смотрела на проносящиеся вагоны. «Как там мать?» – может быть, спросит он сына, когда они отойдут от станции. «Что слышно от матери?» Мелькнула нелепая мысль, что она могла умереть. Но он понимал, что это невозможно – он бы узнал об этом так или иначе, услышал бы. Он понимал, что, если позволит себе думать о таком, у него может не выдержать сердце. Он застегнул пуговицу на воротнике и подтянул галстук. Положил рядом с собой пиджак на сиденье. Зашнуровал туфли, встал, переступил через ноги спящего. И вышел из купе.

Он направился в конец вагона, из-за качки придерживаясь за окна. Закрыл за собой дверь тесного туалета и заперся. Потом пустил воду и ополоснул лицо. Поезд на скорости въехал в поворот, и Майерсу, чтобы устоять, пришлось ухватиться за раковину.

Письмо от сына пришло месяца два назад. Оно было короткое. Сын писал, что живет во Франции и с прошлого года учится в Страсбургском университете. Никаких объяснений – что побудило его поехать во Францию и чем занимался предыдущие годы. Вполне уместно, подумал Майерс, что мать сына в письме не упомянута – ни как она живет, ни где. Но необъяснимо было то, что сын завершил письмо словами «С любовью», и Майерс долго размышлял над этим. В конце концов он на письмо ответил. После некоторого размышления Майерс написал, что подумывает съездить в Европу. Не захочет ли сын встретиться с ним на вокзале в Страсбурге? И подписался: «С любовью, папа». Он получил от сына ответ и занялся приготовлениями. Его самого удивило, что, кроме секретарши и нескольких сотрудников, ему даже не надо никому сообщать, что уезжает. В технической фирме, где он работал, у него накопилось шесть недель отпуска, и он решил, что все это время потратит на путешествие. Он был доволен своим решением, но не планировал провести все это время в Европе.

Поехал он сначала в Рим. Но через несколько часов, нагулявшись по улицам в одиночку, пожалел, что не записался в группу. Ему было одиноко. Поехал в Венецию – жена всегда говорила, что хочет там побывать. Но Венеция разочаровала. Видел однорукого, евшего жареного кальмара; всюду, куда ни посмотри, мрачные дома в разводах сырости. Поехал на поезде в Милан, остановился в четырехзвездочном отеле и ночью, пока не выключилась программа, смотрел по цветному телевизору «Сони» футбол. Утром встал и, пока оставалось время до поезда, бродил по городу – Страсбург предполагался вершиной его поездки. Через два-три дня – смотря как сложится – он поедет в Париж и оттуда полетит домой. Он устал от попыток объясниться с местными и с облегчением вернется домой.

Кто-то подергал дверь туалета. Майерс заправил рубашку в брюки, застегнул ремень. Отпер дверь и, покачиваясь с вагоном, вернулся в купе. Открыв дверь, он сразу увидел, что его пиджак переместился. Пиджак лежал на другом сиденье. Майерс почувствовал, что очутился в нелепой, но, возможно, серьезной ситуации. Он поднял пиджак, сердце зачастило. Сунул руку в грудной карман и вынул паспорт. Бумажник он держал в брючном кармане. Так что бумажник и паспорт при нем. Недоставало подарка для сына – дорогих японских часов, купленных в Риме. Для верности он держал их во внутреннем кармане. Теперь часов не было.

– Пардон, – сказал он человеку, который полулежал на сиденье, вытянув ноги, в шляпе, надвинутой на глаза. – Пардон.

Тот сдвинул шляпу назад и открыл глаза. Сел прямо и посмотрел на Майерса. Глаза у него были большие. Возможно, он дремал перед этим. А может быть, нет.

– Вы не видели, сюда кто-нибудь заходил? – сказал Майерс.

Но ясно было, тот его не понимает. Взгляд его казался Майерсу совершенно бессмысленным. Может быть, тут что-то другое, подумалось Майерсу. Может быть, за этим взглядом прячутся хитрость и обман. Майерс потряс пиджаком, чтобы привлечь его внимание. Потом засунул руку в карман и порылся там. Оттянул манжету и показал свои часы. Тот посмотрел на Майерса, потом на часы. Он был в недоумении. Майерс постучал пальцем по стеклу часов. Потом засунул руку в карман пиджака и изобразил, что вытаскивает оттуда какую-то вещь. Потом снова показал на часы и пошевелил пальцами, изобразив, как часы улетают за дверь.

Сосед пожал плечами и покачал головой.

