Эрешкигаль ходила одна по холодным и пустым залам, и лицо ее было пустым. Иногда чудилось, будто она зовет кого-то, но ни слова, ни звука не срывалось с ее уст. Лицо ее было печальным, печальным, потом исказилось высоким горем, а после – никто не смог бы понять, в какой именно миг – искривилось яростью.

Они восстали в час полночный, во вторую ночную стражу.

Они разрывали свои могилы полуразложившимися пальцами, упрямо лезли наверх, к холодному свету луны. Старики, дети, женщины, мужчины – все равные перед смертью, все равные во смерти.

Вставай, мертвая рать.

И вставали – к плечу плечо.

И шли к водам Евфрата, к водам великой реки.

Души их, осиротелые, бестелые, жались поближе к Эрешкигаль, а она плакала.

Тела вступали в воду и шли по дну, и вода не выталкивала их, ибо тяжелы они были своим бездушием. Прежде тела вниз гнули, а души ввысь парили – так и получался человек, между небом и землей ходящий. Сейчас же не было с ними душ – так и ползли по дну, точно гады морские. Так их много было, что воды Евфрата поднялись вверх, по самому краешку вавилонских берегов теперь стояли.

На восемь рукавов мертвецы разошлись, на восемь отрядов. Малые решетки, что под водой закрывали каналы, перегрызли. Большую решетку, что сам Евфрат закрывала, не смогли, обошли. Встали под водой у восьми вавилонских врат.

А потом восемь мертвецов поднялись на мосты перед воротами.

Перед Вратами Сина встала юная девушка.

Перед Вратами Мардука встала старуха.

Перед Вратами Забабы встали маленькие близнецы.

Перед Вратами Энлиля встала беременная женщина.

Перед Вратами Ураша встал бедный ремесленник.

Перед Вратами Шамаша встал израненный воин.

Перед Вратами Адада встал старик.

Перед Вратами Иштар встал мальчик.

Восемь стражников увидели это через отверстия в воротах, и черные змеи присосались к их сердцам.

– Перед Вратами Сина стоит моя невеста, – сказал первый стражник. – Она была прекрасна, но слишком бедна. Я обещался ей, я клялся ей, но потом нарушил клятву и женился на другой, богаче. Отец моей любимой продал ее в рабство, чтобы рассчитаться с долгами. Она попала к жестокому человеку и в его доме умерла от побоев за три дня до моей свадьбы. Я женился на другой, но никогда не забывал той, первой. Я любил ее, и я виновен перед ней. И ради этой любви моей я открою ей ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Сина.

– Перед Вратами Мардука стоит моя старая мать, – сказал второй стражник. – Она умерла от того, что я слишком долго обещал прийти к ней, но не приходил. Она годами плакала обо мне, и силы ее истаяли, и так я убил свою мать. Я любил ее, и я виновен перед ней. И ради этой любви моей я открою ей ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Мардука.

– Перед Вратами Забабы стоят мои дочери, – сказал третий стражник. – Они умерли в один день, сгорели в огне вместе с моим домом. Жена предупреждала меня, что наш очаг засорен и плох, ходила за мной и умоляла посмотреть его. Но я не внял предупреждениям и не поправил его, я был очень занят. Когда случился пожар, жена моя успела выбежать, но не смогла в дыму найти дочерей. Они каждую ночь снились ей с пылающими волосами, пока, наконец, она не лишила себя жизни. Я любил моих дочерей, и я виновен перед ними. И ради этой любви моей я открою им ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Забабы.

– Перед Вратами Энлиля стоит моя жена, – сказал четвертый стражник. – Она умерла, так и не сумев родить мне сына. Когда жрицы Эрешкигаль омывали ее, они спросили меня, доставать ли ребенка из ее чрева. Я сказал «да», а потом сожалел об этом. Не надо было мне разлучать их и хоронить отдельно, раз они умерли вместе. Но большее зло я сделал потом: у нее была дочь, рожденная не от меня, от первого ее мужа, что потом погиб в бою. Дочери моей жены было уже шестнадцать лет, и зло, большое зло я сделал ей. Она бежала потом из города, и раз она не стоит перед воротами, еще жива. Я любил мою падчерицу, и я любил мою жену, но я виновен перед ними. И ради этой любви моей я открою ей ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Энлиля.

