Уоррен мрачно посмотрел на Хеллиера. — У меня не в обычае бить родителей по зубам в таких случаях, — жестко сказал он. — Но ты просишь об этом, так что не дави на меня.

«Толкнуть тебя!» Хеллиер невесело ухмыльнулся. — Как сказал русский — я тебя похороню!

Уоррен встал. — Хорошо, тогда скажите мне вот что: вы обычно общаетесь со своими детьми через посредство писем вашего секретаря?

'Что ты имеешь в виду?'

— Шесть месяцев назад, незадолго до вашего отъезда в Америку, Джун хотела вас увидеть. Ради бога, вы обманули ее официальным письмом от вашего секретаря!

«Я был очень занят в то время. Мне предстояло важное дело.

— Ей нужна была твоя помощь. Ты не дал ей этого, и она пришла ко мне. Вы обещали написать из Америки. А ты?

— Я был занят, — слабо сказал Хеллиер. «У меня был плотный график – много рейсов. . . конференции. . .'

— Значит, ты не писал. Когда вы вернулись?'

— Две недели назад.

— Осталось почти шесть месяцев. Вы знали, где ваша дочь? Вы пытались это выяснить? Знаете, тогда она была еще жива.

«Боже мой, мне нужно было здесь все уладить. В мое отсутствие дела пошли к черту.

Да, они это сделали! — холодно сказал Уоррен. — Вы говорите, что нашли Джун работу и поселили ее в квартире. Звучит очень красиво, если так выразиться, но я бы сказал, что ты ее выгнал. В предыдущие годы вы пытались выяснить, почему изменилось ее поведение? Зачем ей нужно было все больше и больше денег? На самом деле мне хотелось бы знать, как часто вы виделись со своей дочерью. Вы контролировали ее деятельность? Проверить компанию, которую она составляла? Ты вел себя как отец?

Хеллиер был пепельным. 'Боже мой!'

Уоррен сел и тихо сказал: «Теперь я действительно причиню тебе боль, Хеллиер. Ваша дочь ненавидела вас до глубины души. Она сама мне это сказала, хотя я не знал, кто ты. Она сохранила это проклятое покровительственное письмо секретаря, чтобы разжечь свою ненависть, и в итоге оказалась в грязной ночлежке в Неттинг-Хилле с денежными средствами в три шиллинга и четыре пенса. Если бы шесть месяцев назад вы уделили дочери пятнадцать минут своего драгоценного времени, она бы сейчас была жива».

Он наклонился над столом и сказал хриплым голосом: «Теперь скажи мне, Хеллиер; кто виновен в смерти вашей дочери?

Лицо Хеллиера сморщилось*, а Уоррен отстранился и посмотрел на него с чем-то вроде жалости. Ему стало стыдно за себя; ему стыдно, что он позволил своим эмоциям взять под контроль таким непрофессиональным способом. Он смотрел, как Хеллиер нащупывает носовой платок, а затем встал и подошел к шкафу, где выпил из бутылочки пару таблеток.

Он вернулся к столу и сказал: «Вот, возьми, они помогут». Хеллиер, не сопротивляясь, позволил ему дать таблетки и проглотил их, запив стаканом воды. Он стал спокойнее и вскоре начал говорить тихим, отрывистым голосом.

— Хелен, это моя жена, мать Джун, моя бывшая жена, мы развелись, вы знаете. Я развелся с ней — Джун тогда было пятнадцать. Хелен была плоха, совсем плоха. Были и другие мужчины — мне это надоело. Выставил меня дураком. Джун осталась со мной, она сказала, что хочет. Видит Бог, Хелен не хотела, чтобы она была рядом.

Он прерывисто вздохнул. — Джун тогда, конечно, еще училась в школе. У меня была моя работа, мой бизнес, он с каждым разом становился все больше и сложнее. Вы даже не представляете, насколько большим и сложным это может стать. Международные вещи, знаете ли. Я много путешествовал». Он слепо смотрел в прошлое. «Я не осознавал. . . .'

Уоррен мягко сказал: — Я знаю.

Хеллиер поднял глаза. — Я сомневаюсь в этом, Доктор. Его глаза блеснули под пристальным взглядом Уоррена, и он снова опустил голову. — Возможно, да. Полагаю, я не единственный проклятый дурак, с которым ты столкнулся.

Ровным голосом, пытаясь подстроиться под настроение Хеллиера, Уоррен сказал: «Достаточно сложно идти в ногу с молодым поколением, даже когда оно под ногами. Кажется, у них другой образ мышления, другие идеалы».

Хеллиер вздохнул. — Но я мог бы попытаться. Он крепко сжал руки вместе. «Люди моего класса склонны думать, что пренебрежение родителями и преступность несовершеннолетних являются прерогативой низших слоев общества. Боже мой!

– оживленно сказал Уоррен. — Я дам тебе что-нибудь, что поможет тебе уснуть сегодня вечером.

Хеллиер сделал отрицательный жест. «Нет, спасибо, доктор; Я приму лекарство по-сложному. Он посмотрел вверх. — Знаешь, как это началось? Как она? . .? Как она могла. . .?'

