Маффин, приоткрыв один глаз, наблюдал, как хозяйка возится на кухне. Он развалился у окна среди горшков ароматной зелени и, выглядывая из-за утки-конфетницы, следил за кропотливым процессом приготовления хлебного пудинга. Мэри аккуратно выкладывала в форму кусочки хлеба со сливочным маслом, пересыпая слои спелыми ягодами и изюмом.

Она взялась за готовку, пытаясь отвлечься: утром мальчишка-почтальон принес очередной выпуск «Вестника Уиллоу-Брук», где Мэри с ужасом прочла описание вчерашней кутерьмы в «Сладких грезах». Олсен был верен себе и в попытке создать сенсацию не жалел ни чужих, ни своих.

«Посетители пекарни “Сладкие грезы” минувшим днем стали свидетелями отвратительной сцены, разыгравшейся между владелицей заведения, Мэри Даннинг, и бывшим ресторатором из Саммерлейка Лестером Финли. Мужчина, который находился в состоянии алкогольного опьянения, во всеуслышание заявил, что приехал лично поблагодарить Даннинг за попытку покушения на кулинарного критика Гленна Рафферти. Даннинг всем своим видом отрицала свою причастность – похоже, разоблачение от Финли стало для нее полной неожиданностью. Однако пикантности этой ситуации добавило участие нового неожиданного свидетеля. Многоуважаемая леди Брайтли, бывшая владелица Уиллоу-колледжа, отошедшая от дел, обвинила Лестера Финли в покушении на критика. “Коричневый убийца”, – прогремело в зале пекарни, и каждый, кто в этот момент присутствовал здесь, видел, какое действие произвели слова достопочтенной леди на предполагаемого преступника.

Напомним нашим читателям, что леди Брайтли уже несколько лет находится не в себе, и относиться серьезно к ее словам полиция не может. Однако, как известно, коттедж леди Брайтли, где она проживает под присмотром сиделки Элизабет Армстронг, старой девы и несостоявшейся писательницы, находится аккурат напротив дома Рафферти. Могла ли полусумасшедшая престарелая женщина что-то видеть? Скажем – определенно могла. По свидетельству той же Бет Армстронг, когда она выскочила на улицу, привлеченная шумом, то заметила леди Брайтли, которая тоже стояла у окна и наблюдала за работой полицейских. Сколько она могла там простоять, одному богу известно. Но факт остается фактом – леди Брайтли могла видеть покушавшегося на жизнь Гленна Рафферти. Только вот как интерпретировать ее слова и стоит ли привлекать умственно-отсталого человека к расследованию? Адресуем этот вопрос констеблю.

А в следующем номере, дорогие читатели, мы с вами обсудим еще одну интересную кандидатуру на роль преступника. Джорджина Эксли, главный судья конкурса “Кондитер Уиллоу-Брук”, сменившая на этом посту Гленна Рафферти, – могла ли она попытаться убрать прославленного критика с дороги, чтобы занять это почетное место? Читайте эксклюзивно в “Вестнике Уиллоу-Брук”».

Как только Мэри закончила чтение ужасного творения Флойда Олсена, как в дверь замолотили.

– Старая дева и несостоявшаяся писательница?! – прокричала Бет с порога, не здороваясь.

Мэри молча посторонилась, пропуская разгневанную фурию в свою гостиную.

– Я его закопаю. Клянусь всеми святыми! Какой негодяй, какой чертов упырь! А как он назвал старую леди? Ее сын с утра уже обрывает телефон редакции, а этот подонок даже не думает брать трубку. Наверняка заперся у себя дома и ждет, когда все уладится. – Бет кинулась в кресло. Маффин еле успел вовремя с него спрыгнуть, чтобы не быть раздавленным яростной толстушкой.

– А ты почему такая спокойная? Он же и тебя обвинил бог знает в чем!

Мэри протянула подруге чашку свежезаваренного чая.

– Я от него ничего другого и не ожидала. Весь город знает, какой он балабол. Олсен и про других жителей писал гадости. Забудется.

– Не знаю, откуда в тебе столько ангельского терпения. Я на твоем месте больше не продала бы этому репортеришке ни одной тарталетки. Каков нахал! Бедная леди Брайтли! – Они обе смущенно прыснули, вспомнив, как проехался Олсен по подопечной Бет.

– На этот раз, я думаю, ему не поздоровится. Один из друзей сыночка Брайтли адвокат. Джонатан уже едет к нему. Если будет иск, тебе стоит присоединиться. Тебе и, похоже, всему городу.

Они обе снова рассмеялись.

Но, когда Бет, поворчав, ушла, Мэри погрустнела. Статья расстроила ее и заставила задуматься о том, как весь этот скандал скажется на конкурсе. А вдруг ее, как подозреваемую, просто не допустят к участию?

Чтобы успокоиться и взять себя в руки, она затеяла возню с пудингом. Запахи ягод, свежих сливок и мускатного ореха дарили ощущение уюта и умиротворения. За окном пошел шумный летний дождь, и Маффин уселся мордой к окну, чтобы наблюдать, как капли бьют по головкам садовых роз, отчего они будто танцуют и кланяются невидимому зрителю.