– Перед Вратами Ураша стоит мой младший брат, – сказал пятый стражник. – Он всегда следовал за мной и всегда верил мне. Мы жили в Уре и жили бедно. Мы пошли на заработки в Вавилон. Трудились мы в разных домах: я плотничал, а он лепил кирпичи. Однажды в грязной глине он нашел золотой амулет и показал мне. Мы решили вернуться в Ур и продать его. Брат сказал, что даст мне половину. Но алчность ослепила меня, и я убил его и закопал между двух холмов, недалеко от дороги, как собаку, – без погребальных обрядов и плачей. Амулет жег мне руки, и я не смог вернуться в Ур, и продать его тоже не смог, отнес на берег реки и закопал снова в глине. Я остался в Вавилоне и стал охранять ворота. Иногда я смотрел с Врат Ураша, с Южных врат, за стену, и мне казалось, что брат стоит за стеной и смотрит на меня, что ему холодно и голодно, что он просит обогреть его. Но я протирал глаза слюной и шептал молитву, которой меня научил один жрец. И брат пропадал – за тем лишь, чтобы снова явиться ко мне на следующий день. Однажды я увидел, как он уходит прочь, и вслед за ним идет черная жрица Эрешкигаль. С тех пор он не появлялся. Должно быть, она упокоила его. Я любил его, и я виновен перед ним. И ради этой любви моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Ураша.

– Перед Вратами Шамаша стоит мой лучший друг, – сказал шестой стражник. – Его звали Угбару. Мы росли в соседних домах и клялись быть братьями друг другу, и один всегда должен был следовать за вторым, и боги должны были сулить нам одну долю. Ради меня он отказывался от богатой работы там, куда я не мог последовать за ним. Потом я совершил преступление, и был выбор у меня: уйти в рабство или пойти в поход воином. Я выбрал второе, и он пошел за мной, не сомневаясь и не колеблясь. Он умер в походе, погиб в бою. Но тела его не нашли, и я думал, что, быть может, он ушел – и поэтому я не последовал за ним в царство смерти. Я сказал себе, что он бежал, а не умер – и значит, мне тоже не надо умирать. Я любил его, и я виновен перед ним. И ради этой любви моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Шамаша.

– Перед Вратами Адада стоит мой отец, – сказал седьмой стражник. – Я убил его, будучи во хмелю. Я ударил его легонько, а он отлетел и ударился об угол. Моя мать и сестры пожалели меня и сказали всем, что видели, будто отец оступился сам и сам упал на угол. Меня водили в суд и все же оправдали благодаря моей матери и моим сестрам. Но с тех пор я стал бояться их и не позволял им уходить из дома, и сестрам моим я не позволил выйти замуж за их любимых, потому что был один для них хозяин и мужчина. Так и живут они, запертые моим страхом в доме, и ветер не дышит на их лица. Я дарю им подарки и приношу самые красивые ткани, но они все равно не веселы и не поют. Я убил своего отца, и я любил его и их, и я виновен перед ними. И ради этой любви моей я открою ему ворота.

И, как ни пытались его удержать, всех разметал он и открыл Врата Адада.

– Перед Вратами Иштар стоит мой маленький сын, – сказал восьмой стражник. – Я любил его, я носил его на руках. Однажды я уходил в поход, а он, не послушав моих уговоров, забрался на самое высокое дерево, что росло у нас возле дома. Он забрался наверх, чтобы проводить меня, и сорвался с него. Там было не так уж и высоко, но сын упал головой на камни, и сломал себе шею, и умер сразу. Я, охваченный горем, срубил это дерево. Я плакал о сыне, и я любил его. Но я не виновен перед ним. И я не открою ему ворота.

И мальчик, стоявший перед воротами, улыбнулся вдруг отцу и шагнул с моста в воды Евфрата, и Врата Иштар остались закрытыми.

И вошли в семь ворот преданные, проданные, невинно убиенные.

И за ними в ворота вошли толпы мертвецов.

И грызли зубами, разрывали руками, впивались когтями в живых, и живые тогда становились мертвыми, и мертвые множились, а живые уменьшались.

Была уже поздняя ночь, когда Шемхет шла к Дому Праха. Бей-Аситу уехала днем, и жрицы богини любви готовились к обряду посвящения новой верховной. Шемхет не нашлось места, да она и сама не хотела больше оставаться в храме Иштар.

