– И расплакалась? На плече у Эббота? – Бет выпучила глаза и стала похожа на лягушку. Они с Мэри сидели на кухне пекарни и пили чай, пока Кейт и Эми украшали стены и столики лиловыми бантиками и свежими веточками ежевики. Конкурс «Кондитер Уиллоу-Брук» начинался сегодня в полдень в центральном парке города. В духовке пекарни «сидели» фирменные ежевичные тарталетки «Сладких грез», и сладкий, дразнящий запах расплывался по помещению и выходил в раскрытые окна, привлекая внимание прохожих. Пекарня была закрыта, но объявление на стеклянной, до блеска намытой двери гласило, что все желающие в двенадцать часов приглашаются в парк, чтобы отведать фирменный десерт Мэри и поддержать ее на конкурсе.

– Расплакалась, – подтвердила Мэри.

– Разве это не подозрительно? – возмутилась Бет. – Мадам сообщают, что муж живехонек и очнулся, а она – рыдать! Значит, это для нее никак не хорошая новость. Что скажешь?

– Думаю, она просто разволновалась.

– А я думаю, – Бет откинулась на спинку стула так сильно, что чуть не кувыркнулась назад, – она надеялась на смерть муженька, а муженек возьми и не помри.

– Бет!

– На месте констебля я бы арестовала ее там же и допрашивала бы, пока у нее волосы не выпадут.

Мэри снисходительно похлопала ее по руке:

– Я благодарна тебе за поддержку, дружочек, но ты слишком предвзята к Агнес.

Бет выхватила из стоящей на столе вазочки вчерашнюю булочку с кремом.

– Я не предвзята. Я оцениваю факты. Помнишь, что сказала леди Брайтли, – «коричневый убийца»! А на Зубочистке, если помнишь, как раз был коричневый костюм, когда мы ее видели у Пола.

– Бет, боже мой, да ее же даже близко в пекарне не было, когда леди Брайтли открыла рот.

– Может, это пиджачок Лестера Финли навел ее на мысль, и она вспомнила, как в темноте Агнес Рафферти в своем костюме, лопающемся на груди, подкралась к своему мужу, – Бет сделала страшные глаза и растопырила пальцы, как злодей из фильма ужасов, – а потом ка-а-ак треснет его…

– Лопающемся на груди? – Мэри укоризненно посмотрела на подругу. – По-моему, кто-то завидует.

Бет надменно вздернула носик.

– Еще чего не хватало.

– У Агнес Рафферти никогда не было костюмов, лопающихся на груди, – рассмеялась Мэри.

Бет наклонилась ближе и заговорщицки прошептала:

– Я готова поклясться вставной челюстью леди Брайтли, что Зубочистка увеличила себе грудь.

– Ерунда.

– Ты просто не обратила внимания, а я всегда замечаю детали, – фыркнула Бет. – Как, по-твоему, она заполучила твоего дурачка Пола? Поймала на свой длинный нос, как на удочку?

Мэри снова рассмеялась:

– Давай хоть на секунду забудем об этом деле! У меня сегодня такой важный день. Я хочу поговорить о чем-нибудь другом.

День и правда был важный, Мэри очень волновалась перед конкурсом. Накануне в пекарню заглянула Джорджина Эксли, очень грозного вида дама, которая, на правах главного судьи конкурса, долго разговаривала с Мэри о правилах и заставила ее подписать кучу бумаг. Бет все это время вертелась в пекарне, как и Флойд Олсен. Оба наблюдали за известной дамой, пытаясь определить, могла ли Джорджина отправить старину Рафферти в больницу, чтобы занять почетное место главного судьи. Олсен сделал несколько фото судьи исподтишка, сделав вид, что снимает витрину с пирожными, но Бет выдала его, громко выкрикнув на всю пекарню:

– Отличные фото, Олсен, судья великолепно получилась!

Джорджина Эксли медленно повернулась к репортеру и холодным, продирающим до костей тоном произнесла:

– Молодой человек, я бы попросила не снимать меня, если я не присутствую на официальном мероприятии. Будьте любезны, покиньте помещение, или я лично прослежу за тем, чтобы вас завтра на конкурс не пустили. Поверьте, такие возможности у меня есть.

Олсен побледнел, как небо перед рассветом, и, смерив Бет уничтожающим взглядом, пулей вылетел из пекарни.

Собрав бумаги со стола, Джорджина Эксли внимательно посмотрела на Мэри.

– Я понимаю, дорогая, что к вам приковано всеобщее внимание из-за всей этой ситуации. Но хочу сказать, если вы рассчитываете на победу только из-за этого, то совершенно зря надеетесь. Я сужу честно и непредвзято. Как и мои коллеги.

– Я только на это и надеюсь, – ответила Мэри. – Поверьте, я не в восторге от излишнего внимания.

Молча кивнув, Джорджина Эксли покинула пекарню, взмахнув на прощание своим бледно-розовым плащом, веселый и легкомысленный цвет которого совершенно не шел ее строгому образу.

– Если их с Рафферти посадить в одну банку, они сожрут друг друга, как два паука! – радостно объявила Бет, когда дверь за Джорджиной захлопнулась.

Мэри устало присела за стойку. Хлопот у нее хватало. Всю ночь она и близняшки выпекали пирожные, которые будут выставлены в ее фирменной лавочке на конкурсе. Ряды симпатичных деревянных домиков уже выставили вокруг озера, украсив шариками и фирменными флажками конкурса. Горожане, которые с нетерпением ждали события, дружно и с энтузиазмом помогали организаторам украшать парк. Эммет и еще несколько крепких мужчин установили вдоль дорожек столики для гостей. Дизайнер лично занимался покраской каждого столика и, по единому мнению жителей Уиллоу-Брук, справился с этим просто феерично. Столики получились яркого канареечного цвета и очень гармонировали с зеленью парка и холодной синевой озера. Большой открытый павильон судей и концертную сцену устанавливали всем городом. Оркестр Уиллоу-колледжа целыми днями репетировал праздничную мелодию к открытию конкурса, расставив стульчики и пюпитры прямо на траве. С приятным музыкальным сопровождением работа у горожан сразу пошла веселее. Семейство Грейди явилось полным составом вместе с замученной няней, которая считала дни до своей свадьбы, после которой она сможет сбежать с мужем в Саммерлейк и забыть об ораве вопящих мальчишек. Выводок Грейди носился по дорожкам парка и срывал шарики и флажки, за что получил нагоняй от отца. Грейди-старший заставил каждого сорванца развесить все обратно, а потом вручил сыновьям кисточки и заставил красить бордюры вдоль дорожек.

