Мало кто из живущих в Вавилоне видел море. Большинство из них знали только степи и пустыни.

Но сейчас под зиккуратом раскинулось море. Мертвые стояли вокруг него, словно безмолвное море. Мертвое море.

Они смотрели вверх, не следили за живыми и, казалось, не двигались. Просто какая-то злая сила заставила их стоять. Они выглядели пугалами.

Они не могли взойти на зиккурат – какое-то волшебство хранило его, не давало мертвым встать на ступеньки.

Но и люди не могли его покинуть.

Людей было много. Огонь, пылавший на вершине зиккурата, привел сюда многих, очень многих. Мертвым не нужен огонь. Огонь – творение человеческих рук. Сюда шли, как на маяк, пока могли пройти, пока мертвецы не взяли его в полное кольцо.

Сейчас к нему уже нельзя было подойти, но раньше было можно – и многие успели пройти. Спустя часы сюда добирались многие, спустя ночь – только хорошо вооруженные отряды. Спустя сутки не приходил уже никто. Все живые были наверху, все мертвые – внизу, как полагается.

Шемхет обошла зиккурат. В большинстве своем здесь были мужчины: охранники, воины, стражи – те, кого так просто не убьешь. Но нашлись и женщины. К ним Шемхет решила подойти потом – она знала: стоит ей присесть к ним, как уходить уже не захочется.

Несколько жрецов Мардука стояли возле дверей во внутренние помещения. Шемхет понимала их сомнения – некоторые вещи нельзя было видеть непосвященным, да даже входить внутрь. Но людям некуда было деться от дневного зноя и ночного холода, а храм Мардука очень большой – не все же места абсолютно запретны?

Шемхет пошла дальше.

Кто-то захрипел снизу, недалеко от нее. Это был воин. Он лежал, раскинувшись, крупные капли пота выступили вокруг его рта. Воин был бледен, и хотя глаза его были широко распахнуты, он словно никого не видел.

Перед воином на корточках сидел ашипту. Губы его уже не твердили никаких заклинаний, и Шемхет не заметила никаких ритуальных предметов, даже соляной горки.

Она подошла, села рядом и сказала:

– Я жрица Эрешкигаль. Куда он пойдет, как думаешь? К выздоровлению?

Ашипту очень медленно перевел глаза на нее и спросил:

– Ты можешь их остановить, жрица Эрешкигаль?

– Нет, – ответила Шемхет. – Ты можешь сжечь их своим колдовским огнем?

– Нет, – сказал ашипту и снова повернулся к воину. – Я прочитал несколько заклинаний, но они, кажется, не подействовали. Все вокруг искажено. Ничего не работает должным образом. Если он проживет еще два часа, может, повернется к живым.

– Я буду среди женщин, – сказала Шемхет. – Позови меня, если я понадоблюсь.

Она встала. Продолжила пробираться через зиккурат и вдруг почувствовала, как разрозненный людской хаос начал преобразовываться чьей-то упрямой волей. Стражники расходились в стороны группами по трое, где-то стали натягивать ткань для укрытия. Кто-то взял на себя руководство – кто-то, кого послушали… Если бы Шемхет начала всех организовывать, ее бы не послушали. Она поспешила к женщинам.

Там ее ждала неожиданность: дочь сногадателя, одна из близнецов, была среди них. Она носила ребенка под сердцем. Огромный живот возвышался над нею, он двигался, жил – казалось, что женщина является к нему придатком, а не наоборот.

Шемхет недоуменно уставилась на дочь сногадателя, не понимая, как такое могло быть: еще день назад они встречались в храме Иштар! И никакого ребенка не было. Но потом поняла: на ритуал приходила одна сестра, а сейчас на широкой ладони зиккурата лежала другая.

Шемхет вздрогнула: лежать вот так, на виду у всех, на вершине башни, под солнцем, которое вот скоро начнет палить… Толку-то, что одна из женщин рядом обмахивала беременную платком.

– Шемхет, – жалобно позвала дочь сногадателя, и Шемхет села рядом с ней. Надо бы сказать поддерживающие слова, Шемхет знала, что надо, но ничего в голову ей не шло.

Но само ее присутствие оказалось поддержкой.

– Я так рада… Знакомое лицо, да еще жрица… Я чувствую, как прихватывает меня. Так оба раза начинались мои роды. Шемхет, если это действительно роды, ты будешь со мной?

– Я ничего не знаю об этом. Здесь есть ашипту. Я его приведу. Он может помочь лучше меня.

– Хорошо, – сказала дочь сногадателя и вдруг тяжело задышала, словно хлебнула воды и теперь отплевывалась. – Приведи его. Но сама все же тоже приди, дай мне держать себя за руку. Пожалуйста. Мне так спокойнее будет. Сестра обещала быть со мной, она сказала мне: «Не бойся, Гашера! В этот раз он родится живым». И вот – ее нет. Она обещала быть со мной, но ее нет. Со мной тут только служанка, но она не то, что не рожала, она вообще девственница…

«Я тоже», – хотела сказать Шемхет, но потом передумала. Какая сейчас Гашере разница, что там у Шемхет? Девственница она или женщина? Ей главное сейчас – пережить этот день и эту ночь. Тем более, что Шемхет однажды принимала роды…

Что-то заныло в груди, когда она подумала про роды – как там Намтар?

