Горе Шемхет, маленькое горе Шемхет, ничтожное горе Шемхет, человеческое горе Шемхет, родившееся в недрах ее сердца, заполнило легкие, опустилось в печень, желудок, чресла, руки, ноги, залило голову и смотрело теперь из ее глаз и ее глазами. Оно хотело, чтобы Шемхет взобралась на самую высокую башню и пала с нее – прямо вниз, на камни, и взлетела бы вверх, лишенная тела, сбросив оковы хрупкой плоти.

Но Шемхет сказала горю:

– Подожди немного.

А потом сказала Арану, тяжело налегая на высокую дверь и черную смерть, что их разделяли:

– Подожди меня немного, и я приду к тебе.

И горе вскарабкалось ей на плечи, стало гнуть ее к земле. И когда Шемхет встала с пола, оказалось, что на ее лице появились морщины, а плечи опустились к земле.

Но Шемхет пошла вперед.

Она достала и обнажила свой нож. Она прочитала воззвание к Эрешкигаль. Она думала, что этого хватит, и за час она найдет Намтара. Он еще жив, потому что ничего не кончилось.

Шемхет шла, крадучись, по дворцу – изменницей, не освободительницей. Она жалась к стенам, как воровка, как ночной убийца, выбирала самые дальние коридоры. Но она зря боялась: во дворце не ходили мертвецы. Они были только снаружи, внизу. Они были внизу, и их было много, так много, что они убили…

Нет, она не будет думать.

Во дворце все мертвые лежали смирно, как и положено мертвым. Шемхет проходила мимо них на цыпочках, боясь, что они встанут, проснутся, но они не просыпались и не вставали. Тела выглядели нехорошо – словно их кто-то рвал зубами. Попадались, впрочем, и порезанные, порубленные мечами. Словно немертвые мертвые были здесь, а потом почему-то ушли. Ушли искать других людей? Но почему не встали те, что на полу?

Ужас Шемхет стал нестерпимо сильным, и она застонала. Потом спохватилась, ударила себя ладонью по губам, огляделась – но звук никого не привлек.

Идя по дворцу, она чувствовала, как тяжелая тень легла ей на плечи. Что в этом было удивительного? На ее глазах умер один ее любимый человек, пока она шла убивать другого. Но тень была почти настоящей, она сидела на плечах и жужжала маленькими крыльями, словно стая мух. Шемхет попыталась разогнать их, но у нее ничего не вышло: пальцы проходили сквозь пустоту.

– Он здесь, – сказала она себе, – он знает, что я пришла его освободить. Ни один мертвец не встанет там, где властвует он. Ни один мертвец не может его убить, потому что он рожден с помощью священного ножа Эрешкигаль. Но он знает, что я иду.

Шемхет распрямилась и вышла на середину коридора, пошла ровно, ничего больше не боясь.

– Я убью тебя, – говорила она – не богу, но мальчику. – А потом я возьму тебя на ручки. И мы поднимемся с тобой на самую высокую башню и вместе прыгнем вниз. Мы полетим, словно птицы. Ты всегда хотел уметь летать. И мы полетим. А потом оба уснем. Вот так все это будет. А когда мы проснемся, мы встретимся с твоей мамой. Я очень соскучилась по ней. А еще мы встретимся с самым красивым, самым храбрым из воинов Вавилона, который всегда выполнял свой долг. Он научит тебя стрелять из лука.

Она миновала зал приемов, зал пиров, вышла к царским покоям. Прошла стражу, лежавшую у дверей.

На широкой кровати, устланной алым бархатом, лежал Нериглисар. Глаза его были открыты и уже подернуты смертной ржой. Он лежал, скрючившись, пальцы его впились в простыню и уже окоченели. Он был сплошь покрыт укусами, порублен оружием, которое было отнято у его стражников.

Шемхет долго смотрела на него, а потом взяла с кресла ткань, развернула и накрыла тело с головой так, чтобы казалось, что он просто спит.

Смерть уравняла все счета. Он умер, и в душе Шемхет не стало больше ненависти к нему. И страха перед ним, и радости от его смерти тоже не было. Она просто сделала то, что делала всегда – позаботилась о мертвом.