Уоррен пожал плечами. «Она мало что говорила. Было достаточно тяжело справляться с нынешними трудностями. Но я думаю, что ее случай был во многом стандартной формы; для начала каннабис – как шутка или вызов – затем переходят к более сильнодействующим наркотикам и, наконец, к героину и более сильным амфетаминам. Обычно все начинается с того, что мы общаемся не с той толпой».

Хеллиер кивнул. «Отсутствие родительского контроля», — горько сказал он. — Где они берут эту грязную дрянь?

«В этом вся суть. Преступники, у которых есть готовый рынок, совершают грабежи на складах, и, конечно же, контрабанда. Здесь, в Англии, где клиники прописывают героин в контролируемых условиях наркоманам, зарегистрированным Министерством внутренних дел, все не так уж и плохо по сравнению со Штатами. Там, поскольку это абсолютно незаконно, существует огромный нелегальный рынок с, как следствие, высокими прибылями и организованными попытками продвинуть этот товар. По оценкам, только в Нью-Йорке насчитывается около сорока тысяч наркоманов по сравнению с примерно двумя тысячами во всем Соединенном Королевстве. Но здесь все достаточно плохо: их число удваивается каждые шестнадцать месяцев».

— Разве полиция не может что-нибудь сделать с нелегальными наркотиками?

Уоррен иронически сказал: «Полагаю, инспектор Стивенс рассказал вам обо мне все».

— Он произвел на меня совершенно неправильное впечатление, — пробормотал Хеллиер. Он беспокойно пошевелился.

Все в порядке; Я привык к таким вещам. Позиция полиции во многом совпадает с позицией общества, но бесполезно заигрывать с наркоманом, если он уже попал на крючок. Это приводит только к увеличению прибыли гангстеров, потому что беглый наркоман должен добывать наркотик там, где он может. И это увеличивает преступность, потому что он не особо разбирается в том, где взять деньги на наркотики». Уоррен изучал Хеллиера, который становился заметно спокойнее. Он решил, что это произошло как из-за академической дискуссии, так и из-за успокоительного, поэтому продолжил.

Наркоманы — больные люди, и полиция должна оставить их в покое», — сказал он. — Мы о них позаботимся. Полиция должна расправиться с источником незаконных наркотиков».

— Разве они этого не делают?

Это не так-то просто. Это международная проблема. Кроме того, есть трудности с получением информации — это незаконная операция, и люди не разговаривают». Он улыбнулся. «Наркоманы не любят полицию, поэтому полиция мало что от них получает. С другой стороны, я не люблю наркоманов — это тяжелые пациенты, к которым большинство врачей не прикасаются, — но я их понимаю, и они мне многое рассказывают. Вероятно, я знаю больше о том, что происходит, чем официальные источники в полиции».

Тогда почему бы тебе не рассказать в полицию? — потребовал Хеллиер.

Голос Уоррена внезапно стал жестким. «Если бы кто-нибудь из моих пациентов узнал, что я злоупотребляю их доверием, болтая в полиции, я бы проиграл. Доверие между пациентом и врачом 20 должно быть абсолютным, особенно в случае с наркоманом. Вы не сможете им помочь, если они не доверяют вам настолько, чтобы прийти к вам на лечение. Так что я бы потерял их из-за незаконной поставки; либо нечистый героин из доков по завышенной цене, либо асептический героин без обработки от одного из моих наиболее неэтичных коллег. В медицинской бочке есть одно или два паршивых яблока, о чем инспектор Стивенс вам сразу сообщит.

Хеллиер ссутулил большие плечи и задумчиво посмотрел на стол. 'Так каков ответ? Ты что, сам ничего не можешь сделать?

'Мне!' - удивился Уоррен. 'Что я мог сделать? Проблема поставок начинается прямо за пределами Англии, на Ближнем Востоке. Я не искатель приключений из сборников рассказов, Хеллиер; Я врач, работающий с пациентами, который просто сводит концы с концами. Я не могу просто отправиться в Иран в безумное приключение».

Хеллиер прорычал глубоко в горле: — Если бы ты был таким сумасшедшим, у тебя могло бы быть меньше пациентов. Он встал. Я сожалею о своем поведении, когда впервые пришел сюда, доктор Уоррен. Вы прояснили много вещей, которые я не понял. Вы рассказали мне о моих ошибках. Вы рассказали мне о своей этике в этом вопросе. Вы также указали на возможное решение, которое отказываетесь поддержать. А как насчет ваших ошибок, доктор Уоррен, и где сейчас ваша этика?

Он тяжело шагнул к двери. — Не трудитесь проводить меня. Врач; Я найду свой собственный путь.

Уоррен, застигнутый врасплох, был поражен, когда дверь закрылась за Хеллиером. Медленно он вернулся к стулу за столом и сел. Он закурил сигарету и несколько минут пребывал в глубокой задумчивости, а затем раздраженно покачал головой, словно спасаясь от жужжащей мухи.