Новая верховная была юной, очень юной внучкой Навуходоносора, рожденной от одной из старших сестер отца и дяди. Она проходила по храму как царевна, не как жрица. Не останавливалась перед святынями, не опускала руки в священный песок… Шла, юная, с розовым румянцем во всю щеку, гладкая от своего незнания.

Шемхет покачала головой и, закутавшись, вышла из храма.

Жрицы не ходили обычно ночами, но путь ее шел по хорошо освещенным улицам, широким, где было много стражи. Она шла, жадно вдыхая непривычный ночной запах города, на лбу ее горел поцелуй Арана, а навстречу ей шли мертвецы.

Покою Шемхет оставалось полминуты, а она все думала, думала какую-то мысль про Арана. Так и не успела додумать – и потом за всю жизнь тоже не успела.

Медленная жизнь вдруг остановилась, замерла, выдохнула – и рванула вскачь.

Закричали люди, откуда-то повалил дым, ударили в набат.

Бежали люди, сначала по одному, по два, потом целыми толпами. Кто-то схватил за руку и потащил Шемхет прочь, крикнув ей:

– Чего стоишь?!

Люди были разные: и толком неодетые, и хмельные, выбежавшие из кабаков. Шемхет бежала вместе со всеми и то у одного, то у другого пыталась спросить:

– Что там? Что там?

Но ей не отвечали. Какая-то женщина сидела прямо на земле и выла, раскачиваясь взад и вперед. Шемхет подбежала к ней, спросила:

– Помочь?

Но женщина не обратила никакого внимания на нее, так и продолжая раскачиваться. Какой-то мужчина схватил Шемхет за рукав и потянул за собой, сказав:

– Не поможешь ей, себя погубишь, бежим!

– Что там? – закричала ему Шемхет.

Она никогда не видела его до этой ночи и никогда не видела после, но его лицо – усталое, пожилое, но доброе лицо, иссеченное морщинами, подкрашенное синим светом ночи и оранжевым светом факелов – осталось в ее памяти на всю жизнь.

Может быть, только потому, что он единственный ответил ей:

– Мертвецы. Мертвецы встали из могил!

Шемхет вывернулась из хватки, дернулась было назад, туда, откуда все бежали. Но людское море не позволило, понесло ее прочь, и она подчинилась, боясь упасть и быть затоптанной. Она пробилась к краю улицы, прижалась к одному из домов. И все еще не могла двинуться против толпы, даже пытаясь идти близко к дому – люди бы ее размазали.

Но и бежать с ними она не могла: мертвецы, мертвецы – это был ее долг, она, должно быть, поймет, что с ними делать, она их кормила в голод, она смотрела за ними. Они, должно быть, чего-то хотят.

Мертвецы всегда чего-то хотят. Надо просто понять чего. Она умеет, она справится. Люди боятся их, но Шемхет не боялась.

И высоко-высоко наверху, в Доме Праха, мраморная статуя Эрешкигаль заплакала топазовыми слезами, и весь цвет вытек из ее глазниц, и стояли они пустые и бесцветные.

Айарту, сидевшая в это время перед нею, замерла и долго-долго смотрела, а потом сказала:

– Так вот, оказывается, как плачет камень. День настал.

Она медленно встала и спустила с рукавов накидку, словно ей стало душно и нечем было дышать. Не думала она, что так окончится ее ночное бдение. Оставшись в одной тунике, она вышла из храма, медленно прошла к воротам, зная: там, за воротами, стоит ее смерть.

Она еще гадала, какой смерть предстанет перед ней: может, ночным убийцей? Нищенкой, зараженной черными язвами? Или вторым братом – быть может, он, сбежавши от умирающей семьи, сам не умер и пришел теперь за ней?

Айарту все гадала, но с верхнего этажа послышался крик:

– Мертвецы! Мертвецы идут!

И Айарту поняла, что смерть будет страшнее, чем она думала прежде, но и милосерднее – у смерти будут глаза ее родных.

Шемхет пошла вперед, нырнула на одну из боковых улиц. Там было темно и людей оказалось мало. Высокие внешние стены домов прижимались друг к другу, Шемхет шла туда, откуда все бежали. Она плохо ориентировалась в городе, она почти не ходила узкими улицами. Шемхет хорошо знала только дворцовую площадь и острова храмов – слишком велик был Вавилон для одной маленькой жрицы.