Но дворец крепок, пронизан заклинаниями… Да, мертвецам непросто будет его взять. Одно хорошо – люди не предадут. Нельзя предать, когда с той стороны – мертвецы. А Шемхет поможет дочери сногадателя. И эти роды пройдут совсем не как те. Никаких рассеченных чрев. Никаких смертей. Никаких сирот. Хватит.

Тогда Шемхет сказала женщинам:

– Соорудите навес. Скоро будет жарко, солнце войдет в зенит, ей нужна тень. И загородите ее, здесь много мужчин. И пусть кто-нибудь сходит к жрецам Мардука – может быть они, пустят нас внутрь? Конечно, роды открывают врата миров и приманивают демонов, ими можно осквернить храм. Пусть отведут нам место, где хранится утварь. Склад… Его легко будет очистить, окурить благовониями.

– Из чего нам сделать навес? – спросила одна из женщин.

– Я не знаю, – ответила Шемхет и увидела мрачную фигуру ашипту.

Тот шел среди женщин, выискивая кого-то. Кого? Да ее же, Шемхет.

– Поищите, – сказала она им. – Спросите жрецов Мардука. Даже если они не пустят нас вниз, но хоть ткани должны дать.

Она встала и направилась к ашипту, он кивнул ей, и они бок о бок отошли подальше. Шемхет сказала отрывисто:

– Там роженица. Ты ей поможешь?

Ашипту сделал странный жест головой, и Шемхет его поняла: все не к сроку. Он спросил хрипло:

– Какой по счету ребенок?

Шемхет заколебалась. Она не знала, сколько детей у Гашеры, живыми родились ее дети или нет. Ашипту понял ее колебания и переспросил:

– Какие роды?

– Третьи.

Ашипту сказал:

– Время есть. Меньше, чем при первых, но есть.

Шемхет ощутила, что ее накрывает волна ужаса: она стояла посреди зиккурата, в одной части которого лежал умирающий, позаботиться о котором было долгом ее служения, в другой части – женщина, готовая произвести на свет ребенка, позаботиться о которой было долгом ее милосердия.

Она стояла на вершине храма, а под ним бездны мертвецов – почему она так поступила, пресветлая госпожа Эрешкигаль? – готовились убить живых.

Шемхет остановилась. Она почувствовала вдруг, как непрочны стены зиккурата: что кирпичи их сложены слабыми людьми, что пальцы тех людей были тонкими и истлели в земле, что берега рек, откуда черпали глину, были вязкими и топкими, а кирпичи, несмотря на обжиг, помнили свое бытие илом речным. Каким непрочным миром теперь стал мир Шемхет!

И тогда она почти жалобно спросила:

– Может, ты пойдешь к роженице, а я к умирающему?

Чин по чину, умение по умению. Обмани судьбу.

Ашипту странно посмотрел на нее.

– Одна?

– А что такое?

– Жрица, ведь когда умрет, он, быть может, станет восставшим мертвецом.

Как ни странно, видимо, именно неловкость его речи объяснила ему то, до чего Шемхет сама не додумалась, и ашипту продолжил:

– Здесь есть стражники. Я спросил их капитана – начальник дворцовой стражи принял руководство надо всем. Нам выделили угол, и он прислал мне пятерых человек с хорошо наточенными клинками, чтобы расчленили тело, если он начнет подниматься. Но я хочу посмотреть и хочу, чтобы ты посмотрела. Быть может, мы увидим что-то, что поможет нам понять, почему они поднимаются и можно ли это предотвратить.

Они пошли к умирающему.

Дыхание его стало прерывистым, глаза закатывались. Он метался. Вокруг него стояли воины с обнаженными оружием. Все боялись его смерти – больше, чем обычно.

Шемхет протиснулась сквозь них. Один хотел было ее перехватить, но вовремя увидел черный наряд, темные узоры на накидке, знаки служения.

Шемхет села рядом с умирающим воином. Ей было страшно, но более страшным ей казалось, чтобы человек, даже такой, уже беспамятный, умирал без того, чтобы другой человек держал его за руку. Всякий должен быть оплакан.

Она взяла его за руку – та была уже ледяная и мелко тряслась. Шемхет смотрела на воина и только на него – так предписывала Эрешкигаль.

Пропали внешние звуки, пропали стражники, стоявшие кругом, пропал зиккурат, пропали полчища мертвецов на площади. Осталось только два человека: человек умирающий и человек, который держал его за руку.

Шемхет тихо-тихо запела колыбельную песню. Никаких слов в ней не было, только один звук, но это была колыбельная – колыбельная смерти.

Воин метался все сильнее и сильнее, а потом вдруг затих. Рука его вздрогнула в последний раз и обмякла.

«Он перестал страдать», – подумала Шемхет.

– Найди мир в теплых ладонях пресветлой госпожи! – громко крикнула она, и по рядам стражников прошла волна движения: они подняли оружие.

– Отойди, жрица, – сказал ашипту из-за их спин, – ты все сделала, теперь их черед.

Шемхет медленно обернулась на него. Ее работа только начиналась. Его надо было обмыть. Его надо было оплакать. Его надо было натереть маслами. Над ним надо было пропеть заклинания и молитвы. Помазать язык медом. Обернуть в чистую ткань. Уложить в землю – как ребенка укладывают спать. Больше никто этого сделать не мог.