Весь день неприятное чувство преследовало Мэри. Что-то подсказывало ей, что она знает разгадку, но интерпретировать сигналы, которые ей посылала интуиция, не могла. А может, она и правда напала на Рафферти? Вдруг у нее потеря памяти? Нет, она точно помнила, как мучительно пыталась перед сном той роковой ночью осилить хотя бы пару страниц злополучного тома рассказов колониальных писателей. Они, похоже, не ставили своей целью понравиться читателям и быстро утомили Мэри, которая, не желая капитулировать перед интеллектуальными выскочками, еще полчаса просидела над книгой, прежде чем ее закрыть. Потом она выключила прикроватную лампу и легла спать с ощущением, что пробежала марафон. И если она не ходит во сне и не страдает избирательной амнезией, ночь она провела в своей постели.

Чувство тревоги нарастало и к вечеру совершенно вывело Мэри из себя.

– Ну и что же мне делать? – жалобно спросила она у Маффина, который ходил по комнате с озабоченным видом. Он только что поел и теперь ему предстояло выбрать удобное место, где можно было в тишине и спокойствии переварить свой обед. Услышав Мэри, он как будто передумал. Сделав еще один круг по комнате, вышел в холл и уселся перед входной дверью, громко мяукнув.

– Что тебе? – встревожилась Мэри, поскольку Маффин никогда не мяукал просто так. Ее кот был преисполнен собственного достоинства до краев, и если издавал какие-то звуки, они обычно обозначали что-то конкретное.

Маффин повторно мяукнул и, встав на задние лапы, передними уперся в дверь.

– Гулять хочешь? – догадалась Мэри. Маффин не был большим любителем прогулок, но изредка выбирался на улицу в сопровождении хозяйки. Мэри даже купила ему специальную шлейку. Наверное, временами ему хотелось вспомнить свою былую бродячую жизнь, которую он вел, будучи котенком.

Сегодня после дождя не очень-то хотелось выходить из дома, но, если Маффин просился гулять, он мяукал до тех пор, пока не получал желаемое. Противиться ему было бесполезно.

– Похоже, я и правда слишком балую тебя, – пробормотала Мэри, припомнив претензии бывшего мужа.

Она оделась, накинула на плечи дождевик, сунула в карман фонарик и прицепила коту шлейку.

– Вернемся, придется тебя отмывать, – посетовала Мэри. – И раз уж ты вытащил меня на улицу, пройдемся-ка с тобой до дома мистера Рафферти. Ты же не против, негодник?

Маффин, казалось, был совершенно не против. Во всяком случае, он больше не издал ни звука.

Мэри вышла на улицу с котом по дмышкой и зашагала в сторону Далтон-стрит. Редкие прохожие, попадавшиеся ей в столь поздний час, приветствовали ее и так и норовили погладить питомца. Тот сидел на руках у хозяйки с видом оскорбленной невинности. В конце концов, он не какая-то уличная псина, которую можно гладить кому вздумается!

Далтон-стрит находилась в трех улицах восточнее ее дома. Дома здесь были богатые, большие, а сама улица широкой и отлично освещенной. Дойдя до нее, Мэри поняла, что, найдись в тот неурочный час хоть один свидетель, он точно рассмотрел бы нападавшего в свете ярких фонарей. Когда-то Бет, только начав работать с леди Брайтли, жаловалась, что, когда она ночует с подопечной в одной комнате, яркое уличное освещение не дает ей спать, и потому выпросила у Джонатана Брайтли разрешение спать в комнате, выходившей окнами в сад.

Дом Рафферти находился в начале улицы у развилки, где Далтон-стрит убегала в одну сторону, а соседняя с ней Мейн-стрит – в другую. Коттедж, доставшийся злополучному критику от отца, был, пожалуй, самым красивым на улице. Даже особняк леди Брайтли, стоявший напротив и превосходивший его размером и величественностью, смотрелся бедным родственником по сравнению с обиталищем Рафферти. Каменный, двухэтажный, с черепичной крышей и большими окнами, дом критика был олицетворением респектабельной глубинки. Стены фасада были увиты плющом, а вокруг коттеджа вилась аккуратной лентой кованая изгородь. Над входной дверью горел багряный фонарик, озаряя все вокруг мертвенно-красным светом. Когда Рафферти только повесил его над своей дверью, в городе посмеивались тихонько над этим эпатажным и почти провокационным дизайнерским решением. Шуточки на тему «квартала красных фонарей» кочевали из гостиной в гостиную, пока сами собой внезапно не утихли. Дело в том, что дому Рафферти удивительно шел этот смелый фонарик, который странным образом придавал ему уюта и какого-то волшебного настроения в темных и сырых сумерках Уиллоу-Брук. Вскоре после того, как фонарь перестал быть предметом соседских пересудов, дом Рафферти появился в одном из крупных архитектурных журналов.

Оказалось, один из редакторов издания проездом оказался в Уиллоу-Брук и, очарованный местными видами, остался на выходные. Прогуливаясь как-то вечером по улицам городка, он пришел в совершенный восторг при виде озаренного красным сиянием дома критика, и спустя месяц коттедж Рафферти украсил пятую полосу журнала. Мэри до сих пор помнила, как Пол, в то время еще бывший ее мужем, целых три дня злился и на чем свет стоит чихвостил редактора, который, по его словам, опубликовал на страницах элитного издания полнейшую безвкусицу. На самом деле Мэри понимала, что Пол просто завидовал, но ему бы никогда не хватило духу признаться в этом. Ведь ему, профессиональному архитектору, не удалось осуществить то, что удалось непрофессионалу Рафферти. «Этому сукину сыну просто везде и во всем везет!» – кричал Пол, небрежно размахивая журналом.