– Черт, – беспомощно выругался Майерс.

Он надел пиджак и вышел в коридор. Оставаться в купе он уже не мог ни минуты. Боялся, что может ударить попутчика. Он посмотрел вдоль коридора в обе стороны, словно надеясь увидеть и опознать вора. Но никого в коридоре не было. Может, попутчик его и не крал часы. Может, кто-то другой, тот, кто дергал дверь в туалет, проходя мимо купе. Увидел пиджак и спящего и просто открыл дверь, пошарил по карманам, задвинул дверь и пошел себе дальше.

Майерс медленно прошел в конец вагона, по дороге заглядывая в купе. В вагоне первого класса было свободно, не больше одного-двух человек в купе. Большинство спали, или казалось, что спят. Глаза у них были закрыты, головы откинуты к спинкам. В одном купе человек его лет сидел у окна и смотрел на пейзаж. Когда Майерс остановился перед стеклом, он обернулся и ответил рассерженным взглядом.

Майерс перешел в вагон второго класса. Здесь было людно, кое-где по пять или шесть пассажиров в купе, и людям – это было понятно с первого взгляда – в жизни пришлось нелегко. Многие не спали – спать было неудобно – и провожали его взглядом. Иностранцы, решил он. Ясно было: если украл часы не сосед по купе, то кто-нибудь из этого вагона. Но что тут можно сделать? Он был бессилен. Часов нет. Сейчас они у кого-то в кармане. Надежды объяснить ситуацию контролеру нет. И если даже объяснит – что тогда? Он отправился обратно к своему купе. Заглянул туда и увидел, что сосед опять вытянул ноги и шляпа нахлобучена на глаза.

Майерс перешагнул через его ноги и сел на свое место у окна. От злости кружилась голова. Ехали уже по окраине города.

Фермы и пастбища сменились заводами с непроизносимыми названиями на фасадах. Поезд сбавлял ход. Видны были автомобили на улицах и вереницы их перед переездами. Он встал, снял с полки чемодан и, держа его на коленях, смотрел в окно на отвратный ландшафт.

Подумалось, что на самом деле он не хочет увидеться с сыном. Эта мысль его поразила, и возникло ощущение собственной низости. Он покачал головой. Много глупостей совершено за жизнь, но эта поездка, возможно, самая большая его глупость. И суть в том, что на самом деле у него нет желания увидеться с сыном, давно оттолкнувшим отца своим поведением. Вдруг, и с необычайной ясностью, вспомнилось лицо сына, когда тот бросился на него, и накатила волна озлобления. Этот мальчик отравил ему лучшие годы молодости, а девушку, за которой ухаживал Майерс и на которой женился, превратил в нервную алкоголичку и то жалел ее, то обижал. Какого черта, спрашивал себя Майерс, едет он в такую даль, чтобы повидаться с неприятным человеком. Он не хотел ни пожать руку парню, руку врага, ни потрепать его по плечу, ни болтать с ним о пустяках. Не хотел расспрашивать его о матери. Он выпрямился на сиденье, поезд въехал на станцию. По трансляции что-то объявили на французском. Сосед Майерса зашевелился. Сел прямо, поправил шляпу; по радио сказали что-то еще. Майерс не понял ни слова. Поезд затормозил и остановился; Майерсом овладело беспокойство.

Он решил сидеть в купе, пока поезд снова не тронется. Когда тронется, он и поедет дальше, и дело с концом. Он осторожно глянул в окно, боясь, что увидит за стеклом лицо сына. Он не знал, как в этом случае поступит. Боялся, что погрозит ему кулаком. На перроне в ожидании посадки, с чемоданами у ног стояли несколько мужчин. Еще несколько человек без багажа, руки в карманах, по-видимому, кого-то встречали. Сына среди этих ожидающих не было, но это, конечно, не значило, что его нет где-то на платформе. Майерс снял чемодан с колен, поставил у ног и сел свободнее.

Сосед напротив зевал и смотрел в окно. Он перевел взгляд на Майерса. Снял шляпу, провел ладонью по волосам. Потом надел шляпу, встал и стащил чемодан с полки. Открыл дверь купе. Но прежде, чем выйти, обернулся и показал на станцию.

– Страсбург, – сказал он.

Майерс отвернулся.

Тот помедлил и вышел в коридор со своим чемоданом и – Майерс не сомневался – его часами. Но сейчас это его занимало меньше всего. Он снова посмотрел в окно. Перед дверью вокзала стоял человек в фартуке и курил сигарету. Он наблюдал за тем, как двое проводников что-то объясняют женщине в длинной юбке с младенцем на руках. Женщина слушала, потом кивнула и продолжала слушать.