– Иди, жрица, – сказал старший стражник. Глаза у него были ласковые. Старые и ласковые, словно он понимал, почему она задерживается у мертвеца – даже теперь. – Отойди, мы присмотрим за ним.

Шемхет встала и протиснулась сквозь них. Пошла рядом с ашипту, бесконечно оглядываясь, и видела – этими короткими взглядами через плечо – видела, как стоявшие напряженно воины вдруг задвигались, как они взмахнули руками, как раздались крики и лязги, как нечто короткое и страшное полетело с зиккурата.

Части тела, это были части тела того, кого она только что убаюкивала.

Шемхет отвернулась. Она чувствовала, как ее пронизывает дрожь, но продолжала следовать за ашипту.

Он спросил:

– Ты поняла что-нибудь?

Но Шемхет и думать забыла о том, чтобы что-то высматривать. Она ответила:

– Нет, ничего. А ты?

– Нет.

Вскоре они подошли к навесу, который соорудили женщины. Гашера лежала под ним, дышала часто и плотно, выгибаясь в схватках, словно одержимая.

– Ты пришла, – сказала она Шемхет. – Я и забыла, как это больно. Где блуждает моя душа, когда тело крутит судорогой боли?

– Там, где ей не больно, – Шемхет сказала то, что надо было сказать.

Но Гашера не услышала – новая схватка, словно волна, накрыла ее. Лицо ее искажалось такими гримасами, какие раньше Шемхет сочла бы невозможными.

– За что нам это, Шемхет? Почему мы так страдаем, рожая наших детей, а потом они рождаются мертвыми? – прошептала Гашера, когда схватка схлынула. Но Шемхет не знала, как ответить, и промолчала. А Гашера снова выгнулась и забыла, конечно, о своем вопросе.

Ашипту сидел у ее ног и в пыли пальцами чертил защитные знаки – у него даже не было чистой соли. Шемхет знала, что есть особые заклинания для облегчения родов, но самих заклинаний не знала, и ашипту тоже, видимо, не знал. Вокруг суетились другие женщины – кто-то давал воды Гашере, кто-то утирал ее лицо от пота.

Гашера уходила во тьму боли все чаще и на все большие промежутки времени. Это было похоже на смерть, на умирание: такое же время тьмы, изредка перемежающиеся светлыми периодами. Ногти Гашеры изо всех сил впивались в руки Шемхет, словно когти, и жрице казалось, что она борется со львицей.

– Я больше не могу. Я хочу умереть, – говорила Гашера. – Пусть кто-то убьет меня. Я больше не могу. Убейте меня. Я больше не могу.

Она все повторяла и повторяла эти слова, и чем дальше, тем больше они сливалась, и различить их уже можно было с большим трудом. Шемхет радовалась, что это не она рожает, что это не она принимает ребенка, а только держит за руку мать. Но даже спина Шемхет взмокла от пота.

Потом была кровь, слизь, страшная животная бездна рождения, нечеловеческие – уже – вопли роженицы, нечеловеческие – еще – крики ребенка.

Девочку обтерли, обернули, подали матери.

Шемхет смотрела на новорожденную и только на нее: так предписывала Иштар.

Вокруг было нехорошо, грязно, пахло соленой и железной родовой кровью, но Гашера смотрела только на ребенка. Шемхет тянуло спросить, хочет ли она теперь умереть, или это прошло, но Шемхет сдержалась.

Кровь кое-как оттерли, роженицу перенесли с ребенком в другое место, жрецы Мардука вынесли им одеял на ночь. Внутрь их не пустили: Гашера своими родами истончила пространство между мирами, и она, оскверненная кровью, не могла войти внутрь храма без очистительных молитв. Во всяком случае, в первый день.

Шемхет оставалась с ней. Не как жрица, но как женщина.

Легли они спать, укутанные, закрытые от ветра, но все же на самой вершине зиккурата.

Ребенок был очень слаб, и мать тоже была слаба.

Шемхет сидела подле них, думала, закусив губу, что некому провести необходимые обряды, отогнать демонов, прибавить сил, очистить роженицу от скверны, очистить само место… Ашипту прочитал заклинания, но этого было мало, а жрицы Иштар на зиккурате не оказалось. Они, должно быть, все в храме, раз в храм мертвецы не входят. У них большой храм и еды много, и людей спрятать можно много. Хорошо, впрочем, если Бей-Аситу успела уехать…

Мысли Шемхет перекидывались на Дом Праха, но она запретила себе думать об этом. Она сидела и дежурила – ей все равно не спалось. Гашере, кажется, стало получше – дышала теперь ровнее. А вот ребенок… Шемхет не видела прежде таких маленьких. Она, конечно, ходила к Намтару, но что такое всего несколько часов в неделю?

Сон новорожденной девочки был похож на смерть. Шемхет хотела разбудить одну из женщин, но сдержалась. А что, если младенец умрет прямо тут? Оживет ли она мертвецом? Попытается ли разорвать свою мать? Но у нее не хватит силы… Но вдруг…

Девочка была очень белая, глаза ее казались запавшими, а движения груди были такими незаметными, легкими, что казалось, словно она и вовсе не дышит.