В статье дом Рафферти назывался ни много ни мало символом старой доброй Англии, нерушимым, вечным и чуждым разрушительным веяниям моды. Зубочистка после этой публикации долго ходила, задрав нос, уверяя всех, что именно она купила красный фонарик на старом индийском рынке во время отпуска.

Подойдя ближе, Мэри заметила свет в одном из окон на втором этаже. Выходит, Агнес дома. Почему-то ей казалось, что жена Рафферти воспользуется отсутствием мужа и проведет это время в доме Пола. Тонкий как нож силуэт Зубочистки вдруг заметался у самого окна. Костлявая рука распахнула одно из окон, несмотря на сеющийся дождь. Край легкой занавески тут же легким ветром выдуло наружу.

– Я не знаю, что делать! – расслышала Мэри. Агнес отошла от окна, и ее голос стал неразборчивым. Мэри помедлила на дороге, а потом спустила Маффина на землю и ослабила натяжение шлейки. Если ее застукают, можно будет сослаться на то, что кот убежал на территорию Рафферти и ей пришлось зайти в калитку, чтобы его поймать.

Сердце Мэри колотилось как бешеное. От волнения на лбу выступил пот. «Возьми себя в руки!» – велела она себе и, собрав всю волю в кулак, шагнула к коттеджу семейства Рафферти.

Мокрая от дождя дорожка блестела малиновыми оттенками в свете фонаря. Маффин брезгливо переступал, следуя за хозяйкой, которая, едва не поскользнувшись на влажном каменистом покрытии, сошла на газон и прокралась мимо стоящей под чубушником скамейки к окнам. Здесь разговор между Агнес и ее неизвестным собеседником стал чуть слышнее.

– Вы не понимаете, – взволнованно говорила жена Рафферти, – меня это вообще не интересует… – Она сделала паузу, и Мэри услышала, как Агнес сделала глоток. – Я не хочу говорить о деньгах, но вынуждена это делать. Просто хочу знать, сколько я получу в случае, если решусь на этот шаг.

Миссис Рафферти долго слушала ответ собеседника, периодически глотая какой-то напиток (судя по неровному голосу, алкогольный). Мэри в это время, стоя под окном вместе с Маффином, пыталась понять, о чем может идти речь. На какой шаг хотела решиться жена критика? Может, ей не удалось покушение и она задумала закончить начатое? В этом случае она пыталась выяснить, какое состояние ей достанется в наследство. Было похоже, что Агнес все-таки замешана в нападении. Пока эта версия представлялась Мэри самой реалистичной. Связь с Полом, якобы отсутствие ее в доме в ночь покушения и, совершенно очевидно, мотив. Из-за Пола или нет, но Зубочистка явно пыталась избавиться от мужа.

– Сколько денег? – Агнес наконец прервала молчание. – Просто скажите, я это переживу… господи, ну не тяните же, Форрестер.

Мэри затаила дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

– Нисколько? Что значит – нисколько? – вскричала миссис Рафферти, чей голос вдруг стал глухим и напряженным. – Погодите, Форрестер, меня тошнит.

Мэри невольно сморщила нос, услышав звуки рвоты и отплевывания Агнес. До чего же все-таки нервная особа!

Она приготовилась слушать дальше, но в этот момент Маффин вспрыгнул на деревянную скамейку, задев при этом стоящий рядом декоративный керамический вазон в виде древнегреческой амфоры. Вазон с грохотом раскололся, осколки утонули в высыпавшейся земле. Куст лаванды драматично разметался по камням. Мэри похолодела и вжалась в стену.

– Погодите, мистер Форрестер, – послышался взволнованный голос Агнес, – у меня что-то происходит во дворе.

Мэри едва успела отскочить за угол и прижаться к входной двери.

– Маффин! – прошипела она одними губами. Кот, испуганный содеянным, шмыгнул в кусты и притаился среди мокрых листьев.

– Похоже, кто-то у меня во дворе… Нет, я не вижу никого. Может, вазу опрокинуло ветром. Полицию? Пожалуй…

Мэри внутренне простонала. Надо выбираться отсюда. Если констебль Эббот застукает ее у дома Рафферти, то точно решит, что она причастна к нападению на критика. Надо выманить Маффина из-под куста и уносить ноги, но Мэри не спешила выйти из-под козырька над входной дверью, опасаясь, что Агнес смотрит из окна и увидит ее перед домом. Позвать кота она не могла по той же причине. Тот сидел в кустах, напряженно выглядывая меж листьев. В сумраке влажно блестели два янтарных глаза.

В следующую секунду у злополучной взломщицы упало сердце. Она услышала, как Агнес дрожащим от волнения голосом говорит в трубку:

– Констебль Эббот? Это Агнес Рафферти. Мне кажется, у меня кто-то ходит около дома, вы не могли бы подъехать? Я боюсь выйти из дома.

