Пал, пал Вавилон, город великий!

Время и испытания посеребрили пряди на голове Шемхет.

Она была теперь Убартум, верховной жрицей Эрешкигаль.

Она отправляла обряды в честь Начала года. Был большой праздник, и Шемхет радовалась вместе со всеми своими жрицами в тот день.

В тот день, когда пал Вавилон.

Косоглазая рыбачка, дурочка-девочка, не пошла на праздник, а сидела у Евфрата, ловила себе рыбку на ужин. И увидела странное: как река обмелела в один миг. Обнажилось дно ее, и ошалело бились о дно рыбки.

Повезло дурочке!

Она и бросилась их собирать. А потом видит: идет войско по высохшему руслу, тихо-тихо, на цыпочках. И доспехи их не блестят, и оружие их не бряцает, и кони их не дышат, и люди их молчат.

Повстречались девочка и войско.

Тогда один из воинов взял ее на руки, да и поднял высоко вместе с рыбой в руках, посадил на берег. На чужом наречии велел ей домой идти и никому о них не рассказывать.

А она поняла. Она пошла домой, рыбку зажарила и съела, и никому про персов не сказала, потому что была еще и немая.

Пал, пал Вавилон, город великий!

Пал, пал Вавилон, город великий, яростным огнем блуда своего напоивший народы и земли!

Тащили женщин за волосы.

Пал, пал Вавилон, город великий, жилище бесов и пристанище злых духов!

Пал, пал Вавилон, город великий!

И такое ликование было по всей земле, такой радостный крик вырывался у людей при этом известии – от сарматских степей до египетских песков – пал, пал Вавилон!

Воздайте ему так, как и он воздал вам, и вдвое воздайте ему по делам его; в чаше, в которой он приготовлял вам вино, приготовьте ему вдвое!

Мера твоих злодеяний переполнила чашу божьего терпения.

Ты был не таков, как мы, ты был лучше нас, ты был – так претерпевай теперь муку смертную, в крови, в грязи, в копоти сожженных твоих храмов!

Сколько славился он и роскошествовал, столько воздайте ему мучений и горестей.

Пал, пал Вавилон, город великий!

В сердце каждой битвы клубится тьмой измена. В падении каждого царства есть человек, который откроет ворота.

Никто не любил Валтасара, а Валтасар был способный воин. Валтасар был жесток, распутен, надменен, но Валтасар был верен – от рассвета и до заката, а потом и целую ночь.

Валтасар бил кнутом Вавилон, смеялся над ним, но был готов умереть – и умер – за Вавилон.

На переправе великой реки, на мосту над бездной, на широком мосту через Тигр сошлись две армии. Схлестнулись две волны, две стены, две армии: время одной подходило к концу, время второй только начиналось.

Падали воины в Тигр Великий, и волна всех забирала.

Отважно сражался окруженный и преданный Валтасар, и взял он в руки знамя отца, знамя Вавилона, и задавили его щитами, и сдернули знамя с древка, и бросили его под ноги, и вытирали об него сапоги.

Изуродованное тело Валтасара бросили без погребения.

Узнав об этом, плакала Шемхет и пела ему, павшему в степи, с высокой башни, чтобы он, обидчик ее – но и защитник ее, – уснул спокойно.

Он принес ей браслет – золотой браслет Арана, – сразу после возведения на царство Лабаши, принявшего имя Лабаши-Мардук. Сунул неловко в руку, ничего не сказал, но Шемхет поняла: это было и признание, и скорбь. Она надела этот браслет и никогда не снимала.

Пела Шемхет Валтасару.

И ветер подхватил эту песню, и ветер принес эту песню к кровавому месиву, что осталось от Валтасара, и дух его, неспокойный, измученный, ушел в Страну без Возврата – спокойно и не оглядываясь.

Остался один Набонид: став царем после смерти Лабаши-Мардука, он, чьи ноги были в пыли, в недобрый час стал царем Вавилона, последним царем Вавилона.

Всех сыновей пережил, и последнего – Валтасара, которого сделал своим соправителем, младшим царем.

Рад ли ты теперь, Набонид?

Против всех семи ворот встали орды персов, а против восьмых ворот Вавилона встал отряд предателя Угбару, вавилонянина Угбару.

О, будь он проклят в веках – он, клятвопреступник!

Кто был Угбару? Был ли он мальчик? Был ли он старик? Был ли он конюший? Или царевич? Только имя осталось в веках: Угбару – тот, что открыл ворота. А еще осталось в веках то, что он был вавилонянин.