И Шемхет продолжала глядеть на нее. Она так устала и, когда увидела какое-то движение, решила, будто ей померещилось. Но потом что-то темное мелькнуло снова, мрачная тень скользнула между людскими телами, сквозь черноту ночи. Шемхет потерла глаза, а когда открыла их, увидела демоницу, склонившуюся над Гашерой и младенцем.

Демоница была очень страшная и очень красивая: с короной острых козьих рогов на голове, среброволосая, с когтями и шипами на коленях, на локтях. Одетая в легкие пурпурные ткани, замотанная небрежно, словно ее нагота должна была нарочно и пугать, и возбуждать.

– Ламашту! – крикнула Шемхет, вставая, ибо существовала только одна демоница, воровавшая жизни новорожденных и жизни детей в утробах.

Демоница медленно, скучающе оглянулась на нее.

Все остальные спали – почему они не проснулись от крика Шемхет?

Глаза демоницы и глаза Шемхет встретились. И лицо Ламашту вдруг стало растерянным, несчастным. Она узнала Шемхет раньше, чем Шемхет узнала ее.

Демоница вскинула руки, чтобы скрыться, но при звуках голоса Шемхет замерла, словно зачарованная, так и не донеся их до лица.

– Инну? – слабо спросила Шемхет.

Не было только пятна, но лицо осталось таким же, а глаза – глаза стали голодными и несчастными.

– Сестрица, это ты? – еще раз спросила Шемхет. – Что стало с тобой?

Она протянула ладонь к лицу демоницы, но та сделала шаг назад и помотала головой.

– Я могу помочь тебе? – спросила Шемхет. – Ты только скажи, я все сделаю.

Но Ламашту закрыла лицо руками и снова помотала головой. Шемхет подошла к ней ближе.

– Бедная моя, что они сделали с тобой?

Но демоница молчала.

Потом медленно повернулась к Гашере и снова посмотрела на ребенка. Во взгляде ее отражалась живая человеческая тоска и хищный, звериный голод. Такого злого, животного лица никогда не было у Инну, и Шемхет вздрогнула.

– Оставь ее матери, – попросила она. – Пожалуйста. Это же ужасное горе. Видишь, что происходит? Оставь ее, пожалей мать. Она может не увидеть других своих детей.

Ламашту-Инну, не глядя на сестру, усмехнулась одним краешком своего широкого алого рта.

– Ты ведь уже многих украла, я сразу не поняла. Как ты не оглохла еще от криков их матерей… – прошептала Шемхет.

Но демоница не ответила. Она продолжала смотреть на ребенка. Теперь Шемхет показалось, что в демонице совсем мало осталось от Инну.

– Если не ради них, то ради меня! Пожалуйста, сестра.

Ламашту растерянно оглянулась на Шемхет, словно та сказала что-то запретное, что-то из прошлой жизни.

Шемхет моргнула – а когда открыла глаза, демоница уже исчезла. Шемхет склонилась над младенцем, готовая его разбудить, но в этом не было нужды. Девочка глубоко вздохнула и завозилась во сне. Кожа ее слегка порозовела.

Шемхет легла рядом с Гашерой и новорожденной и долго лежала без сна, вспоминая свое детство, в котором, несмотря на все, было много хороших воспоминаний.

И в каждом втором была Инну.

Умерших сначала сбрасывали со стен. Они падали, но потом, разбитые, поднимались и вставали в такую же бессмертную неспящую армию – с вывернутыми шеями, с переломанными руками и ногами, окровавленные, свежие. Люди сверху смотрели на них и теряли надежду. Это было страшнее, чем вся толпа мертвых, – те, кто умер вот только что и стоял теперь внизу.

Потом их начали сжигать.

Шемхет, единственная жрица Эрешкигаль, пыталась воспротивиться этому, но ее не стали слушать. Она и сама понимала необходимость огня, поэтому протестовала скорее потому, что не могла иначе. Отрезала им мизинцы, прятала в коробочку, запирала на замочек. Они скреблись там ночами, как стая больших крыс, но выбраться не могли.

Она хотела потом, когда все закончится, похоронить их на кладбище, совершить службу над всеми ними разом. Горевала. Это не будет заменой полноценным похоронам. Это будет подмена, горькая, ничтожная ниточка, скорее надежда на достойное посмертие, чем настоящий путь к нему. Разве таких мертвецов можно накормить?..

Шемхет носила коробочку в своей сумке, чтобы никто не открыл ее случайно и не выкинул ее со стены, испугавшись. Привыкла к тихому клацанью.

За что она так с нами, пресветлая госпожа?

Шемхет спала, свернувшись калачиком на крыше зиккурата, стараясь терять как можно меньше тепла. Ей снился Намтар. Намтар, который вырос в высокого юношу с порочными, надменными губами дяди и тревожными, добрыми глазами Неруд. То, как переплелись в его лице черты сестринские и черты дядины, причиняло Шемхет боль. Он был взрослый, но еще юный, словно сам не определился: он порочен или он добр? А если вместе все это сочетает – то как?

Но за ним стояла тень. Огромная тень, черная, жирная, живая. Она была похожа на пасюка, эта тень, на крысу с красными злобными глазами. Шемхет знала: на нее нельзя смотреть. Но все-таки смотрела краешком глаза. Тень Намтара была сильнее Намтара: он шел туда, куда тень велела ему идти, он делал то, что тень велела ему делать.