Такое внимание к празднику было неслучайно – в Уиллоу-Брук нечасто заглядывали гости, а конкурс всегда вызывал наплыв гостей и журналистов, поэтому всем жителям хотелось представить свой городок в выгодном свете.

Рано утром Мэри воспользовалась старым «Фиатом» Бет и отвезла первую партию пирожных к своему конкурсному ларьку. В Парке уже царило небольшое оживление. Некоторые гости решили прийти пораньше, чтобы ничего не пропустить. Движение в Уиллоу-Брук стало оживленным – публика стекалась со всех концов графства, а некоторые путешественники прибывали даже из других концов страны, привлеченные слухами и новостными репортажами. Мэри вздохнула, выгружая лотки с аппетитными тарталетками, – она понимала, что ажиотаж вокруг конкурса вызван печальным происшествием с Рафферти. Ей хотелось бы, чтобы все прошло по-другому – спокойно и без навязчивых фотовспышек. Олсен, крутившийся в парке с раннего утра, успел уже надоесть ей, щелкая затвором фотоаппарата со скоростью печатной машинки.

Эммет остался приглядеть за конкурсным ларьком, а Мэри отправилась в пекарню. Здесь у нее выдалась свободная минутка, чтобы попить чаю с Бет и обсудить новости.

– На что ты потратишь свой выигрыш? – спросила подруга.

– Перестань, я еще не выиграла и вряд ли выиграю. Если победу отдадут мне, разразится очередной скандал, а я этого не хочу.

– С чего ты решила, что будет скандал? – удивилась Бет.

Мэри грустно улыбнулась:

– Агнес Рафферти наверняка поднимет крик и заявит, что первый приз достался преступнице…

– Ну, мы ей быстро рот заткнем. Вообще-то кое-кто изменяет своему мужу и больше тянет на преступницу, чем ты, – фыркнула Бет, прыснув чаем во все стороны.

– Опять ты за свое.

– Нет, по-моему, ты слишком добра к мадам Зубочистке. Сама говорила, что она сообщала о деньгах по телефону. Прикидывала, наверное, сколько ей перепадет после смерти муженька. Нет, бедняга Рафферти еще тот засранец, но даже он не заслужил такой стервы, как Агнес.

– Я найду этого таинственного Форрестера и разузнаю, о чем у них шла речь. Но интуиция мне подсказывает, что все не так, как кажется на первый взгляд. Как бы то ни было, я не хочу об этом думать. Сегодня надо наслаждаться праздником! – твердо сказала Мэри.

Но в полной мере насладиться праздником Мэри не удалось – участие в конкурсе больше отнимало сил, чем приносило удовольствие. Бет, Эммет, Кейт и Эми помогали ей во всем, но конкурсантка все равно валилась с ног, утомленная вниманием журналистов и гостей. После торжественного открытия, на котором Джорджина Эксли произнесла строгую и пафосную речь о важности выпечки в жизни любого англичанина, которая сводилась к тому, что без пудингов, бриошей и сливочного масла Британия падет, толпа разбрелась по парку и рассредоточилась между двадцатью палатками конкурсантов. Оркестр Уиллоу-колледжа заиграл веселую мелодию, и день огласился музыкой, детским смехом и оживленным говором посетителей.

Тарталетки Мэри, естественно, были в числе самых востребованных, но и остальные участники конкурса не оставались без внимания – к ним тоже стояли небольшие очереди, поэтому Бет, периодически разглядывая гостей парка, подходивших к другим палаткам, нервно кусала губы:

– Не выиграем! Черт, не выиграем… – возможную победу Мэри она воспринимала и как свою. Мэри между тем вообще не думала о победе – только о том, как накормить тарталетками всех желающих. Кейт уже два раза возвращалась в пекарню за новыми партиями пирожных. А в последний раз осталась там, чтобы поставить в духовку еще четыре противня. У Мэри и Эммета свело скулы от постоянных улыбок – организаторы конкурса просили всех участников быть максимально дружелюбными.

День только начался, а кажется, длился уже целую вечность.

– Три тарталетки и три какао, – пропела очередная клиентка, держащая за руки двоих детей с воздушными шариками.

– Сейчас, одну минуточку…

Какао для гостей доверили разливать Эммету. Он плеснул горячий напиток по трем веселым бумажным стаканчикам и обернулся к Мэри:

– Может, отдохнешь? Мы приглядим тут.

– Нет, – вздохнула Мэри, не забывая при этом мило улыбаться гостям. – Я должна находиться тут неотлучно – скоро подойдут жюри.

Она отдала женщине тарталетки, а Эммет помог клиентке отнести какао к ближайшему столику под деревом.

– Ты все еще думаешь о преступлении века? – спросил он, вернувшись.

– Ты о нападении на Рафферти? Пытаюсь не думать, но не получается. Эббот не хочет от меня отвязываться.

– У него не будет выхода. Улик против тебя никаких. К тому же этот гаденыш, я слышал, пришел в себя, а значит, с тебя и так скоро снимут подозрение – Эммет распаковал новую партию стаканчиков и принялся расставлять ее на подносе.

– Ты что, ничего не слышал? – удивилась Мэри. – Рафферти ничего не помнит о той ночи. У него начисто отшибло память.