Ворвались дикие орды, залили кровью золотую мостовую, синие, лазурные – как небо – ворота разрушили. Промчались метеором по улицам, убивая, калеча, разоряя.

Ворвались – грязной пеной морской – на храмовую площадь. Расплескались.

Схватили поседевшего Набонида, привели под очи царя персов Кира.

Сказал Кир:

– Сегодня радостный праздник, ибо пал великий город, а я, Кир, стал ему покорителем. Вписано навечно имя мое в небесные скрижали, и долгие поколения будут помнить меня – укротителя дикого зверя, чудовища по имени Вавилон. Ты был ему последним царем, так скажи мне, как царь царю: чего ты хочешь? Видишь, как я милостив!

Набонид ответил:

– О царь! Я милости не жду. И даже о быстрой смерти просить тебя не смею. Сыновья мои, все мои сыновья, ушли в ту землю, откуда не возвращаются, а дочерей у меня нет. Разве что за мать мою попросить тебя? Она совсем стара, она уже не помнит ничего и не понимает. Ей кажется, будто она пятилетняя девочка, которой этой ночью приснилось, что ее сын станет царем Вавилона. Не оставь мою мать, царь Вавилонский.

Кир смотрел на него темными, как маслины, глазами:

– Нет, Набонид. Я не боюсь, что ты восстанешь, такие, как ты, не восстают. Они хитростью, посулами, коварством берут власть. Ты будешь жить – в том милость моя. Тебе вырвут язык – твой бархатный язык, которым ты лил яд в уши стольких царей. Тебе вырвут язык и сошлют тебя вместе с матерью в дальнюю провинцию. И ты будешь жить там почти свободно, в большом доме со сладкими финиками. Калека не может быть царем, нам ли не знать? Ты сам уже стар, Набонид, а ведь такие, как ты, поднимаются наверх очень долго. Тебе будет уже не подняться. Но люди, зная, что я мог убить тебя и не убил, будут славить мою доброту.

И сделали, как он сказал.

Расплескались персы по Вавилону, покоренному, стоящему на коленях Вавилону.

Пьяный, шальной от удачи, от предчувствия награды, Угбару – да будет проклято имя его! – на беду свою въехал на коне в первый же храм, попавшийся ему.

Ему бы войти в храм Мардука, где золото, словно подземные воды, плещется и блестит в подвалах. Ему бы войти в храм Иштар, где прекрасные жрицы в синих одеяниях блещут глазами и телами.

Но он въехал в храм Эрешкигаль.

Задавил копытами боевого коня обоих привратников. Ворвался внутрь. Увидел пятнадцать женщин в черных одеяниях, что стояли, плотно прижавшись друг к другу.

– Которая из вас верховная жрица? – сказал Угбару.

О, он знал обычаи Вавилона! О, он знал порядки! Он был одним из нас – да будет проклято имя его!

– Я, – сказала молодая женщина в черном наряде с высоко поднятой головой в золотой царской диадеме, – Убартум, рожденная под именем Шемхет, внучка царя Навуходоносора, дочь царя Амель-Мардука, племянница царя Нериглисара, сестра царя Лабаши-Мардука, я – верховная жрица пресветлой госпожи Эрешкигаль.

Правил конем Угбару и, усмехаясь, наклонился, и схватил жрицу за талию, затащил ее в седло, и крикнул своим:

– Я взял свою добычу! А вы берите свое! Славьте Кира, ибо Кир отдает нам на два дня город, но на третий день спросит с нас! Не мешкайте же.

И он, зная, что Кир не потерпит, если кто войдет во дворец прежде него, велел выставить караулы и ждать нового царя. А жрицу и все золото, что прежде он взял, велел увезти в его шатер, в пустыню, ибо, как всякий предатель, он опасался мести.

Вечером, усталый, довольный – да будет проклято имя его в веках! – вернулся он в свой шатер и вспомнил о добыче.

Горе побежденным!

Он, сдернув с нее золотую царскую диадему, хотел совершить насилие над нею. Жрица оттолкнула его, и золотой зубец диадемы впился ему ладонь, оцарапал до крови.

Угбару не смотрел на женщину, а смотрел на золотую диадему, что венчала головы уже многих жриц-царевен. И в отражении золота он увидел неясное движение. Когда он обернулся, оказалось, за ним никого не было.

– Ты совершаешь святотатство, – сказала Шемхет. Волосы ее были растрепаны.