Этого только не хватало.

– Маффин, – одними губами прошипела Мэри. Кот не двинулся с места.

– Мне никого не видно, но кто-то разбил вазон с лавандой у скамейки. Грохот был страшный… Хорошо, спасибо, я жду… спасибо…

Ну вот, сейчас сюда приедет Эббот и, застав ее у дома Рафферти, окончательно убедится в своих подозрениях. Хлопнула створка окна в спальне. Мэри осторожно выглянула из-за угла. Это шанс! Агнес погасила свет в спальне – наверное, она хотела спуститься на первый этаж и либо подождать констебля внизу, либо набраться смелости и выйти на улицу.

Мэри в два прыжка оказалась у скамейки и попыталась выманить Маффина из-под куста.

– Иди сюда! Ко мне, Маффин! Иди сюда, паршивец!

Но кот, похоже, был слишком напуган разбившимся цветочным горшком, и вылезать на свет божий не спешил.

Мэри попыталась обойти куст, чтобы попробовать вытолкнуть Маффина с обратной стороны, но в суете и темноте натолкнулась все на ту же скамейку и, взвыв от боли, рухнула вместе с ней на газон.

– Черт! Святые угодники!

На миг перед глазами Мэри заплясали звезды. Она лежала на траве, раскинув руки и пытаясь прийти в себя. Голова кружилась. Мэри тяжело села на газоне, чувствуя себя куклой, которую непослушный малыш скинул на пол. Деревянная скамейка валялась рядом вверх ножками. Один из тяжелых подлокотников от падения отвалился и отлетел к каменной дорожке. Надо срочно поставить скамейку на место и убираться. Придется вернуться за Маффином позже. А может, он сам выбежит из укрытия, увидев, что она уходит? Мэри на четвереньках подползла к подлокотнику, схватила его и осмотрела на предмет повреждений.

«Что это?» – подумала Мэри.

В неверном красном свете она увидела, что подлокотник с обратной стороны чем-то испачкан. Решив, что это земля из-под цветов, Мэри постучала деревяшкой о камень, чтобы стряхнуть ее. Но следы остались на месте. Приглядевшись, она поняла, что это пятна, причем давно застывшие. Краска? Мэри поднялась и, покряхтев, с трудом подняла раскорячившуюся посреди двора скамейку. Опасность придала ей сил. Отряхнув коленки и оправившись, Мэри оглянулась на окна дома. Агнес не было видно, но она могла появиться в любой момент. Мэри приладила обратно отлетевший подлокотник – винты на удивление легко легли в пазы, и попыталась найти глазами кота.

– Кис-кис-кис!

Маффин наконец высунул нос из кустов и осторожно вылез наружу. Мэри подхватила его на руки и, оглядываясь, побежала по дорожке к улице. Но, почти достигнув цели, остановилась. Что-то не давало ей покоя. Пятна. Надо вернуться и осмотреть их. Мэри нахмурилась. В любой момент ее обнаружат на территории дома Рафферти, и констебль наверняка сочтет это как минимум незаконным вторжением на частную собственность – или как там это называется? Мэри взялась за кованую дверцу ограды. Маффин на руках завозился и попытался спрыгнуть.

– Сиди спокойно, негодник.

Мэри снова оглянулась. Черт! Она же не сможет спать, если не убедится. Ну вот откуда в ней это упрямство?

Решившись, Мэри поставила кота на дорожку и рванула обратно, на ходу вытаскивая из кармана дождевика фонарик. В спальне Агнес снова зажегся свет. Не обращая на это внимания, Мэри вынула злосчастный подлокотник, перевернула и подсветила интересующие ее пятна. Три пятна, одно из них слегка смазанное, были отчетливо буро-красного цвета. Мэри не сомневалась, что нашла орудие покушения.

Получается, нападавший ударил Рафферти этим подлокотником, выломанным из скамейки, а потом как ни в чем не бывало приделал его обратно.

И экспертам в голову не пришло его осмотреть. Скамейку, наверное, осмотрели, а разбирать мебель на части, естественно, не стали. Даже в голову не пришло.

«Хитро! – подумала Мэри. – Очень хитро, господин преступник!» Она поймала себя на мысли, что почти восхищена злоумышленником. Как там говорил Эммет? Может, случайно? Все это совсем не походило на случайность. Скорее на спланированное преступление, которое преступник по какой-то причине не довел до конца.

Только что со всем этим теперь делать? Куда деть этот чертов подлокотник? Мэри уставилась на деревяшку в своей руке, а потом медленно вложила ее обратно в паз.

– А ну, стойте, где стоите! – раздалось вдруг как гром среди ясного неба. Голос констебля Эббота сложно было не узнать. Мэри так увлеклась осмотром внезапно обнаруженной улики, что почти забыла о нем.

Констебль Эббот считал себя терпеливым человеком – это раз. Компетентным – это два. И любящим свою профессию – это три. Но в этот вечер он почти потерял веру во все свои положительные качества.