Шемхет смотрела на это с ужасом: что хочет тень от Намтара?

Но потом она поняла: тень так же привязана к Намтару, как он – к ней. Она не может освободиться. Она в нем заперта. И оба страдают от этого.

Шемхет проснулась и в первый миг не поняла, где находится, а только потом вспомнила.

– Лучше бы я не просыпалась, – сонно сказала она себе, заплакала тихо. Слезы стекали вниз, на ладонь, подложенную под щеку. Она плакала долго, лежа в темноте, и не заметила, как снова уснула.

И ей снова приснился Намтар. Не юношей больше, а мальчиком – таким, каким он был сейчас. И тень проросла в него, через каждый член его тела, сквозь каждую фалангу пальцев, сквозь нос, глаза, волосы. Намтар напоминал человека, пронзенного тысячей тонких черных стрел.

Шемхет – она тоже была в этом сне – потянула за одну из них. Стрела жгла ладонь – тогда Шемхет обернула руку тканью и потянула снова.

Лицо Намтара исказилось страшной болью, а тьма изогнулась, вспыхнула красными огоньками, и Шемхет вдруг показалось, что это не стрелы, а маленькие крысы, которые застряли в теле Намтара, крысы, которые кусают его изнутри, желая освободиться.

Шемхет проснулась, ее колотило от холода. Она потерла руки друг о друга, встала, чтобы попить, подошла к кувшину и сделала один глоток – воду следовало экономить. Она не напилась, но этого хватило.

Ночь была в самом разгаре.

Шемхет вернулась к своему месту, легла – с тем, чтобы дождаться рассвета, но ни в коем случае не спать. Она боялась провалиться в сон, она боялась видеть муки мальчика, которого любила, как своего сына. Но сон снова настиг ее.

На этот раз Намтар не страдал. Он сидел на скале над бездной и болтал ногами. Под ним был провал, камни, деревья, и этот провал все не заканчивался и не заканчивался, он уходил в полную темноту подземных руд. И там, на глубине, куда никогда не спускался живущий, стояла прекрасная женщина с белой кожей и такими же белыми волосами.

Семь открытых врат стояли на пути к этой женщине, но она словно не могла пройти через них. На ее искусно заплетенных волосах горела тяжелая корона. Женщина смотрела на мальчика, и лицо ее было печально и светло.

И тогда Шемхет поняла, почему ее называют пресветлой госпожой.

Царица Страны без Возврата тянула руки, заламывала их, и губы ее открывались в безмолвном зове. Но мальчик не видел ее, мальчик смотрел на небо. Тень, густая тень позади него приняла на этот раз вид исполина, огромного черного бога с алыми крысиными глазами, и он тоже тянул руки к Эрешкигаль.

Как пусто было там – в подземье, как одиноко было там – в подземье – ей, такой красивой и тонкой.

Он опоздал, поняла Шемхет. Он на много лет опоздал, поняла Шемхет. Он обещал вернуться к вешним завязям, он обещал вернуться к паводкам, он обещал вернуться, принеся ей земные цветы, принеся ей запахи и вкусы человеческого мира и много красивых людских песен. Она, как и ее мертвецы, так любила людские песни…

Но он опоздал. Он, ее муж, ее единственная отрада. Он оказался заперт в теле человеческого ребенка – ребенка, с которым был связан своей клятвой и священным ножом своей Эрешкигаль.

Она не могла взойти к людям. Она не могла пройти семь врат подземного мира. Она не могла подняться сквозь сырую, влажную землю, сквозь песок и суглинок – солнце сожгло бы ее. Воды земли отравили бы ее. Земной воздух терзал бы ее грудь изнутри. А еще… Еще она, воплощение смерти, своим приходом к людям уничтожила бы весь род людской.

Она звала, звала его – и до людей доходили ее мольбы. Но люди не понимали их.

Он понимал, понимал ее – но не мог прийти. И ее плач, тихий, надрывный, бесконечный плач терзал его душу и сердце.

Так и были они, так и жили они, разделенные – пресветлая госпожа Эрешкигаль и ее муж, бог Нергал.

Шемхет, измученная их страданием, открыла глаза. Она смотрела прямо перед собой и понимала, теперь только понимала, почему мертвые неспящей армией окружают зиккурат. Почему они разрывают живых. Мертвые – не гнев Эрешкигаль, но лишь ее скорбь, одиночество, боль утраты. Она не хочет смерти людям, но хочет Нергала назад. Это крик, ее беззвучный крик. Это ее мольба о помощи.

Надо вернуть ей Нергала. Надо освободить его, чтобы он вернулся к ней, чтобы она перестала так страдать, а люди – умирать из-за этого страдания.

Но Нергал теперь – тень Намтара. Как отделить человека от тени? Как освободить плененного бога?

– Нет, – прошептала Шемхет вслух, а потом вскрикнула: – Нет!

Ведь единственный способ разделить человека и бога – это убить человека.

Зиккурат, горящий огнями храм, был заполнен людьми. Люди спали во внутренних помещениях, на его площадях. Жрецы выкатили бочки, полные воды и вина, вытащили все запасы, что у них были – но людей было так много, что бочки и запасы таяли на глазах, хоть никто и не ел досыта, и не пил допьяна, так, только губы мочили.

Шемхет обходила стражников, заглядывала в лицо каждому, искала – и нашла.