Он ничего не ответил. Он не обращал на нее внимания – блеск золота затмил ему взор. По золотому венцу текла капля крови – одна только алая капля его крови.

Невредимым он вышел из боя – убив многих. И еще многих убило его предательство.

Горе, горе побежденным!

Он прошел невредимым сквозь бой, и вот – царапина, только царапина…

Жрица сказала:

– Ты предал свой город, своих богов и свой народ. И я сегодня послужу той, через которую на тебя падет проклятье и возмездие.

Угбару подумал, что от жрицы этой много шума и надо будет ее удавить после того, как он закончит.

Он посмотрел снова на нее, и она снова показалась ему прекрасной и желанной.

– Будь ты проклят, – сказала Шемхет, покачнувшись и глядя куда-то за его спину.

Он обернулся, а за его спиной стояла золотая песчаная львица с человеческими глазами. И застыл он, завороженный, глядя в эти глаза, видя в них свою смерть.

Львица дернула хвостом, прыгнула, плотно прижала Угбару к земле – так, что он не мог и шевельнуться.

Шемхет шагнула в сторону, взяла лежавший на земле кинжал, шагнула близко к распростертому предателю и с усилием взмахнула рукой.

И то, что было прежде человеком, вдруг стало просто телом.

Львица отошла от него, а Шемхет пала перед ней ниц:

– Прости меня, великая Иштар! Я сначала не узнала тебя. Ты довольна? Я угадала твою волю?

Львица облизнулась, и где-то внутри Шемхет послышался ее голос, но он был вкрадчивым и нежным – не таким, каким некогда Шемхет слышала голос Нергала:

– Ты была обещана мне, но всегда уклонялась от меня. Ты бежала от любви и бежала от войны.

Ужас затопил Шемхет, и она сказала:

– Я не знала об этом обещании, о госпожа.

– Я знаю, – сказала львица. – Но сегодня ты познала войну, пролив кровь врага. Одна капля – но этого было довольно. Сегодня ты отдала мне то, что задолжал твой отец. Этот человек, желавший взять твою девственность насильно – клятвопреступник. Ты совершила то, что я хотела. Больше ты мне не нужна.

Шемхет опустила голову, а голос продолжил:

– Я была царицей в золотом и алом, но сегодня пал Вавилон, и сила наша начнет бледнеть и угасать с каждым днем, годом, столетием. Умрет последний вавилонянин – умрем и мы. Я не могла даровать войску Валтасара победы в бою. Но твоими руками я могу хотя бы покарать отступника. Я, богиня любви, сделала так, чтобы, увидев тебя, он начал тебя вожделеть и увез с собой туда, где ты, женщина, исполнила мой приговор, которого не смогли исполнить мужчины. Прощай, царевна Шемхет. Ты больше ничего мне не должна.

Львица подняла глаза на Шемхет, дернула хвостом и неожиданно рассыпалась песком.

Шемхет выскользнула из шатра и пошла домой. На нее никто не смотрел. А она шла, медленно, глядя на ужасы, – горе, горе побежденным! И чужая кровь запеклась на ее ногах.

А когда она вернулась домой, то собрала своих жриц, плачущих и молчащих, поруганных и непоруганных, избитых и целых, живых и мертвых. Медленно взялись они очищать храм от крови и разрушений. Иногда какая-нибудь замирала и начинала плакать, и слезы ее тихо капали на тряпку или пол. Тогда Шемхет подходила к ней и обнимала ее за плечи, и стояла так, пока плачущая не успокаивалась.

К вечеру они убрали храм, стащили в мертвецкую трупы и собрались за столом на ужин. Ели холодный хлеб, запивали водой.

После трапезы Шемхет достала золотое зелье, зелье, от которого когда-то очень давно – жизнь назад – отказалась сестра, и сказала:

– Пейте, если поймете, что вам надо.

А на второй день по приказу Кира собрали трупы, вырыли яму и стали заполнять ее. И так много было погибших, что она быстро переполнилась. И вырыли вторую яму, но и та заполнилась до краев. И вырыли третью. И Шемхет ходила по их краям, и шептала короткую песню – потому что сорванный голос отказывался петь за захватчиков Вавилона.

Две ямы посыпала она щепоткой соли, собранной в чистом месте.

А в третьей яме увидела тело, помятое львиными когтями, с перерезанным горлом.

Шемхет долго смотрела на него, а потом бросила щепоть соли и шепотом затянула погребальную песню.