Нелепый! он думал. Абсолютно смешно!

Но личинка сомнения зашевелилась, и он не мог избавиться от ее раздражения, как бы ни старался.

В тот вечер он прошел через Пикадилли и в Сохо, мимо ресторанов, стриптиз-клубов и ночных клубов, излюбленного места большинства его пациентов. Он увидел одного или двух из них, и они помахали ему рукой. Он машинально помахал рукой в ответ и пошел дальше, почти не осознавая происходящего, пока не оказался на Уордур-стрит возле офиса компании «Риджент Пикчер». Он посмотрел на здание. 'Нелепый !' - сказал он вслух.

У сэра Роберта Хеллиера тоже была плохая ночь.

Он вернулся в свою квартиру в Сент-Джеймсе и почти не сознавал, как туда попал. Его шофер заметил сжатые губы и поникшее выражение лица и предусмотрительно позвонил в квартиру из гаража, прежде чем поставить машину. Старый ублюдок в настроении, Гарри, — сказал он Хатчинсу, человеку Хеллиера. — Лучше держитесь от него подальше и ходите по яйцам.

Так получилось, что, когда Хеллиер вошел в свою квартиру в пентхаусе, Хатчинс допил виски и скрылся. Хеллиер проигнорировал как присутствие виски, так и отсутствие Хатчинса, и опустился в роскошное кресло, где глубоко задумался.

Внутри он корчился от чувства вины. Прошло гораздо больше лет, чем он мог вспомнить, с тех пор, как кто-то имел смелость держать зеркало, в котором он мог видеть себя, и этот опыт был мучительным. Он ненавидел себя и, возможно, еще больше ненавидел Уоррена за то, что он тыкал носом в свои недостатки. И все же он был в основном честен и осознавал, что его последние замечания и резкий выход из комнаты Уоррена были внезапной кристаллизацией его желания пробить этическую броню Уоррена - найти глиняные ноги и опустить Уоррена на его собственный жалкий уровень. .

А что насчет июня? Откуда она во всём этом взялась?

Он думал о своей дочери такой, какой когда-то знал ее: веселой, беззаботной, беззаботной. Не было ничего, что он не был бы готов ей дать: от лучших школ до хорошей одежды от модных дизайнеров, вечеринок, континентальных праздников и всей остальной хорошей жизни.

«Все, кроме меня», — с сожалением подумал он.

И затем, незаметно в перерывах его напряженной жизни, произошла перемена. У Джун появился ненасытный аппетит к деньгам; очевидно, не ради вещей, которые можно купить за деньги, а ради самих денег. Хеллиер был человеком, который добился всего сам, воспитывался в суровой школе и считал, что молодые должны заслужить свою независимость. То, что поначалу было спокойным обсуждением с Джун, превратилось в серию пламенных ссор, и, в конце концов, он вышел из себя, а затем наступил разрыв. То, что сказал Уоррен, было правдой; он вышвырнул свою дочь, не предприняв попытки найти первопричину перемены в ней.

Кража серебра из его дома только подтвердила его впечатление о том, что она испортилась, и его главной заботой было сохранить это дело в тайне и скрыть от прессы. Он внезапно, к своему стыду, осознал, что плохая пресса, которую он, скорее всего, получит из-за расследования, не давала ему покоя с тех пор, как он увидел инспектора Стивенса.

Как все это произошло? Как он мог потерять сначала жену, а затем дочь?

Он работал – ей-богу, как он работал! Стремление к вершинам в отрасли, где ножи используются с наибольшей эффективностью; уговоры и сделки с миллионами, поставленными на карту. Например, поездка в Америку — он одолел этих чертовски проницательных янки — но какой ценой? Язва, повышенное давление, чем хотелось его врачу, и нервные три пачки сигарет в день в наследство от этих шести месяцев.

И мертвая дочь.

Он оглядел квартиру, на легкого, как воздух, Ренуара на стене, на голубого Пикассо в конце комнаты. Символы успеха. Он внезапно возненавидел их и передвинул другое кресло, где они сидели за его спиной и откуда он мог видеть Лондон и зубцы Тюдоровского дворца Сент-Джеймс.

Почему он так усердно работал? Сначала это было для Хелен, маленькой Джун и других детей, которые должны были родиться. Но Хелен не хотела детей, и поэтому Джун была единственной. Примерно тогда работа стала привычкой или, может быть, болеутоляющим средством? Он всем сердцем окунулся в любопытный мир киностудий, где решается вопрос, что важнее: деньги или артистизм; и ни клочка своего сердца он не оставил жене.

Возможно, именно его пренебрежение заставило Хелен искать другое место – сначала тайком, а затем явно – пока ему не надоели намеки и он не вынудил его развестись.

Но откуда, во имя всего святого, во все это вмешалась Джун? К тому времени работа уже была готова, и ее нужно было сделать; решения, которые не следовало принимать — ему и никому другому — и каждое проклятое решение приводило к другому, а затем к другому, заполняя его время и его жизнь до тех пор, пока не оставалось места ни для чего, кроме работы.