Переложила ребенка с одной руки на другую. Те продолжали говорить. Она слушала. Один из мужчин пощекотал младенца под подбородком. Женщина посмотрела на ребенка и улыбнулась. Опять перенесла его на другую руку и продолжала слушать. Майерс увидел молодую пару, обнявшуюся на платформе неподалеку от его вагона. Молодой человек отпустил девушку. Он что-то сказал, поднял чемодан и пошел садиться в свой вагон. Девушка провожала его взглядом. Она поднесла ладонь к лицу, тронула ладонью один глаз, потом другой. Минуту спустя Майерс увидел, что она идет по платформе, не спуская глаз с вагона, словно за кем-то следя. Он оторвал от нее взгляд и посмотрел на большие часы над залом ожидания. Посмотрел на перрон в одну сторону и в другую. Сына не было видно. Возможно, он проспал – или же сам передумал. Так или иначе, Майерс ощутил облегчение. Он снова взглянул на часы, а потом на девушку, спешащую к его окну. Майерс подался назад, словно она собиралась ударить по стеклу.

Дверь купе открылась. Молодой человек, который был на перроне, закрыл за собой дверь и произнес:

– Бонжур.

Не дожидаясь ответа, он закинул чемодан на полку и подошел к окну.

– Пардоне муа. – Он опустил окно. – Мари, – произнес он.

Девушка улыбнулась и заплакала одновременно.

Молодой человек взял ее за руки и стал целовать пальцы.

Майерс отвернулся и сжал зубы. Он услышал возгласы проводников. Кто-то дал свисток. Поезд тронулся. Молодой человек отпустил руки девушки и махал ей из отъезжающего вагона. Но поезд отъехал совсем недалеко, только до сортировочной, и там со скрежетом остановился. Молодой человек закрыл окно и сел у двери. Он вынул из кармана пальто газету и стал читать. Майерс встал и открыл дверь.

Он дошел до конца коридора, где был прицеплен следующий вагон. Непонятно было, почему остановились. Может быть, неисправность. Он подошел к окну. Но увидел только переплетение путей, где составлялись поезда, вагоны отцеплялись от одного состава и прицеплялись к другому. Он отступил от окна. Надпись на двери в следующий вагон гласила: POUSSEZ[18]. Майерс ударил по надписи кулаком, и дверь отъехала. Он снова очутился в вагоне второго класса. Он прошел вдоль ряда купе, заполненных новыми пассажирами, еще только устраивающимися перед дальней дорогой. Ему надо было узнать у кого-то, куда пойдет поезд. Когда покупал билет, он понял так, что страсбургский поезд пойдет дальше, в Париж. Но было бы унизительно сунуть голову в чье-то купе и сказать: «Пари?» – или как они там это произносят – а прозвучит это так, как будто он решил, что уже приехали. Раздался громкий лязг, и поезд сдал назад.

Снова показалась станция, и вернулись мысли о сыне. Может, он стоит там, запыхавшись после бега, и недоумевает, куда подевался отец. Майерс покачал головой.

Вагон скрежетнул, заскрипел под ногами, потом что-то сцепилось и встало на место. Майерс посмотрел на паутину рельсов и понял, что поезд снова пришел в движение. Он повернулся, быстро пошел в конец вагона, а оттуда в свой вагон. По коридору дошел до своего купе. Но молодого человека с газетой там не было. Не было и чемодана Майерса. То есть это оказалось вовсе не его купе. Он с изумлением понял, что, пока они стояли на сортировочной, его вагон, должно быть, отцепили и прицепили другой, вагон второго класса. Купе, перед которым он стоял, было почти полно низкорослых смуглых людей, тараторящих на языке, которого Майерс никогда не слышал. Один из них жестом пригласил Майерса. Майерс вошел в купе, и они потеснились, освободив для него место. Атмосфера в купе была веселая. Тот, который пригласил его, засмеялся и похлопал по сиденью рядом с собой. Майерс сел спиной против хода поезда. Местность за окном проплывала все быстрее. На мгновение Майерсу почудилось, что пейзаж улетает от него. Он ехал куда-то, это было понятно. И если едет не туда, куда нужно, это рано или поздно выяснится.

Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Люди продолжали разговаривать и смеяться. Их голоса доносились до него как будто издалека. Вскоре они слились с движением поезда… и постепенно Майерс ощутил, что его уносит, утягивает в сон.