– Да ты что! Это же отличные новости! – Брови Эммета полезли на лоб. – Я не знал.

– Новости вовсе не отличные. Он мог бы прямо указать на преступника и очистить мое имя, а теперь придется ждать итогов расследования, а поскольку его ведет констебль Эббот, дело может принять самый неожиданный оборот.

– Да? – удивился Эммет. – Я просто подумал, что если этот бедолага ничего не помнит, то от тебя отвяжутся. Он жив-здоров, вопросов нет.

– Так дела не делаются, Эммет, – улыбнулась Мэри, – и потом, разве можно сказать, что бедняга жив-здоров? Человек не помнит, даже как его зовут. Не помнит, где живет и чем занимается.

– Ну, один положительный момент во всей этой истории все-таки есть, – заметил Эммет, – он не помнит, что поругался со всем городом.

– Ты шутишь, как Бет. И потом, ему ничего не мешает поссориться со всеми по второму разу. Мне кажется, характер от памяти не зависит. Человека не переделать.

В этот момент на дорожке парка показалась кучка людей, которая, переговариваясь, приближалась к украшенной лиловым флажком палатке Мэри. Во главе ее виднелась строгая, подтянутая фигура железной леди Джорджины Эксли. Вместе с другими членами жюри она попробовала выпечку в соседней конкурсной палатке, где бойкий кондитер из Саммерлейка презентовал свои пончики с вишней, и теперь женщина направлялась к Мэри. Жюри сопровождали журналисты и фотографы, в числе которых был и Олсен. Он благоразумно держался подальше от Джорджины, но она иногда грозно посматривала в его сторону, отчего у репортера с утра было испорчено настроение. От идеи писать свою версию нападения Джорджины Эксли на Рафферти он благоразумно отказался. Олсен был огорчен еще и тем, что сенсация ускользала от него, и тема нападения на известного кулинарного критика. которая должна была принести ему известность, славу и почет, сама собой сходила на нет – надежда на Рафферти не оправдались. Он очнулся, но ничего не помнил. Интерес общественности к происшествию стал угасать, и репортер понимал, что спустя два-три дня после конкурса ему придется снова вернуться к освещению скучной и заурядной жизни Уиллоу-Брук, если до тех пор не случится чего-то незаурядного.

Джорджина Эксли подплыла к палатке Мэри с тем же бесстрастным выражением лица, что и накануне в пекарне.

– Конкурсантка номер десять, Мэри Даннинг, – объявила она для остальных членов жюри, которые, судя по заинтересованным взглядам, и так прекрасно знали, к кому подошли.

– Вы представляете на наш суд… ежевичные тарталетки, – Джорджина обратилась к своему судейскому бланку просто для виду – каждый присутствующий на празднике в Уиллоу-Брук и за его пределами имел представление, чем славится пекарня Мэри.

Эммет подал Мэри заранее подготовленное блюдо с тарталетками для жюри. Свежие идеальные пирожные с застывшим ягодным озером и белоснежной кремовой оборкой по краям казались нарисованными. Мэри осторожно сняла с блюда прозрачную крышку с декоративной лиловой бабочкой на ручке и протянула блюдо судейской бригаде. Джорджина осторожно, двумя холеными пальцами взяла тарталетку с блюда и откусила от нее деликатный кусочек. Потом, помедлив, еще один. Остальные судьи последовали ее примеру. Все это время журналисты не переставая снимали Мэри, которая стояла в некой растерянности, не представляя, что делать дальше. Эммет предложил жюри воды. Джорджина, поблагодарив, отпила из стаканчика и поставила свою тарталетку обратно, недоеденной. Остальные судьи сделали также. Джорджина аккуратно промокнула губы платком и что-то записала в свой бланк.

– Далее у нас конкурсант номер одиннадцать Алисия Торрингтон и ее эклеры с яблочным кремом.

Процессия двинулась дальше, оставив позади журналистов, которые задержались, чтобы задать Мэри несколько вопросов, на которые она ответила, сильно смущаясь.

– Мэри, расскажите о конфликте с Рафферти?

– Вы имеете отношение к нападению на него?

– Что вы можете сказать касательно информации, распространившейся в СМИ? Вы действительно покушались на Гленна Рафферти, чтобы получить первое место в конкурсе?

– В чем секрет ваших тарталеток?

Мэри хлопала глазами и отвечала невпопад, пытаясь сохранить лицо. Ей казалось, что на нее налетела стая кровожадных ворон, которые готовы разорвать ее на куски. Флойд Олсен особенно старался – он прыгал как обезьяна и норовил сунуть фотоаппарат ей прямо в лицо. Мэри спасло только то, что Джорджина Эксли уже отошла довольно далеко, а пресса не хотела упускать ее из виду, тем более что главный судья уже несколько раз недовольно обернулась.

– Вот противные стервятники! – проворчал Эммет, глядя вслед журналистам. Мэри не успела ничего ответить – у палатки возникла Бет, которая толкала коляску с леди Брайтли.

– Мы что-то пропустили? – громко осведомилась она.

– Только то, что Мэри хотели разорвать на куски и съесть живьем собратья Олсена по перу и камере.

– Жаль, я не успела, дорогая! – воскликнула Бет. – Я бы ответила за тебя на все вопросы.

– И тогда ей точно не достался бы первый приз! – буркнул Эммет. – Вот что, завози леди Брайтли под навес с Мэри и помогай мне с гостями. Нас опять ждет наплыв.

Эммет был прав – вокруг палатки снова начал скапливаться народ, привлеченный вниманием журналистов. Бет деловито впихнула тяжелую коляску к Мэри в палатку и подкатила к маленькому столику, на который Мэри тут же поставила стаканчик с какао для леди Брайтли. Сама же надела фирменный фартук и принялась помогать Эммету разносить тарталетки и наливать напитки для гостей. Два добрых часа у палатки Мэри царило столпотворение. У нее шесть раз взяли интервью. Она побеседовала даже с Олсеном и Фелицией. Последних так и подмывало задать владелице палатки вопрос про Рафферти, но они благоразумно удержались. Критик ничего не вспомнил, а бросаться обвинениями и намеками было как минимум неразумно. В числе гостей Мэри заметила даже Эббота, который угрюмо и глядя в сторону попросил у нее четыре тарталетки для жены.