– Аран?

Он обернулся. Лицо его было белым и горьким. Он словно ее не узнал, кивнул ей и прошел мимо. Но потом замедлил шаг и обернулся.

Спросил, словно вспоминал что-то из прошлой жизни:

– Шемхет?

Она сделала к нему пару шагов. Видеть его, а также то, что он тоже увидел ее, было и радостно, и больно. Но больше радостно, чем больно. Она ничего не смогла сказать, только смотрела на него.

– Хорошо, что ты жива, – сказал он ровно. – Хорошо, что ты здесь.

– Аран, мне нужно поговорить с тобой.

– Я думал, – сказал он, мучительно глядя на нее, – что Шемхет, дочь Амель-Мардука, не знает и никогда не знала Арана, сына Набонида. Что Шемхет просила Арана навсегда оставить ее. Я думал, что Аран сломал себя через колено, что Аран вытащил свою душу и бросил ее на съедение псам – лишь бы выполнить просьбу дочери царя.

Ей стало тяжело дышать, и она выдохнула:

– У меня есть важное дело к тебе.

– Что было бы, если бы Аран, сын Набонида, сейчас бы сказал, что никогда не знал и не знает жрицы Эрешкигаль? Что ее имя стерлось из его памяти? Что он никогда не любил ее, никогда не страдал за нее? Что он никогда не запомнил бы ее имени и что взгляд бы его скользил мимо бы ее лица равнодушно? Что было бы?

– Тогда сердце жрицы Эрешкигаль разорвалось бы от горя…

– Так мог бы сказать сын Набонида, если бы был жесток. Но Аран не так жесток. Но, Шемхет, – сказал он, и голос его смягчился, – потом. Мне надо проверить караулы. Я проверял их час назад. Но люди изверились, и мне кажется, на западной стене уже отчаялись. На запад заходит солнце, и ночь там тяжелее всего. Нельзя, чтобы в карауле стояли отчаявшиеся люди.

– Это важно, – сказала Шемхет.

– Потом, – нахмурившись, повторил он. – Хватит ли нам дождевой воды? Ты не могла бы просить Эрешкигаль, чтобы она прислала нам еще дождя?

– Пресветлая госпожа не заведует дождями.

– Верно, – и он отвел глаза. – Отпусти меня, царевна. Иначе я задам вопрос, который задавать нельзя…

Шемхет молчала, и он продолжил:

– За что она карает нас? Вот видишь. Я не хотел его задавать – и задал. Но ты не знаешь. Даже верховные жрецы не знают.

Тогда Шемхет шагнула к нему ближе, взяла за руки, потянула, чтобы он наклонился, и шепнула ему:

– Я знаю, как остановить это.

– Как? – спросил он также шепотом, но без надежды, и Шемхет поняла, что он пока не верит ей и что от ее ответа зависит все.

– Бог слился с человеком, и есть лишь одно средство разделить их, – прошептала она.

Он внимал, неподвижно и грозно нависая над нею.

– Нужно убить человека, – совсем тихо сказала Шемхет.

– Почему ты шепчешь об этом? Почему не расскажешь всем?

– Потому что его нельзя убивать. Это ребенок. Очень, очень особенный ребенок.

Аран все смотрел на нее, и голос Шемхет дрогнул:

– Но у меня нет выбора. И я его убью.

И тогда Аран склонился еще сильнее и вжался растрескавшимися губами в ее сухие губы – не то поцелуем, не то прощанием.

И Шемхет поняла: только сейчас он ей поверил. Поняла, потому что в его поцелуе почувствовала то, что было давно уже мертво, что должны были убить – смерть Амель-Мардука и его безымянного сына, их постыдная встреча на пиру у Валтасара, ночь в храме Иштар, нашествие мертвых – и годы, беспощадные годы порознь. Может быть, лучше было, если бы оно так и осталось мертвым – то, что связывало их.

– Я найду тебя ночью, – сказал он тихо. – Подходи к внутренней лестнице. И расскажешь мне все.

День прошел быстрее, чем думали оба.

Они теперь стояли тихо, близко, словно любовники под звездами, и проходящие мимо воины ухмылялись бы, глядя на них, если бы имели на то силы. Еще месяц назад эти слухи могли составить славу Арана и позор Шемхет, но многое изменилось за последний месяц.

– Тебе не нужно будет этого делать, – сказал ей Аран. – Я учился сражаться с семи лет. Я взмахну рукой – и он умрет легко, без страха и без боли. Как срезанный мак.

– Это моя вина, – ответила Шемхет, – мне жить с ней. Я хочу искупить ее, приняв все последствия. Но мне нельзя думать только о себе. Легко, как срезать мак… А ты? Что будет с тобой после этого? Даже если тебя не казнят потом – как ты будешь с этим жить?

– Нам надо бежать, – сказал он, глядя поверх нее, – они не знают тебя, как знаю я, они не поверят тебе, они не разрешат мне идти с тобой, ведь воины на вес золота. Нет, нам надо бежать. Все решат, будто мы бежали из трусости. Они скажут, что Аран, сын Набонида, начальник дворцовой стражи, бросил свой долг, презрел свои клятвы и позорно бежал, взяв с собой женщину и золото, оставив своих людей умирать.