Мэттью Эббот как раз сел ужинать после утомительно долгого дня, проведенного в крайне нервозной обстановке. Покушение на Рафферти вызвало определенный резонанс, и начальство требовало от Эббота результатов, а Эбботу пока нечем было похвастаться. Большую часть дня он сидел в прострации, не зная, за что хвататься. Эксперты ничего существенного не нашли на месте преступления. Его подозрения относительно Мэри Даннинг до сих пор ничем не были подкреплены, да и, признаться честно, он и сам уже сильно сомневался в том, что владелица пекарни напала на критика. Головной боли добавляли Бет Армстронг, ежедневно звонившая Эбботу и высказывающая свои аргументы в пользу невиновности подруги, и Флойд Олсен, который донимал констебля журналистскими расследованиями. Олсен печатал в своей газетенке возмутительные, ничем не подкрепленные версии и требовал, чтобы Эббот их отрабатывал. Диккер даже один раз хотел его вытолкать из участка, но Эббот не дал.

– Хочешь, чтобы этот репортеришка и про нас в своем треклятом «Вестнике» написал? – прошипел он, пока Олсен отвлекся на телефонный звонок. – Сиди и улыбайся этому идиоту!

Олсен между тем совсем сошел с ума и заявил, что старая сумасшедшая леди Брайтли могла быть свидетельницей преступления.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Эббот, когда Олсен выдал ему свою теорию и потребовал, чтобы «старую каргу немедленно допросили по всей строгости». – Притащить сюда леди Брайтли в этой ее коляске? Она же ничего, кроме «страшно», рассказать не сможет. Да и не видела она ничего, старухи спят как медведи зимой.

Но Олсен не успокаивался.

– Есть еще версия о Джорджине Эксли.

– Кто еще такая эта Джорджина Эксли? – вскричал констебль, теряя остатки самообладания. Олсен загадочно улыбнулся. Он был на вершине блаженства.

Этим вечером Эббот пришел домой крайне раздраженным. Филиппа, жена, приготовила на ужин его любимый ростбиф с маринованными овощами и всячески пыталась скрасить ему настроение. Она была очень умной женщиной, которая понимала, что мужу не по силам раскрытие серьезных преступлений и что он оказался в очень сложной для себя ситуации. После нападения на Рафферти каждый день ее драгоценный Мэттью возвращался домой в мрачном настроении, и чем больше времени проходило, тем более мрачным оно было. Пиппа Эббот уже не знала, чем его отвлечь и как помочь. Хуже всего было, когда Эббот начинал размышлять над расследованием вслух. Его суждения были столь беспочвенны и поверхностны, что Пиппа готова была провалиться сквозь землю, но с милой улыбкой слушала мужа, которого очень любила.

– Мэри Даннинг очень подозрительна! И еще эта ее сумасбродная подружка Бет Армстронг! Они вполне могли провернуть это дело вдвоем. Кто знает? Да и Пигги Честер я бы не сбрасывал со счетов. Она писала кулинарные обзоры в Уиллоу-Брук задолго до него, а теперь до нее никому нет дела. Олсен подсказал. Он болван, но иногда в его словах есть здравое зерно.

Пиппа, тайком закатив глаза, слушала мужа вполуха, отвернувшись, чтобы нарезать хлеб. Она знала, что Пигги Честер давно уехала из Уиллоу-Брук, вышла замуж за банкира и в принципе не думала о работе и уж тем более о написании кулинарных рецензий, поскольку занималась воспитанием чрезвычайно беспокойных тройняшек.

Пиппа была, как мы уже сказали, очень умной и любящей женой. Она понимала, когда надо молчать.

Когда Мэттью уже почти доел свой ростбиф и почти успокоился после волнительного дня, позвонила Агнес Рафферти. Пиппа смотрела, как вытягивается недовольное лицо мужа, и внутренне пожелала жене критика объесться пудингом до икоты. Мэттью в последнее время приходилось сложно, и Пиппа мечтала, что скоро все разъяснится естественным путем – Мэтт ничего бы в жизни не распутал. Много лет Пиппа жила совершенно спокойно, заполучив в мужья человека, которого любила с пятнадцати лет. Да, он звезд с неба не хватал, но здесь, в Уиллоу-Брук, самом спокойном городе на земле, он был вполне на своем месте.

И вот теперь спокойный мир Пиппы Эббот перевернулся, а все знакомые и друзья, казалось, только старались усугубить ситуацию.

– Хорошо, я приеду. Отойдите от окна и закройте его, – сказал Мэттью и помрачнел. Пиппа молча предложила мужу чай.

– Не надо, – поморщился он, – лучше побыстрее с этим покончить.

Пиппа не стала возражать. Она всегда была молчалива. Это была, повторим в сотый раз, очень умная женщина. Эббот же, наскоро накидывая форменную куртку, почувствовал, что уже не может считать себя ни терпеливым, ни компетентным, ни любящим свою профессию.

* * *

– Стойте и поднимите руки так, чтобы я их видел! – Эббот постарался, чтобы его голос прозвучал как можно громче и властнее. Когда еще, в конце концов, ему доведется произнести эту насквозь киношную фразу? Было бы, конечно, куда эпичнее, если бы Мэри Даннинг подняла руки и в каплях льющегося с неба дождя при свете фонарей выхватила бы пистолет. Но у Мэри в руках была только комичная кошачья шлейка, которую Эббот вначале принял за удавку и, надо признать, на секунду испугался. Но потом увидел Маффина, тершегося о ноги хозяйки, и догадался о назначении загадочного предмета.