Шемхет шла по дворцу Вавилона. Тени людей, живших здесь до нее – любивших, страдавших, рождавшихся и умиравших, – шли за ней. Присутствие Нергала истончило завесу между миром зримым и миром незримым, и она слышала голоса теней, видела их самым краешком глаз. Она слышала их тихий плач и стенания, их жалобы, стоны, воспоминания.

Она шла – первым дуновением песчаного смерча, эхом грозы, первой каплей ливня.

Тела блуждали там, снаружи, опустелые, голодные, и впивались в тех, в ком теплились души, потому что каждое из них тосковало по собственной душе и было пустым, словно старая кость. Несчастные тела! Они были не злы – лишь пусты. Они искали свои души – души, которые потеряли давным-давно… Но души их шли за Шемхет и говорили с ней.

Долго стоял Вавилон: полторы тысячи лет.

Много видел Вавилон.

Вот шли великие цари его – Саргон, Салманасар, Тиглатпаласар. Одинаковыми они выглядели на рельефах – такими же, как ее дед, отец, дядя… Но сейчас разные тени явились ей: Саргон косил на один глаз, у Салманасара были длинные зубы, словно он был зверем, а не человеком, а Тиглатпаласар был красив, словно девушка… Они прошли мимо, не глядя на нее.

Вдруг она увидела перед собой прекрасного воина немного старше нее самой: в сверкающем золотом доспехе, каких не носили здесь, с тонким длинным носом, с золотыми кудрями. Он покорил весь мир, откуда-то знала она, и возникло его имя на ее губах:

– Александр!

Он обернулся, и Шемхет уже поняла, что он еще не родился. И хотя черная плодородная македонская земля породит его, убьет его Вавилон.

Тени плясали за ней – черные тени умерших.

Тени плясали перед ней – белые тени нерожденных.

Шемхет оглянулась еще раз – за ее спиной стояли трое царей, которых она знала. Отец и дядя стояли рядом и держались за руки, ведь они были братья. Дед, единственный из всех, улыбался ей, потому что она любила его самого и любила память о нем. Шемхет махнула им рукой, отвернулась и, больше не оглядываясь, пошла вперед.

Она скользила по такому заполненному и одновременно такому пустому дворцу – единственная живая среди сонма мертвецов…

Единственная?

– Шемхет!

Она обернулась. Мир стал вдруг резким, четким, обрел цвет, звук. Тени растаяли.

Перед Шемхет стоял Намтар. Он выглядел как обычно, только был будто пыльный и очень напуганный. Она наклонилась и подняла его на руки.

– Я так боялся, – сказал Намтар, прижимаясь к ней. – Они все лежат и молчат. Все так попадали. Я был совсем один.

– Не бойся, – ответила она, обнимая его. – Я с тобой.

И понесла его на руках – он стал уже большой, тяжелый, но она не хотела его выпускать – в одну из комнат, в которой было окно. Там, у окна, они долго стояли в обнимку – так же, как в день, когда Намтар родился.

Потом она опустила его и сама опустилась перед ним на одно колено, чтобы смотреть ему в глаза.

– Не бойся, – еще раз сказала она, – верь мне, Намтар. Я люблю тебя больше, чем любила бы своего ребенка. Сейчас в эту дверь войдет твоя мама.

– Я тоже тебя люблю, – пробормотал он скороговоркой. – Мама? Я думал, она умерла.

– Нет, милый, – ответила Шемхет, а внутри у нее все горело, глаза ее покраснели, и на них давили изнутри непролившиеся слезы. – Она просто не могла прийти к тебе. Но сегодня вы встретитесь. А потом я тоже приду к вам. И мы будем втроем. Это будет прекрасно! Но сейчас ты должен стоять так, как стоишь. И смотреть на дверь. Смотри внимательно, не пропусти ее. Не отворачивайся от двери! Иначе она решит, что не нужна тебе, и уйдет, и никогда, никогда не вернется. Смотри только на дверь. Это очень важно. Ты понял?

– Да, – сказал Намтар. – Почему ты плачешь?