– Не ходи, – жалобно попросила Шемхет. – Увидев, что ты дрогнул и бежал, не изверятся ли они? Дождутся ли конца? Или бросятся в кипучее море мертвых со стен зиккурата? Ты должен быть здесь. Я выйду одна. Просто вели выпустить меня.

– И далеко ты уйдешь на заклинаниях? Нет, – сказал Аран сурово. – Мы пойдем вместе. Если мы выживем… У моего отца есть еще четверо сыновей, и почти все они хорошие воины и достойные люди. Он не обеднеет от потери одного.

– Где твой отец сейчас? – спросила тихо Шемхет.

– Они были за городом. Дом укреплен, у него толстые стены, и там много слуг и рабов.

Они помолчали. Потом Аран сказал:

– Отправимся на четвертой страже, на рассвете. Мертвым все равно, а нам нужен свет. Я соберу людей, которых смогу. На страже будет стоять отряд, который верит мне. Они пропустят нас. Все еще будут спать и не смогут нас остановить.

Шемхет кивнула, повернулась, чтобы пойти прочь, но оглянулась на Арана и спросила то, что, быть может, спрашивать не следовало:

– Если ты падешь, кто защитит твоего отца? Кто унаследует ему? Кто защитит Вавилон?

– Валтасар, – твердо ответил Аран, и оба поежились, словно холодным ветром повеяло на них.

Это была правда, и она потом сбылась. Оба они не знали об этом, но догадывались, ибо Валтасар – злой – Валтасар – распутный – Валтасар – развращенный – станет последним воином Вавилона и умрет, защищая его.

Аран добавил:

– Клянусь, царевна, ты доберешься до мальчика, даже если путь до него мне придется измерить своими кишками.

«Я не заслужила такой веры и такой любви», – хотела сказать ему Шемхет, но не сказала. И всю жизнь потом сожалела об этом.

– Скажи еще… – окликнула она его, только чтобы он не уходил. А потом спросила тихо-тихо: – Сильный ли царь Нериглисар? Удержит ли колесницу Вавилона над бездной?

– Это все, – Аран очертил руками круг, – похоже на твою обычную жизнь?

– А если бы этого не случилось? Ведь такое случается редко. Такого раньше вообще никогда не случалось…

– Он – сильный царь, Шемхет. Но он не удержит колесницу Вавилона. Она не застыла над пропастью. Мы тогда ошиблись. Она уже летит, готовая разбиться о скалы. Неважно, какой будет царь. Уже неважно.

– Почему тогда ты не бросишься вниз, со стены? – спросила Шемхет сухими губами.

– Не знаю, – ответил Аран. – Долг мне не велит.

Он отвернулся и ушел, и никогда больше они не говорили – вот так. И часто Шемхет вспоминала потом его слова.

Шемхет крутилась по зиккурату до вечера, который сначала все никак не наступал, а потом вдруг резко наступил. Поцеловала на прощание дочку Гашеры, зарыла в одном из подвалов коробку с пальцами, прочитала над ними молитву, капнула разбавленным медом – больше у нее все равно ничего с собой не было. Наточила свой нож в одном из святилищ Мардука, испросив на то разрешения жрецов. Наточила, подержала над огнем, прошептала молитву, посыпала рукоять солью, вложила в ножны.

Аран разбудил ее ранним утром – даже заря еще не занялась над городом. Шемхет легла нарочно на самом краю того места, где ютились женщины. Все они спали, кроме Гашеры. Она полусидела, прижав младенца к обнаженной груди, их тихая возня никому не мешала.

Аран кивнул ей – они были когда-то друзьями, а потом отвел взгляд, понимая, что даже сейчас ей может быть неловко кормить грудью в присутствии мужчины. И не заметил, как она кивнула ему в ответ.

Шемхет проснулась и улыбнулась в первый миг, но потом вспомнила, и черная холодная волна отчаяния залила ее с головой. Лучше ей было проспать сто лет и не просыпаться на этом свете.

Но она встала, набросила накидку, бросила последний взгляд на женщин – Гашера уже не смотрела на них, а смотрела на своего ребенка, и ее исстрадавшийся лик был нежен и удивительно спокоен.

Они шли по ночному зиккурату, аккуратно обходя спящих людей. Доспехи Арана тихо звякали, и он сказал:

– Я нашел тебе легкий кожаный доспех. Он не спасет полностью, но может помочь.

– Я никогда не носила доспехов, – сказала неуверенно Шемхет. – Он ведь замедлит меня? Я не смогу тогда идти с вами наравне.

– Тогда мы будем идти медленнее, – сказал Аран, и его нижняя челюсть выдвинулась вперед.

– Нет, я буду слишком медленной. И потом, разве доспехи помогут от мертвецов?

– Хорошо, – кратко ответил Аран.

– У меня есть заклинание, оно поможет пройти хоть сколько-то незамеченными. Оно сделает так, что мы будем ощущаться мертвыми для мертвых. Но недолго. Ашипту используют это заклинание, чтобы ходить в потусторонний мир, это ашипту рассказал мне его. Но это магия смерти, и значит, я смогу использовать ее, – стараясь казаться увереннее, чем она была, сказала Шемхет.

– Хорошо. Насколько недолго?

– Не знаю, я не использовала его прежде. Для этого нужно быть вблизи от трех мертвецов.

– Это уже что-то.