Мэри нисколько не испугалась грозного констебля, только испытала чувство досады. Но, с другой стороны, о ее находке нужно было сообщить полиции. Это просто так не обсудишь с Бет и Эмметом, слишком уж важна была улика.

– Что вы здесь делаете? – спросил констебль, входя на территорию Рафферти. Мэри на долю секунды задумалась, что ей сказать. Правду? Что пришла, потому что надеялась найти то, что не заметили другие? Нет, дразнить и уж тем более злить глупышку Эббота в ее планы не входило.

– У меня кот сюда забежал, – сказала Мэри, постаравшись, чтобы это высказывание прозвучало как можно более невинно.

– Как это так? Откуда он убежал? – недоуменно спросил констебль.

– Из… рук.

– Вы гуляете с котом?

– Это преступление? Так многие делают. Маффин любит гулять.

– Ах, Маффин любит гулять. – Эббот растянул губы в притворной улыбочке. – Выходит, тот самый Маффин, который является единственным свидетелем того, что вы в ночь нападения на мистера Рафферти спокойно почивали дома в своей кровати.

– Именно, – подтвердила Мэри. Маффин, словно поняв, что речь идет о нем, выступил вперед и важно махнул своим пушистым хвостом, в котором застряли мелкие листья и веточки.

– И надо же было так случиться – во время этой романтичной прогулки под дождем Маффин решил убежать именно во двор Рафферти?

– Клянусь, это чистая случайность. – Мэри была рада, что в сгустившихся августовских сумерках не видно, как она отчаянно покраснела.

– Агнес Рафферти позвонила мне и сказала, что во дворе кто-то разбил керамический горшок.

– Это мой кот, констебль. Он случайно разбил вазу. Я прошу прощения и все компенсирую Агнес. Но послушайте, благодаря этому я кое-что нашла. – Мэри взяла Эббота за рукав и потащила к скамейке.

– Что? Как вы смеете! Отпустите!

– Да посмотрите же! – Мэри выдернула подлокотник из скамейки.

Эббот отпрянул и схватился за кобуру:

– Немедленно положите этот предмет на землю и отойдите на два шага назад.

– Что?

– Или я вынужден буду стрелять!

– ЧТО?

Мэри отбросила выломанный подлокотник на дорожку, едва не угодив им в Маффина, который, зашипев, отпрыгнул.

– Ну, в смысле… – Эббот запаниковал: у него не было оснований стрелять в Мэри, тем более, что он сказал это больше для эффекта, у мужчины с собой был только электрошоковый пистолет.

– В смысле… – промычал он еще раз, проклиная себя за эту нелепую ситуацию.

– Послушайте, констебль. Дайте мне показать вам. Просто поднимите эту чертову палку с земли и осмотрите!

Эббот вытянул вперед руку, словно пытаясь помешать Мэри подойти к нему.

– Отойдите назад.

– Поднимите подлокотник с земли!

– Не командуйте! Вы забываетесь, Мэри Даннинг!

– Да просто поднимите чертов подлокотник! – Мэри перешла на крик, поняв, что Эббот в растерянности. Маффин, услышав ее окрик, шмыгнул в кусты.

Эббот подозрительно посмотрел на белеющую на камнях деревяшку.

– Возьмите ее, там есть следы, – повторила Мэри, уже тише.

Эббот подошел к подлокотнику и поднял его с земли.

– Ну и что?

– Переверните. – Мэри достала из кармана фонарик и, подбежав к констеблю, подсветила ему нужный фрагмент деревяшки.

– Ну и что я должен, по-вашему, здесь увидеть?

– Вот это!

Дрожащий свет фонарика выхватил бурые пятна на белой деревянной поверхности.

– Что это?

– А вы как думаете?

Эббот был туповат, но не окончательно туп.

– Хотите убедить меня, что это кровь?

– А что еще это может быть, констебль?

Эббот забрал у Мэри фонарик и сам осветил отломавшуюся деталь скамейки.

– То есть, по-вашему, это кровь Рафферти?

– Констебль, – терпеливо произнесла Мэри, – по-моему, вы держите в руках то, что должно было стать орудием убийства, а стало орудием неудачного покушения. Только подумайте. Преступник бьет Рафферти по голове и просто пристраивает эту деталь на место. Никто никогда не найдет!

– И зачем вы мне рассказываете это?

– Я просто хочу, чтобы преступление было раскрыто!

Эббот опять повертел в руках тяжелую деревянную деталь.

– В моих глазах это больше походит на признание в нападении, – заявил он наконец.

Надо сказать, Мэттью Эббот не был уверен в том, что говорит. Более того, он со-вер-шен-но не был уверен в том что говорит. Но у него была одна черта характера, которая мешала доброму и по большому счету не совсем пропащему констеблю развиваться и двигаться по карьерной лестнице. Это упрямство, граничащее с идиотизмом. Даже когда он был внутренне убежден в том, что лучше стоит отступить, что-то мешало ему признаться в этом самому себе. И он продолжал настаивать на своем даже там, где ему был гарантирован проигрыш.

Стоя напротив Мэри Даннинг с белой деревянной деталью от садовой скамейки, Мэттью Эббот был убежден, что продолжать с ней перепалку не стоит, но остановиться уже не мог.