Одна улица закончилась тупиком, и Шемхет почти взвыла от отчаяния, но ей пришлось возвращаться, огибать дома.

Она заблудилась. Шла наугад, куда-то сворачивала, падала. На нее кричали, кто-то пытался ей помочь, потянуть обратно – но Шемхет выворачивалась и продолжала идти вперед.

Им надо спеть колыбельную. И тогда они уснут.

Мертвецы совсем как маленькие новорожденные дети. Дети с бессмысленным взглядом, дети с хаотичными слабыми движениями… Они также беспомощны, и о них следует заботиться…

Намтар, Намтар, как же там Намтар!

Шемхет остановилась, разрываемая долгом и ужасом за любимого ребенка. Но чем она может помочь ему, царскому сыну, которого охраняют сотни воинов?

Неожиданно откуда-то сбоку выскочила еще одна толпа людей, и все они были замараны кровью, дикие лица их все были в крови, и кто-то из них закричал:

– Они перекрыли ворота Адада! Там не пройти! Они убивают всех, кого могут поймать! Они их едят!

Шемхет вздрогнула.

«Нет, – хотела сказать она, – вы ошиблись. Мертвые не убивают. Убивают живые. Живых надо бояться, а не мертвых».

Толпа шарахнулась куда-то в сторону и понесла за собой Шемхет, утратившую вдруг всю решимость. Ее вынесло на широкую улицу, оказавшуюся намного севернее, чем она думала. По ней скакал отряд вооруженных воинов во главе с офицером. Шемхет подумала, что это хорошо, они просто убьют тех, кто ест живых, просто убьют их во второй раз.

Она снова бежала, спотыкалась, шла, вышла на другую улицу. Там – неведомо откуда – оказался мертвец. Он был похож на дикого зверя, он бросался на людей. Но, в отличие от зверя, в его глазах было совсем пусто, разум, даже звериный, не вспыхивал в них. Мертвец кинулся на какого-то мужчину, вцепился в его руку зубами, мужчина взвыл, их окружили вооруженные воины. Шемхет было плохо видно – они, кажется, били мертвеца по голове, но это не помогало. Тогда один из воинов ударил мертвеца мечом по голове, но меч соскользнул, отрубив мертвецу руку по локоть.

Плоть, знала Шемхет, плоть, мертвая уже давно, легче рассекается, чем та, что перестала быть живой совсем недавно. Воины быстро разрубили мертвеца на части, но части продолжали сокращаться, двигаться, ползти к людям.

– В храмы! – раздался крик. – Они не могут войти в храмы!

Доносился он из совсем маленького святилища Дагона, бога-рыбы.

Многие ринулись туда, у ворот образовалась давка, кто-то истошно кричал:

– Ребенка! Ребенка прими!

Шемхет же, присев перед отрубленной, бьющейся, словно рыба о землю, ногой, начала напевать колыбельную песню. Но голос ее срывался. И на улице было шумно.

А главное – она уже почему-то не верила. Почему-то перестала верить, что это поможет.

Нога продолжала изгибаться, шевелиться, ерзать, и смотреть на это было почти невыносимо, тошно, словно Шемхет спала и никак не могла проснуться.

«Может, в Доме Праха, – подумала она, – может, если мы все запоем?.. Как они там? Живы ли? Сколько сейчас там, в мертвецкой, трупов?.. Намтар! Боги, Намтар! Он ведь так доверчив, он даже не подумает спрятаться…»

Шемхет встала и побежала дальше. Ей нужно во дворец. Ей нужно найти Намтара. И тогда они спрячутся в Доме Праха. И все будет хорошо.

Айарту шла к воротам Дома Праха.

В них кто-то колотил, методично, последовательно, через равные промежутки. Молоденькие жрицы испуганно жались друг к другу, но Айарту знала: это ее смерть стучится, пришла, наконец, за ней.

Привратник, разом утративший волю, пропустил ее, и Айарту взялась уже за засов, намереваясь его отодвинуть.

– Что ты делаешь, дура! – раздался крик позади нее. – Отойди от дверей!