– А вы не боитесь, констебль? – влезла проныра Бет. – Вдруг вы берете пирожные из рук преступницы?

– Бет! – воскликнула Мэри.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – нашелся Эббот, – к острому язычку мисс Армстронг я давно привык. Вот только скажите своей подруге, что терпение мое не безгранично.

Мэри подчеркнуто вежливо передала ему тарталетки, и констебль ретировался под пристальным взглядом Бет.

– Ты чего добиваешься? – нахмурилась Мэри. – Он ведь до сих пор считает, что это я напала на Рафферти. Иногда мне хочется, чтобы он действительно арестовал тебя за что-нибудь. Тебе не повредит посидеть в тишине и подумать.

Бет только рассмеялась.

– Страшно! – прокомментировала леди Брайтли из-за ее спины. – Коричневый убийца. Коричневый убийца!

– Она целый день его вспоминает, – вздохнула Бет, – как только в парк приехали. Словно тут под каждым кустом коричневый убийца.

Мэри протянула леди еще одно пирожное и наклонилась к старушке:

– Леди Брайтли, вы в безопасности! Никого тут нет.

– Есть. Тут! Коричневый… Страшно…

Мэри хотела было налить бедной леди сока, но тут заметила на дорожке какое-то оживление. Она подняла голову и обомлела. Сопровождаемый толпой журналистов и явно растерянный от всеобщего внимания, в ее сторону двигался Гленн Рафферти собственной персоной. Зубочистка Агнес поддерживала его под руку и нервно озиралась вокруг, словно спрашивая себя, зачем они сюда пришли. Друзья Мэри остолбенели, глядя на то, как критик осторожными, неуверенными шагами движется, без сомнений, в их сторону.

– У меня с собой толстая книжка, – предупредила Бет, – если что, отправлю его обратно в больницу!

Мэри не ответила, только тронула подругу за руку. Эммет одернул свой неизменный зеленый пиджак при виде очередного набега журналистов и вплотную придвинулся к Мэри.

– Страшно, – произнесла негромко леди Брайтли и заворчала, потому что из-за спин сплотившихся перед лицом опасности друзей, ей ничего не было видно.

Рафферти выглядел совершенно потерянным, от былой самоуверенности не осталось и следа. Голову его охватывала аккуратная повязка, а опирался критик на тонкую, похожую на оленью ногу трость. Его жена смотрела на окружающих полубезумным взглядом. Казалось, она просто не верит в происходящее. Этот взгляд напугал Мэри, и на миг ей показалось, что она зря вычеркнула Зубочистку из списка подозреваемых. Это заметила и Бет.

– По-моему, – отметила она, пока парочка неумолимо приближалась, сопровождаемая возбужденной толпой, – именно так и выглядят жены, которые покушались на мужей.

Мэри не успела ответить. Семейство Рафферти уже вплотную подошло к палатке с лиловым флажком. Прославленный кулинарный критик встал у витрины с пирожными и немигающим взглядом уставился на тарталетки.

Мэри стало холодно.

– Здравствуйте, – тихо произнес Рафферти совершенно неузнаваемым голосом.

– Здравствуйте, – эхом откликнулись все в палатке.

– Простите, я ничего не помню. Но мне сказали, я писал какие-то кулинарные статьи.

Последовала пауза, во время которой слышались только щелчки затворов фотоаппаратов.

– Не знаю, как это возможно. По-моему, я совершенно ничего не смыслю в еде.

Друзья переглянулись, но не нашлись что ответить.

– Здесь все хвалят ваши тарталетки, – продолжал Гленн Рафферти. Изумленная публика ловила каждое его слово, и даже леди Брайтли перестала повторять, что ей страшно.

– Можно мне одну?

Мэри не поверила своим ушам и даже посмотрела на Агнес Рафферти, чтобы убедиться, что она не ослышалась, но та закатила глаза и отвернулась.

Тогда Эммет элегантным движением достал с витрины одну ежевичную тарталетку, положил ее на бумажную ажурную тарелочку и передал критику. Тот взял пирожное двумя пальцами – свой фирменный жест он, похоже, выполнял машинально – и, поднеся ко рту, откусил.

Мэри показалось, что это мгновение длилось вечность. Наконец Рафферти, прикрыв глаза, тихо произнес:

– Очень вкусно. Я, пожалуй, возьму еще…

Журналисты тут же оживились и зажужжали, как рой ос.

– Мистер Рафферти, поделитесь впечатлениями. Вы действительно находите тарталетки мисс Даннинг очень вкусными?

Рафферти недоуменно поднял бровь, и в этом явственно проступил его прежний характер.

– Я сказал то, что думаю. И, мне кажется, я так поступаю всегда, хоть сейчас многого не помню.

Мэри выложила в коробочку еще три тарталетки и передала Рафферти. Тот принял их и кивнул в знак благодарности.

– Вам не кажется, что они немного кислят? – не удержалась Мэри. Бет больно ткнула ее в бок.

– Кислят? – изумился Рафферти. – Кто сказал вам такую глупость?

Мэри не нашлась что ответить и просто улыбнулась.

– Какой материал! – послышался возбужденный голос Олсена, который что-то строчил в блокноте.

Рафферти передал коробочку с пирожными жене и вдруг зааплодировал Мэри, отчего она пришла в некоторое замешательство. Толпа тут же подхватила аплодисменты, и спустя минуту тарталеткам «Сладких грез» рукоплескали все вокруг.

– Кто опоздал? – раздался скрипучий голос леди Брайтли, когда аплодисменты наконец стихли.