– Это от радости, – ответила Шемхет и расцеловала его в обе щеки, – от радости, что скоро мы все встретимся, и нам не придется больше расставаться. Теперь все. Смотри на дверь.

Она встала, зашла ему за спину и тихо-тихо достала свой кинжал. Положила руку на кудрявую голову, запустила ладонь в середину волос, ухватилась за них крепко, но пока не больно, шепнула тихо:

– Смотри на дверь.

И резким взмахом кинжала разрезала ему горло – от уха до уха.

Он дернулся в ее руках, кровь хлынула потоком. Шемхет пошатнулась – и тут ее отбросило в угол, ударило о стену безжалостной невидимой волной. Она сползла на пол.

Намтар упал, сложился, как игрушка, а над ним рос, ширился, пламенел, обретал плоть бог.

На него нельзя смотреть, или выжжет глаза – Шемхет знала это и все же не могла отвести взгляда. Она видела его лицо – тысячу изменяющихся лиц. Он заполнял собой все пространство, и, хотя был лишь немного выше обычного человека, взгляд Шемхет не мог охватить его полностью, как слабый смертный разум ее не мог понять его полностью.

Но вот он застыл и перестал меняться, и посмотрел прямо на Шемхет.

Тогда она закричала – ей казалось, что тело ее вспыхнуло, как сухой тростник. Но тотчас пожар погас, и боль прошла.

– Я сделал это, чтобы ты могла выносить мое присутствие. Чтобы ты могла смотреть на меня. – Голос его звучал в голове Шемхет уже не тысячей, а сотней голосов, но она схватилась за голову.

Она смотрела на него, и он был бог, и она знала: это редкая честь – видеть бога, слышать его, внимать ему. Но взгляд ее сползал к мальчику, лежавшему у ног Нергала, и боль была сильнее чести.

– Ты права, – неожиданно опять зазвучало в ее голове, – так не годится.

Бог наклонился над мальчиком и поднял его.

Маленькое тело Намтара лежало на его руках так, как никогда не лежало на руках отца. Бог протянул одну из рук – они то пропадали, то появлялись, – и погладил его по шее.

Лицо Намтара разгладилось, пропала страшная рана, и стало казаться, что он не умер, а просто спит. В сердце Шемхет вспыхнула отчаянная, упрямая надежда.

– Нет, – сказал Нергал, и Шемхет снова схватилась за голову, – я могу исцелить тело, но от смерти я не воскрешаю. Он умер, Шемхет, дочь Амель-Мардука и Сарры. Он окончательно умер для жизни на этой земле. Но я отнесу его туда, где следует быть всем мертвым. Смотри на это – вот мой дар – смотри до самого конца, и ты не захочешь больше шагнуть с Великой стены.

Под ногами у Нергала возник водоворот, он все ширился и рос – ниже этажей дворца и башен, ниже земли, туда, где стоял черный ледяной дворец.

Шемхет цеплялась пальцами за пол, за стену, ей казалось, что водоворот затянет и ее, но он, хоть и разверзся у ее ног, не тронул ее. Послышался стук, где-то там, за пределами дворца: то пали безгласно стоявшие мертвецы. Злая сила покинула их, и они уснули навсегда, как прежде спали до начала времен и как будут спать после их окончания.

И она смотрела, как бог спускается во тьму с мальчиком на руках, и тьма расступается перед ним. Демоны кланялись ему, и тени распластывались по земле в почтении. И сама плоть тяжелого камня расходилась перед ним, и тьма рассеивалась, не смея прикоснуться к его ногам.

Прекрасная женщина с белыми глазами – пресветлая госпожа, царица Эрешкигаль, – стояла и ждала его. Она протянула руки – быстрые белые руки – и нежно прижала Намтара к груди, поцеловала его в лоб.

Он открыл глаза и был уже не похож на человека, ибо воскрес к жизни новой.

А пресветлая госпожа Эрешкигаль, некогда бездетная богиня смерти, держала его крепко, как мать, нежно, как мать, счастливо, как мать, потому что он стал ей сыном – отныне и навечно.