Но Айарту тяжело налегла на железный засов, и он поддался. Она распахнула дверь своей смерти, приветствуя ее.

Перед ней оказалось трое восставших мертвецов – и Айарту даже удивилась тому, что успела их хорошо рассмотреть. Все трое были мужчинами, обгорелыми после пожара, – она сама некогда омывала их, сама рисовала им лица, сама кормила их и хоронила. А теперь они пришли за ней.

Они тянули к ней руки, они хотели, чтобы ей стало так же весело в их кругу, как им самим было, они не питали к ней зла, они были даже благодарны ей: она позаботилась о них, когда они только-только стали мертвецами и были растеряны, несчастны и напуганы.

И Айарту протянула им руки.

– Именем Эрешкигаль! – закричал грозный старческий голос откуда-то сзади. – Возвращайтесь в свои могилы! Именем пресветлой госпожи, вам не войти в ее храм! Вам не тронуть ее жрицы! О Эрешкигаль, луна пустыни, полуденное солнце! О Эрешкигаль, чистая соль земли! Упокой эти души, упокой эти тела в черных складках своего платья! Дай им утешение! Дай им твое сострадание! Коснись их лбов и успокой их мысли! Коснись их тел и сотри память о страданиях! О Эрешкигаль, великая мать, бездетная мать!

Убартум кричала молитву, самую первую молитву, что учили жрицы, что читали по утрам.

Она читала молитву, верховная жрица пресветлой госпожи, в ее храме, и протянутые руки Айарту встречали только пустоту. Мертвецы вскинули ладони, будто их что-то слепило, будто их мертвые глаза еще могло что-то ослепить.

Тогда Убартум, тяжело одолев несколько шагов до ворот, неожиданно сильной рукой рванула Айарту, втянула ее обратно. Она не рассчитала силы, и обе упали.

Привратник и молодые жрицы поспешно захлопнули ворота, задвинули засовы. Встали, бледные, белые, бескровные, подпирая собой тяжелые двери.

Убартум обняла худыми руками Айарту, качала ее, как младенца, как давно потерянную дочь.

– Что ты творишь, дура? Что ты чуть не наделала?

– Я видела смерть, – шептала ей в ухо Айарту, – я видела свою смерть сегодня, когда заплакал камень.

– Боги с тобой, дочка, – сказала Убартум, и лицо ее стало неожиданно нежным – а ведь оно как будто уже совсем отвыкло таким становиться.

Она оглянулась по сторонам.

– Ну какая смерть. Что за чушь. Она сюда не войдет. Я ей не позволю. Она не тронет моих дочерей, – сказала твердо Убартум, а Айарту вдруг всхлипнула. – Я вас никому не отдам, слышите?

Удерживая рыдающую Айарту, она оглянулась по сторонам, пересчитала всех и сказала:

– Одной не хватает. Где Шемхет?

И лицо ее, каменное, злое, печальное лицо ее – жрицы прежде не видели ее другой – вдруг дрогнуло и поплыло.

Шемхет так и бежала вместе со всеми.

Мертвецов становилось все больше – один, второй, третий. Все больше и больше.

Их убивали – пока убивали.

Шемхет вынесло на храмовую площадь. Дом Праха был недалеко, и она попыталась пробиться к нему, ей даже показалось на мгновение, что она видит открытую дверь. Но толпа несла ее в другую сторону, и у Дома Праха были мертвецы, их было так много…

– Зиккурат! – истошно завопил кто-то. – На стены! Зиккурат!

Шемхет вместе с толпой рванулась к главному храму.

Они бежали по лестнице, гонимые страхом, гонимые все увеличивающейся ордой мертвецов.

Шемхет слабо охнула, когда перед ней возникли ступеньки, пошатнулась, но все же устояла. Ее внесло толпой, как волной, на самый верх, кто-то истошно кричал, кто-то упал со ступенек, но Шемхет с ужасом смотрела, как мало на самом деле было живых, как быстро они закончились, как начались мертвецы. Они не заходили на ступеньки, а медленно добивали тех, кто остался на площади.

Наконец живых там не осталось.

Тогда мертвецы неплотной толпой выстроились вокруг зиккурата и одновременно, как по команде, подняли головы вверх.

Они стояли со всех четырех сторон, взяв зиккурат с живыми в беспощадное кольцо осады.