Аран любил свой звенящий лук. Аран любил звук, с которым железный клинок входит в тело врага, а еще Аран любил царевну Шемхет.

Не лук погубил его, не клинок погубил его, а погубила его любовь, черноглазая любовь его – царевна Шемхет.

Он родился в дороге. Его мать была великаншей – отец взял ее за сложение, ибо хотел породить великих воинов. Она породила одного – и умерла, ибо даже самые могучие слабы перед малым.

Он рос, сын Вавилона по духу, по крови, жестокий с жестокими, веселый с веселыми, верный с верными.

Однажды, когда он был еще ребенком, он увидел девочку-рабыню, которая несла корзинку розовых цветов из садов в гарем, чтобы великая царица вавилонская могла искупать свое тугое тело в розовом аромате лепестков.

И Аран, который был немногим старше, вдруг встал перед девочкой, и она налетела на него, и рассыпались розы, и вместе они их собирали, и тогда он полюбил ее, а она полюбила его.

Он знал, что он свободный, а она рабыня, и знал способ, как им быть вместе: он вырастет, станет великим воином, накопит много денег и купит ее себе, а она родит ему сына. И когда этого сына принесут к нему, замотанного в белые пеленки, уложенного в плетенную корзинку, он поднимет его на руки и будет держать так долго, что все поймут: он признает его своим. И сын их станет свободен, и матери тогда тоже можно будет стать свободной. А когда она станет свободной, он женится на ней, и веселая это будет свадьба!

Так думал первенец Набонида, глядя на маленькую рабыню, и не знал того, что ему для своего же покоя следовало знать.

Он все искал ее глазами и ходил за ней тенью, пока однажды она не попалась на глаза старому царю Навуходоносору. Тот остановил маленькую рабыню, взял ее за подбородок.

Сказал скрипуче:

– Ты чья?

Она ему не ответила, напуганная страшным стариковым запахом, грозным видом и седой бородой, а он продолжил, рассматривая ее лицо:

– Я свою кровь, дитя, за сто шагов чую. Ты ведь от Амель-Мардука. Да, ты его дочка. Ах, слабый, глупый сын! Нельзя бросаться кровью. И разбавлять ее нельзя, чтобы она утекала в низины, в рабов, в таверны, солдатам… Царская кровь, как жреческое зелье, должна вариться на солнце, на самой высокой горе… Иди ко мне, дитя.

Он взял ее на руки, сильный старик, и держал ее столько, что все поняли – он признает ее царевной и своей внучкой.

Так проснулась на глиняной койке рабыня Шемхет, а заснула на тростниковой кровати, устланной золотым покрывалом, царевна Шемхет.

Тут бы первенцу Набонида забыть ее, но он не забыл, и то великим горем обернулось для него.

Он пришел к отцу и сказал:

– Отпусти меня, ибо я хочу завоевать себе царство.

Но отец ответил ему – мудрый, хитрый отец, который был крив на один глаз, но видел им зорче, чем другие:

– Я вижу, ты отважен и удачлив, и богиня Иштар любит тебя и защитит тебя в бою. Ты завоюешь себе царство, сын, но к тому времени ты будешь согбен и стар, и голова твоя облысеет, а главное – она уже будет матерью шести детей и двадцать лет как женой другого.

– Тогда, отец, отпусти меня, и я пойду и умру на войне.

– Нет, – сказал Набонид. – Ибо я, сын, завоюю тебе царство.

– Ты? – улыбнулся сын. – Отец, я люблю и почитаю тебя, но ты не можешь натянуть лук. Ты едва владеешь мечом. Как ты завоюешь мне царство?

– Лестью, обманом, подкупом, посулами, клеветой, наветами, ложью – так завоевываются царства, разве ты не знал?

– Нет, отец, – сказал Аран, и лицо его погрустнело. – В третий раз прошу: отпусти меня, ибо ничего из этого я не умею делать. Отпусти меня, и я пойду на войну, и буду биться достойно. И, быть может, когда-нибудь в паутине лжи тебе понадобится сын, что достойно бьется за Вавилон.

– Ты – мой сын, – сказал Набонид, – хоть и думаешь, что не умеешь того, что умею я. Иди.

Тогда Аран взял коня и лук и пошел на войну. И то, что казалось ему цельным, вдруг стало распадаться. То, во что он верил, вдруг оказывалось ложью.

Он шел вперед, сын великой империи, и был готов умереть за нее, но таких становилось все меньше и меньше, а тех, кто уже ни во что не верил, становилось все больше и больше. И все громче и громче звучали их голоса.

Но Аран шел, и пока он шел вперед, империя стояла. Он шел, и рядом с ним шли такие же, как он. Их было мало, и тонкую цепочку их следов заметал ветер пустыни.

А потом Аран умер.

Мертвецы разорвали его на части, и его любовь, его печаль, его радость – царевна Шемхет – плакала о нем, корчась от горя на высоком балконе дворца.

А Аран отряхнулся и увидел перед собой пустынную пыльную дорогу.

И сделал то, что умел.

Пошел вперед.