– Во-первых, я не уверен, что это кровь…

– Вы же можете заказать экспертизу, – перебила Мэри.

Эббот поднял ладонь, жестом велев ей замолчать:

– Во-вторых, если это кровь, то вы первая и попадаете под подозрение.

– Я? Это почему? – воскликнула Мэри, подняв бровь так высоко, что стала похожа на персонажа мультика.

Эббот и сам не знал почему. Он хотел, чтобы Мэри Даннинг призналась в покушении на критика, и ему ничего не пришлось бы расследовать и доказывать. Дни, прошедшие с момента нападения на Рафферти, убедили его в том, что жизнь, до того как к нему попало в руки настоящее преступление, была спокойна, прекрасна и наполнена радостью. А теперь, будучи вовлеченным в расследование, он не знал ни покоя, ни отдыха. И главное, он понятия не имел, что делать с этим дурацким расследованием. Было бы куда лучше, если бы он и дальше продолжал гонять мальчишек с проезжей части и снимать котят с деревьев.

– Потому что, – огрызнулся он, – кроме нападавшего никому и голову бы не пришло воспользоваться таким орудием. Как вы о нем узнали, если сами не использовали?

– Совершенно случайно! – возмутилась Мэри. – Кот прыгнул на скамейку, задел горшок, убежал, я полезла доставать Маффина из кустов, задела скамейку, все перевернулось, и подлокотник отлетел. Я подняла его и увидела пятна крови.

– Откуда вы знаете, что это кровь? – подозрительно спросил Эббот.

– А что это может быть, по-вашему? – Мэри всплеснула руками.

– Да что угодно – краска, лак.

Нет, похоже, этот увалень был непоправимо туп.

– Отдайте на экспертизу. Там же могут оказаться отпечатки пальцев нападавшего.

Эббот нахмурился.

– Допустим. Но вы могли их попросту стереть.

– Тогда зачем бы я вообще стала бы вам говорить об этом чертовом подлокотнике?! – Мэри почти перешла на крик.

– Не знаю зачем! – запаниковал констебль. Он почувствовал, что проигрывает Мэри эту словесную перепалку, и у него кончились аргументы. А самое страшное, он понимал, что эта кухарка кругом права.

– Можете делать с этим подлокотником что хотите, но моих отпечатков вы на нем не найдете! – заявила Мэри. – Но я надеюсь, вам хватит ума все-таки забрать улику и исследовать ее!

«Черт бы побрал эти детективные сериалы, – подумал Эббот. – Сейчас каждая собака рассуждает о тонкостях моей профессии так, словно сама себя на этом деле съела».

Нацепив на лицо маску оскорбленного достоинства (к которой он всегда прибегал как к последнему аргументу в споре с женой), констебль двумя пальцами вытянул из кармана пакет для улик и попытался запихнуть в него подлокотник. Тот, разумеется, никуда не поместился. Тогда Эббот обернул деревяшку пакетом, чтобы не касаться ее поверхности, и собрался уже удалиться, не попрощавшись, как вдруг из дома выбежала Агнес. Полы домашнего халата развевались вокруг ее тощих как спички ног, словно паруса. Маффин опять зашипел и уполз в сторону спасительных кустов, а в голове Мэри пронеслась галопом мысль о том, как трудно будет запихнуть грязного кота сегодня в ванную.

– Стойте, констебль! – кричала Агнес и размахивала руками так, словно отбивалась от роя пчел.

– Все в порядке, миссис Рафферти, – произнес Эббот, – я уже все выяснил. К вам на территорию проникла Мэри Даннинг, она искала своего кота. Это, кстати, он, с ее слов, снес вашу вазу с лавандой, но нарушительница уже заверила меня, что все вам оплатит.

Но Агнес не обратила на его слова внимания. Что удивительно, присутствие Мэри и ее кота во дворе хозяйку тоже, казалось, не волновало. Она добежала до констебля и зарылась носом в его мундир, сотрясаемая истеричными всхлипываниями.

– Гленн пришел в себя! Мне только что звонили из больницы!

* * *

Гленн Рафферти приоткрыл один глаз и ничего не увидел. Вернее, он увидел белый потолок и не сразу сообразил, что это потолок. Критик долго всматривался в выбеленную пустоту, пытаясь сообразить, мертв он или жив. Если жив, тогда почему вокруг все сплошь белое? Если мертв, то как он может соображать и размышлять? Неуклюжие раздумья Рафферти прервала девушка, которая появилась над его головой. Она была очень молодая и очень красивая. Рафферти попытался подсобраться и не ударить в грязь лицом, но не сразу понял как. Во-первых, он сидит, лежит или стоит? Вряд ли стоит. Возможно, сидит. Но, скорее всего, все-таки лежит. Во всяком случае, одно бедняга мог сказать совершенно точно – его до самого подбородка укрывало тонкое одеяло и он при этом зверски мерз. Так. С положением в пространстве определились. Несчастный почувствовал, как начинает болеть голова из-за всех этих умственных потуг. Теперь надо понять, кто с ним разговаривает и что он вообще тут делает. И самое главное, «тут» – это где?

Девушка улыбнулась и пропела:

– Ну и кто это у нас тут такой? И как это мы себя чувствуем?