* * *

Стеклянная статуэтка мерцала в свете камина и зажженных свечей на каминной полке.

Мэри глядела на нее не мигая, словно боясь, что награда исчезнет.

– Вот и все, дорогуша, – сказала она Маффину. Кот лежал рядом на диване и делал вид, что спал.

На самом деле он незаметно косил янтарным глазом в сторону стеклянного кекса, украсившей полку, и помахивал пушистым хвостом, как метелкой для пыли.

Странное чувство владело Мэри – чувство сродни опустошению. Конкурс прошел, она выиграла первый приз, но вместо чувства гордости и облегчения ощущала внутри легкую грусть, какая бывает, когда заканчивается лето. С этим событием было связано столько переживаний, что Мэри прежде казалось, она никогда не будет о нем жалеть. И вот пожалуйста, уже час она пьет чай, глядя на свет, преломляющийся в прозрачных гранях статуэтки, и грустит, что конкурсная суета так быстро миновала.

Маффин потянулся, вытянул лапки и, спрыгнув с дивана, прошествовал неторопливо к своему любимому креслу под торшером с малиновым абажуром. Мэри с улыбкой вспомнила, что этот абажур Пол когда-то первым отправил на чердак, заявив, что присутствие столь безвкусной вещи его оскорбляет и ввергает в депрессию. Торшер был старым и, конечно, как и вся обстановка в доме, достался ей от матушки. Он и правда был слегка старомоден, но тем не менее прекрасно вписывался в обстановку. По крайней мере, Мэри не представляла себе гостиной без рассеянного малинового пятна на полу, которое возникало от его приглушенного света. Маффин вспрыгнул на кресло, аккуратно улегся под абажуром с кисточками и в свете лампы мгновенно потемнел как какао.

Мэри даже обрадовалась, что Маффин предпочел другую лежанку – она вытянула ноги и, закутавшись в плед (который тоже в былые времена оскорблял Пола своими аляпистыми розовыми цветами на темно-синем фоне), защелкала пультом от телевизора. Пятнадцать минут уделив какой-то глупой комедии, она вдруг поняла, что совершенно не может сосредоточиться на сюжете. Мысли в голове путались и неизменно возвращались к событиям прошлой недели.

– Что-то я упускаю, – сказала Мэри вслух, и Маффин, навострив уши, открыл глаза. Что она упускает?

Мэри и сама не понимала, что именно ее тревожит. Возможно, ситуация с бывшим мужем. Интересно, они с Агнес продолжат отношения или та все же останется с беднягой Рафферти? На празднике в городском парке они не выглядели очень уж счастливыми. Критик, растерявший всю свою грозную харизму, поглядывал на законную жену с откровенным недоумением, а та всеми силами старалась делать вид, что она очень рада, но получалось у нее плохо.

«Могу представить! – подумала Мэри. – Ты просыпаешься с памятью, пустой как чистый лист, а рядом оказывается незнакомая женщина, которой ты вынужден говорить “дорогая”».

Но, прислушавшись к себе, Мэри поняла, что беспокоит ее не это. Тогда что же? Эббот? Орудие нападения? Нет… Что-то другое. В голове крутились деньги.

Внезапно Мэри подскочила так, что даже выронила из рук пульт. Конечно! Мистер Форрестер, с которым Агнес говорила по телефону! Кто же это может быть?

Мэри протянула руку к толстому телефонному справочнику, лежавшему на нижней полке книжного стеллажа. Конечно, он был старым и куплен был еще много лет назад, когда люди пользовались такими вещами. Кому в наши дни мог потребоваться телефонный справочник? Но все же поиск можно начать и отсюда, подумала Мэри. Тем более что для этого даже не придется вставать с дивана.

Справочник открылся, и из него выпало на пол несколько открыток, записок и сухих цветов. Мэри подняла старинные сокровища и положила на столик. Сухая лаванда рассыпалась у нее в пальцах.

– Та-а-ак, – протянула она, перелистывая потрепанный талмуд в поисках буквы «Ф». Наконец она добралась до нужной страницы, и ее палец побежал по строчкам, вычисляя нужное имя. Возможно, некто Форрестер вообще жил в другом графстве, в другой стране или на луне. Но с такой же долей вероятности он мог проживать в двух кварталах отсюда.

В справочнике нашлось целых пять Форрестеров из Саммерелейка и только один из Уиллоу-Брук. Напротив последнего значилось, что он садовник. Мэри вспомнила опрятного маленького старичка, который подстригал газоны и кусты в центральном парке. Вряд ли, конечно, Агнес Рафферти звонила ему, чтобы узнать о каких бы то ни было деньгах.

А вот Форрестеры из Саммерлейка были поинтереснее. Тут был врач, нотариус, пчеловод, владелец фирмы грузоперевозок и адвокат по разводам. Мэри подумала минутку, посмотрела на часы и набрала номер.

Лиловый в свете лампы Маффин довольно прикрыл глаза.

* * *

– Дорогие слушатели! Утро снова приветствует вас в нашем прекрасном Уиллоу-Брук. Погода за окном прекрасная, солнце светит, а значит, все у нас будет хорошо. Сегодня я припасла для вас интересные новости, и, надеюсь, вы отлично проведете со мной ближайший час. Не переключайтесь. – На фоне отчетливо раздались звуки засвистевшего на плите чайника.

Бет прыснула со смеху – Фелиция всегда подражала ведущим крупных радиостанций, но в масштабах маленького городка ее речь звучала с неуместным пафосом.

– Вернись к нам после рекламы, Фил! – выкрикнула Бет.

Несмотря на довольно раннее утро, они с Мэри сидели за праздничным столом. Подруги отмечали победу Мэри в конкурсе. Вечером она планировала устроить небольшую вечеринку в пекарне, а пока они с Бет собрались на праздничный завтрак, чтобы поболтать и посплетничать.