– У меня есть еще заклинание, которое рассказал мне ашипту. Оно временно погружает в сон. Но оно длинное, и чтобы его прочитать, нужно время. Не думаю, что оно у меня будет. И я не знаю, подействует ли оно на мертвых. Но ни одно из моих заклинаний не поможет добраться до дворца… Или до города…

– Тогда нам помогут мечи, – спокойно сказал Аран. – Я собрал восьмерых, которые пойдут с нами.

Шемхет кивнула. Ее опять начало трясти, она опять подошла в своих мыслях слишком близко к краю – к тому, что ей пришлось бы непременно перейти.

Аран провел ее к главной лестнице, мимо тени главной башни зиккурата.

Мужчины, стоявшие у лестницы, оглянулись на них. Взгляды их сошлись на Шемхет, они изучали ее, оценивали, усталые лица их светились надеждой и сомнением.

– Вавилон падет, – сказал Аран, бешеным взглядом обводя всех девятерых. – Но он падет не сегодня. Сегодня мы укрепим его стены своими телами. Сегодня мы прольем нашу кровь, чтобы не лилась кровь тех, кого мы должны защищать. И кровью нашей мы омоем его от скверны.

Шемхет смотрела на людей, пошедших за Араном, и чуяла – пророческим даром, таким, какой был у Айарту, – что все они погибнут до того, как солнце окончательно взойдет.

Черты Арана заострились – он смотрел в лицо своей судьбе и не отводил взгляда.

От такого люди стареют за день, от такого они умирают, их сердца разрываются в груди, ибо человек должен смиренно склонять голову при виде своей судьбы, а не смотреть ей в лицо. Аран знал все это, но продолжал смотреть.

Один из часовых сказал:

– Я иду с вами.

– Нет, – ответил Аран, – ты должен знать свой долг. Твой долг – охранять лестницу. Что, если сила храма истончится, и орды мертвецов рванутся наверх? Вас должно быть трое. Двое их задержат, а третий поднимет тревогу. Знай свой долг.

Часовой кивнул.

Их маленький отряд спустился к самому краю лестницы.

Шемхет поводила руками, а потом сказала:

– Мое заклинание позволит нам идти сквозь мертвых, но только с одним условием.

– Каким? – спросил Аран.

– Нельзя дышать. Когда я хлопну в ладоши, надо будет как можно быстрее бежать к дворцу. Сейчас я сплету завесу сна, и ближайшие к нам мертвецы уснут. Мы пойдем сквозь них.

Аран обернулся и сказал своим воинам:

– Вы слышали. Жрица Шемхет должна добраться до дворца любой ценой. Охраняйте ее, закрывайте ее своим телом. Но если она не доберется, вам нужно будет снять с ее тела нож, пойти во дворец и убить мальчика.

– Как мы его узнаем? – спросил кто-то.

– Во дворце нет других живых, – сказала Шемхет, – я видела это во сне. Темная вода подземного царства поднялась высоко и убила всех, кроме одного. Его может убить только мой нож. Вы поймете.

– Там не горит огонь, – сказал Аран. – Там больше нет… людей.

Воины кивнули. Один из них был совсем еще мальчик, у него даже не росла борода.

Шемхет переглянулась с Араном, и он тоже кивнул.

И тогда она воздела руки вверх и зашептала самую страшную, отчаянную и искреннюю молитву в своей жизни.

А дальше мир замер и ускорился, стал будто разбитым, черным, как невозможность вдохнуть, белым, как лица мертвецов. Черным и белым, белым и черным, со всполохами алого рассвета и багровой крови.

Они бежали, почти задевая мертвецов, безмолвно, беззвучно, но внутри все клокотало и хотело жить: погибель придет оттуда, из недр собственного тела, ибо от века каждый носит в себе свою смерть.

Они бежали, бежали вперед, а потом шли клином, ромбом, серыми взмахами мечей. Шемхет только успевала уворачиваться: вот упал один, старый, вот упал второй, молодой. Но дворец вырос перед ними внезапно – они ворвались в его коридоры, и стало легче, легче. Они шли, обороняясь, пока вперед не вышли еще мертвецы.

Человек не разрушит гору.

Человек не вычерпает море.

Человек не одолеет смерть.

На что ты надеялся, смертный, глупый смертный, зачем ты шел вперед?

Ни спасения впереди, ни надежды – одна холодная могила.

Аран – окровавленный Аран с мечом, уже затупившимся от тел, – запрокинул голову и увидел над собой балку, по которой можно было пройти на балкон второго этажа. И тогда он поднял на руки Шемхет – высоко взмыла она над сражением, словно черная печальная птица, – и подтолкнул ее, чтобы она туда забралась.

Она ухватилась за балку, подтянулась, встала, держась за балкон – благословенна будь, прочная глина, рожденная рекой, закаленная огнем.

И Шемхет смотрела, с укрытия своего смотрела, черными глазами смотрела, как становится все больше мертвецов и все меньше людей, как падают они, один за другим, один за другим, как падают они на пол и как их разрывают на части.

И Шемхет смотрела, белыми глазами смотрела и молилась, одним только словом молила, самой сутью мольбы. Не отводила глаза и не моргала, не надеялась на чудо, но не могла заставить себя отвернуться. Отвернуться значило предать.

Один за другим.

Один за другим.

Так пали все они.

А последним из всех пал Аран.