Рафферти видел собеседницу немного размыто, но все же разглядел белый форменный халат, на котором кокетливо были расстегнуты две верхние пуговицы. Он уставился на эти пуговицы, сам того не желая. Похоже, мозг в панике пытался хоть на чем-то сосредоточиться. Все, что происходило, напоминало пробуждение после глубокого и тяжелого затяжного сна. Может, он действительно просто долго спал?

Девушка между тем на секунду пропала из поля зрения Рафферти, а вернувшись, посветила ему в глаза маленьким фонариком, поводя из одной стороны в другую.

«Медсестра, – наконец сообразил Рафферти. – Я в больнице! Что же произошло?»

Между тем сестра наклонилась ближе, чтобы поправить подголовник больничной кровати, и длинный нос Рафферти оказался буквально в вырезе ее халата. Критик покраснел и буквально в ту же секунду почувствовал, что головная боль, появившаяся раньше из-за упорных размышлений, не только никуда не пропала, но усилилась и концентрируется в области затылка.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра. – Можете говорить?

Рафферти открыл рот, но оттуда вырвались нечленораздельные звуки. Господь всемогущий, он что, разучился говорить?

– Попробуйте еще раз, – улыбнулась девушка, – у вас получится. Ну? Давайте. Хорошо или плохо?

Рафферти напряг все силы и невнятно прожевал:

– Гоооа олит.

– Голова болит? – переспросила медсестра.

Рафферти кивнул.

– Это объяснимо, – непонятно сказала девушка, – сейчас придете в себя окончательно и сможете нормально говорить. Вы в больнице Сент-Джеймс, все хорошо, только не волнуйтесь.

«Приду в себя? – пронеслось в голове несчастного. – После чего?»

Ох, как раскалывается затылок! И почему так страшно хочется пить?

– Сейчас позову вам врача, – успокоила его девушка и снова исчезла.

Рафферти, который стараниями медсестры принял уже более вертикальное положение, огляделся. Вид за окном был ему незнаком. Интересно, что это за крыши виднеются среди приглушенной зелени деревьев? С улицы долетал рев моторов проезжающих машин и смех играющих детей. В палате, кроме него, никого не было. Рафферти повернул голову, пытаясь рассмотреть помещение, и едва не взвыл – боль острой иглой прошила его затылок как автоматной очередью.

– Черт!

В эту секунду дверь распахнулась, и вошел врач. За ним на цыпочках семенила уже знакомая больному медсестра. Врач был средних лет, с узкой бородкой клинышком и уставшим взглядом. Рафферти почувствовал странный укол вины: вдруг это из-за него врач не спит ночами и выглядит таким утомленным?

На самом деле доктор Гриффин накануне отлично погулял на мальчишнике своего лучшего друга и теперь мечтал оказаться на месте своего пациента – в больничной одежде, чистой палате и с возможностью спать три четверти суток. Тем не менее, будучи профессионалом своего дела, он не подал виду, что от недосыпа еле стоит на ногах, и деловито осведомился у Рафферти:

– Как вы себя чувствуете?

– Орошо, но олова бо… лит, – выговорил больной и сам себе улыбнулся – на этот раз фразы у него получились гораздо четче. Доктор кивнул, удовлетворенный ответом, и принялся за осмотр.

– Что ж, неплохо-неплохо, – бормотал он, прикладывая стетоскоп к впалой бледной груди критика.

Что именно было «неплохо», по мнению доктора, Рафферти не понял. Он только обрадовался услышав это слово.

– Ну, голова наша пройдет. Как скоро – не скажу. Травму вы получили серьезную, – наконец резюмировал доктор. – В остальном не вижу причин для беспокойства. Мы, конечно, понаблюдаем за вашим состоянием, чтобы убедиться в отсутствии неприятных последствий. Сделаем томограмму…

«Травма! – подумал в растерянности Рафферти, – выходит, у меня была травма!»

Похоже, тревога отразилась на его лице, потому что доктор отложил стетоскоп и спросил:

– Вы помните, как вы получили травму?

Больной медленно помотал головой.

– Не помните, как на вас напали? Не помните, кто на вас напал?

– Нет, – выдавил Рафферти, ощущая, как внутренности слипаются в один комок и подкатывают куда-то к горлу. На него напали… Какой ужас…

Доктор переглянулся с медсестрой, которая натянуто улыбнулась и поправила Рафферти подушку, стараясь на него не смотреть. В глазах медицинского светила мелькнуло волнение. Он присел на стул у кровати больного и придвинулся поближе.

– А как вас зовут, вы помните?

Рафферти возмутился:

– Конечно, помню!

Это ему удалось произнести довольно отчетливо.

– Назовите себя, – попросил доктор.

Рафферти открыл рот. И закрыл его обратно. Что за чушь… Он же точно знает, как его зовут…

Больной беспомощно заморгал глазами и вдруг почувствовал, что сейчас расплачется.

– Вы помните, как вас зовут? – повторил доктор. – Вы вообще что-нибудь помните?

Рафферти закрыл глаза, и по щекам его полились горькие слезы. Он помотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Его память была пуста и бела, как больничный потолок, который Рафферти вначале принял за «тот свет». Он ничего, совершенно ничего не помнил…