На столе стояло целое блюдо свежих булочек с кремом, воздушный пудинг, свежие ягоды из сада Мэри и чайник душистого чая, который она, как радушная хозяйка, уже разлила по тонкостенным фарфоровым чашечкам.

Сластена Бет почти мурчала от удовольствия. Подружки включили радио, чтобы послушать Фелицию. Компанию им составил Маффин, который, походив под столом, запрыгнул к Бет на коленки, а оттуда – на широкий подоконник. Он обожал наблюдать за летним садом, пока кто-то в кухне завтракал или обедал.

– Мистер Прайс подает в суд на миссис Морли, собака которой облаяла его недавно на улице. Он прокомментировал для нас эту ситуацию:

«Это натуральное безобразие! У меня слабые нервы, а я не могу спокойно пройти по городу. Миссис Морли является, но мой взгляд, не только владелицей агрессивной собаки, опасной для окружающих, но и опасной преступницей. С виду такая милая старушка, никогда не скажешь, что под этой личиной скрывается жестокая личность, готовая натравить на тебя животное!» – конец цитаты.

Мэри улыбнулась. Передачи глупышки Фил были смешными, но без них невозможно было представить себе утро Уиллоу-Брук.

– А теперь о других новостях. Наша дорогая и любимая Мэри Даннинг заняла первое место в конкурсе «Кондитер Уиллоу-Брук». Мы нисколько не сомневались в том, что первое место должно достаться именно ей, и, несмотря на неприятное происшествие с критиком Гленном Рафферти, так и произошло. – Фелиция поставила за кадром шум аплодисментов, которые, очевидно, записала с эфира какого-то театрального шоу, потому что явственно можно было расслышать слова: «Браво, бис! Приглашаем на сцену…»

– Напомню, – откашлявшись, продолжила она, – что незадолго до знаменательного события кулинарный критик Гленн Рафферти пал жертвой незаконного нападения…

– Фил, нападение в принципе не может быть законным, – посмеиваясь, прокомментировала Бет и подлила себе еще чаю, – а «пал жертвой» означает «был убит».

Фелиция обожала словесные обороты со словом «пали» и вставляла его, куда только могла. Что, собственно, и подтвердилось в следующем же ее предложении.

– …Подозрения констебля и некоторой части общественности пали на владелицу пекарни «Сладкие грезы», но доказать это никому, к счастью, не удалось, а наш прославленный стойкий Гленн Рафферти, выйдя из комы, заявил, что вообще ничего не помнит – не только о событиях той ужасной ночи, но и о своей жизни в принципе. Появившись на кулинарном конкурсе, где его место главного судьи заняла небезызвестная Джорджина Эксли, Рафферти попробовал чудесные тарталетки Мэри и нашел их, цитирую: «Восхитительными, черт возьми!» Похоже, конфликт улажен. О чем теперь будут сплетничать наши жители?

– О чем будешь сплетничать, ты, Фил? – не унималась Бет.

– Сейчас Гленн Рафферти проходит лечение в клинике Сент-Джеймс и не планирует возвращаться к занятию кулинарного критика, поскольку, по его словам, ничего не смыслит в готовке. Вот это поворот, уважаемые слушатели!

– Вот уж действительно, – задумчиво произнесла Мэри, – хоть я и не имею отношения к этому нападению, но мне все равно кажется, что я каким-то образом сломала бедняге жизнь.

– Перестань, – возразила Бет, – уверена, жизнь у него сейчас только наладится. Он ведь теперь сможет заново строить с людьми отношения. Возможно, тот, кто ему наподдал, дал Рафферти второй шанс.

– На днях стало известно, что жизнь нашего любимого критика и впрямь круто изменилась. Супруга Гленна Рафферти Агнес собрала вещи и покинула дом. Как-то быстро, вам не кажется? Комментарий у Зубо… у Агнес нам взять не удалось, но сам Гленн Рафферти заявил, что ничуть не огорчен, потому что совершенно не помнит эту женщину, а жить с чужим человеком ему неловко.

Мэри и Бет переглянулись.

– Ты об этом знала? – хитро прищурившись, спросила Бет. – Почему-то мне кажется, тебе было об этом известно.

– Я догадывалась.

– Откуда?

– Расскажу попозже.

– Расскажи сейчас! – Бет перешла на умоляющий тон. – Я умираю от любопытства.

Мэри промолчала, но не смогла сдержать улыбки. Когда Бет не знала чего-то, что знали остальные, у нее буквально начинался зуд по всему телу.

– А теперь рубрика «Объявления», – продолжила Фелиция. – Мистер и миссис Грейди ищут няню для своих пяти очаровательных крошек. График работы: полный день. Желательно не выходить замуж хотя бы ближайшие пять лет.

Оплата обсуждается. Требования к кандидатам: стойкие нервы и железная выдержка. Ну что ж, похоже, пришло время поздравить нашу дорогую Грейси со свадьбой и предстоящим переездом в Саммерлейк…

– Смотри, Эммет! – воскликнула Бет.

И вправду, в окне показался Эммет, который с большим букетом шагал к дому Мэри по каменной дорожке. Маффин при виде него что-то прошуршал себе в усы.

– Пойду встречу, а ты пока поставь на стол еще одну чашку, – велела Мэри подруге. Бет с сожалением посмотрела на булочки. Эммет, как всегда, накинется на них, как голодный дракон, и не оставит ни одной.

Войдя в дом, Эммет первым делом вручил букет смущенной хозяйке, которая заметалась по дому в поисках вазы – давненько в ее доме не было букетов. Наконец втиснув роскошную охапку кремовых лилий в декоративное ведерко и налив в него воды, Мэри провела гостя на кухню.

– Ты примчался на запах булочек? – Вопрос Бет прозвучал как укоризненное утверждение.

– Совершенно верно. А еще Мэри рассказала, что у вас праздничный завтрак, и я решил помочь скрасить его своей приятной компанией, – сказал Эммет. – О чем болтаете?

– О Рафферти, о чем же еще, – пожала плечами Бет.

– Боже правый, эта тема еще актуальна? – простонал дизайнер. – Давайте уже просто выкинем этот идиотский случай из головы. Уверен, он яйца выеденного не стоит.

– Ты слышал последние новости? – спросила Мэри. – Агнес ушла от Рафферти, собрала вещи и уехала.

– Ей давно следовало так поступить, – заявил Эммет и вдохнул аромат душистого чая с мятой. – Божественно! Бет, будь добра, передай булочки. Нечего перетягивать их на свою сторону стола!

– Я не перетягиваю, ешь сколько хочешь, – обиделась Бет, хотя она действительно поставила булочки на свою половину стола.

– Наверное, это ужасно, когда ты совершенно не понимаешь, чем должен заниматься в жизни, – вздохнула Мэри. – Мне очень жаль беднягу.

– Врачи говорят, память к нему в любой момент может вернуться, – ответила Бет, которая благодаря знакомой медсестре была, конечно, в курсе всех деталей. – И тогда он вспомнит, кто ему дал по голове.

Эммет намазал булочку маслом:

– Будем надеяться, что этого не произойдет, и он перестанет наконец портить людям жизнь. – Он откусил кусочек и закатил глаза от удовольствия.

– Агнес еще вполне может вернуться, – заявила Бет, – не такая она дура, чтобы отказываться от своей респектабельной жизни. Прости, конечно, Мэри, не в обиду твоему прошлому выбору, но у Пола мало шансов появиться на обложке архитектурного журнала.

– Думаю, все серьезней, чем вы думаете, – ответила Мэри. – Помнишь, я рассказывала, что подслушала разговор Агнес с неким мистером Форрестером?

– Да, когда вломилась на ее территорию, – засмеялась Бет, – и сломала скамейку.

– Ты сломала скамейку чете Рафферти? – удивился Эммет. – За что?

– Это вышло случайно, – отмахнулась Мэри.

– Ну, ее немудрено сломать, – Эммет потянулся за второй булочкой, – там вся мебель садовая на ладан дышит. Только с виду картинка красивая.

– Как бы то ни было, я нашла того самого мистера Форрестера! – объявила Мэри. – И намерения у Агнес самые серьезные. Форрестер – адвокат по разводам.

– Ты с ним говорила? – воскликнула Бет. – И молчала! Ну, подруга… Давай, выкладывай. Уверена, Агнес получит кучу денег.

– Никакой кучи, – покачала головой Мэри, – за корзинку моих знаменитых тарталеток адвокат согласился рассказать чуть-чуть о подробностях. В детали он, разумеется, не вдавался, но дал понять, что Агнес ничего не получает ни в случае развода, ни в случае смерти мужа. Это условия брачного договора и завещания, которое он составил пару лет назад. При разводе Агнес останется при своих, а в случае кончины Рафферти все отходит кулинарной школе в Лондоне, где некогда учился наш критик.

– А Рафферти был параноиком, – вставил Эммет.

– Так или иначе, но он позаботился о том, чтобы жене ничего не досталось. Наверное, их отношения начали портиться уже давно, – добавила Мэри и протянула Бет конфетницу, к которой та тянулась через весь стол. Та достала самую большую шоколадную конфетку и довольно облизнулась:

– Учитывая, каким говнюком он был до недавнего времени, это было неудивительно.

– Возможно, сейчас он был все сделал по-другому.

– Получается, Агнес ушла к Полу, зная, что не получит денег от бывшего мужа, – рассудила Бет, – выходит, там и впрямь любовь-морковь. Но отчего она тогда так плакала, когда мы следили за домом Пола, помнишь?

– Дамы, вы меня пугаете, – воскликнул Эммет и взмахнул рукой, едва не опрокинув чашку. – Вы действительно всерьез взялись за расследование?

Мэри хитро обвела присутствующих глазами:

– Почему она плакала, как раз понятно. Удивительно, что заметила одна я.

– Так в чем дело? Не томи, – заныла Бет.

– Она же беременна!

– Беременна? – хором воскликнули ее гости.

– С чего ты взяла? – спросила Бет.

– Ну, во-первых, тошнота. Ее постоянно тошнило в последнее время. Когда ее вырвало на месте нападения на Рафферти, это все списали на волнение. Но ее тошнило везде и постоянно – например, тогда вечером, когда она разговаривала с адвокатом. Я подумала – с чего бы ей чувствовать тошноту в этот момент. Ну и к тому же другие признаки тоже были налицо – перепады настроения, плаксивость, выросшая грудь. Ты сама заметила в Саммерлейке, помнишь?

Бет медленно кивнула.

– Надо же… никогда бы не подумала. Ты явно наблюдательнее меня.

– Отсюда понятно, почему она так плакала на встрече с Полом – просто испугалась. Она наверняка узнала о беременности в этот день и примчалась к Полу, не зная, что делать. Муж в больнице, а она собиралась подавать на развод. Агнес, конечно, та еще стерва, но она не могла бросить пострадавшего Рафферти, да еще и на глазах общественности. Как жестока молва, мы все знаем.

– Да уж, бедняжке пришлось нелегко, – заметил Эммет. – Что будет с Рафферти, тогда было неизвестно. Он мог проваляться в коме не один год. И как ей следовало поступить в этом случае и в ее положении? Неудивительно, что она распсиховалась.

– Погодите, – встряла Бет, – но в этом случае, получается, что у Агнес не было мотива нападать на Рафферти. Она не получает денег в любом случае. Значит, ее можно исключать из списка подозреваемых.

– Получается, так, – ответила Мэри, – но, признаться, я изначально не очень-то верила в эту теорию.

– Что же тогда остается? – спросила Бет. Она была разочарована. Мироздание подкинуло ей такую интересную загадку, а она была не в силах найти ответ. Плакал ее детектив! Бет терпеть не могла загадок без ответов.

– Пола тоже можно вычеркивать, – продолжила Мэри. – Он вполне счастлив и не похож на человека, который стал бы мстить бывшей жене в данный момент, да еще и таким нелепым способом. Можно, конечно, предположить, что Рафферти как-то обидел Агнес или не давал развода, но тут скорее от нашего несдержанного критика можно было бы ожидать подобного, а не от моего бывшего мужа.

– Значит, тупик? – спросил Эммет. – Констебль Эббот, наверное, в бешенстве.

– Ну вообще, у него в руках улика, – сказала Мэри. – Правда, я не уверена, что она ему поможет.

– Улика?

– Перила со следами крови. Эта злосчастная деревяшка отлетела, когда Маффин перевернул скамейку.

– И ты мне не сказала? – завопила Бет, подскакивая с места. – Там же должны быть отпечатки преступника!

– Вот Эббот теперь с этим и разберется.

– Потрясающе. Значит, есть шанс найти злодея. – Бет киношно потерла ладошки. – Надо обязательно зайти к констеблю и выяснить, что ему удалось узнать.

– Так он тебе и сказал, – рассмеялась Мэри. Подруга никогда не теряла оптимистичного, если не сказать наивного, взгляда на жизнь.

– Ладно. С вами хорошо, а мне пора. У нас с леди Брайтли запланирован визит к врачу, – вздохнула детективщица. – Утяну у тебя еще одну булочку, можно?

Мэри завернула для нее две булочки и два румяных яблока в бумажный пакет.

– Жду тебя вечером, – напомнила она. Бет помахала ручкой:

– Конечно, приду. Всех обнимаю и до вечера!

Она выскользнула через дверь, ведущую в сад, и понеслась по дорожке. Маффин лениво проводил ее взглядом.

Эммет попросил еще чашечку чаю, он хотел задержаться подольше. Мэри редко можно было застать в одиночестве, и Эммет хотел воспользоваться случаем.

– Значит, ты нашла улику, – продолжил он разговор, прерванный уходом Бет. – Интересно, сможет ли констебль определить, кому она принадлежит.

– О, тут нет ничего сложного, – улыбнулась Мэри.

– Правда?

– Во-первых, констебль, насколько мне известно, уже запросил экспертизу. А во-вторых, я и так знаю, кто напал на Рафферти.

Эммет посмотрел на подругу в искреннем изумлении:

– И кто же это?

– Ты, – с улыбкой ответила Мэри. – Это ты ударил Рафферти по голове.

С минуту они оба сидели молча, уставившись друг на друга. Выражение лица Эммета менялось с простого изумления до полного опустошения. Наконец он произнес, уставившись в чашку дымящегося чая:

– Как ты догадалась?

Мэри завернулась в любимую шаль. Несмотря на то что день был теплым и солнечным, ей отчего-то стало зябко.

– Я начала что-то подозревать почти сразу. Помнишь наш разговор в пекарне в день происшествия? Ты так настаивал на том, что это, возможно, была случайность, что мне невольно показалось это подозрительным. Человека бьют по голове при непонятных обстоятельствах, он оказывается в больнице, лежит в коме. Невозможно представить, что это случайность. Во всяком случае, это не выглядит случайностью, и никому в голову не придет так подумать. Настаивать на таком может только тот, кто знает, что это действительно случайность, а значит, знает детали произошедшего.

– Значит, ты уверена, что я не виноват? – Лицо Эммета невольно просияло.

– Нет, я так не думаю, – ответила Мэри. Голос ее звучал мягко, но безапелляционно. – Ты ударил человека и нанес ему серьезную травму. Но я верю, что ты этого не хотел.

Эммет уныло кивнул и зарылся лицом ладони.

– И это все? По одной фразе?

– Дело в том, что, когда я отмела остальных подозреваемых, на сцене остался только ты. Агнес и Пол, как я уже говорила, отпадают. Джорджина и Лестер Финли – это просто смешно. Тем более что констебль, с подачи неугомонного Олсена, проверил алиби этих двоих.

– Откуда ты знаешь?

– Олсен растрепал Бет. Он был так удручен, что его подозрения не нашли подтверждения, что забыл об осторожности и проболтался.

– Но леди Брайтли тогда в пекарне назвала его «коричневым убийцей», – беспомощно произнес Эммет, который чувствовал себя человеком, который тонет в болоте и хватается за траву.

– На самом деле она назвала коричневым убийцей тебя, – сказала Мэри и, снова улыбнувшись, продолжила: – Этот момент долго мне не давал покоя. Лестер очень подходил на роль преступника в этом своем коричневом пиджаке. Даже Агнес тогда была под подозрением, потому что я еще ничего не знала о ее разводе, а мы с Бет видели ее в коричневом костюме. Ты коричневый цвет не носишь – я помню, что ты его не любишь за мрачность и простоту. Поэтому я долго терялась в догадках. Мне помог Маффин.

Эммет недоуменно заморгал и уставился на кота, который, казалось, прекрасно понял, что речь зашла о нем, и с достоинством обернулся к собеседникам.

– Он как-то улегся под моим красным торшером и стал совершенно другого цвета. И тогда я вспомнила о красном фонарике над дверью Рафферти – все вокруг в зоне его света меняет оттенок. Ты пришел к Рафферти в своем обычном зеленом пиджаке, – Эммет невольно опустил взгляд и посмотрел на изумрудные рукава, – леди Брайтли, которой не спалось, выглянула в окно и застала момент нападения, но цвет твоего пиджака показался ей коричневым. Но она запомнила лицо и назвала тебя коричневым убийцей два раза – в пекарне и в день конкурса. В пекарне все подумали на Лестера, потому что леди Брайтли тыкала пальцем, но ты стоял рядом с Лестером, и она указывала на тебя. А в парке Бет упомянула, что старушка начала произносить эту фразу, как только они пришли в парк. Но Лестера Финли там не было, а Агнес появилась позднее. Зато там был ты.

Эммет промолчал, и Мэри осторожно спросила:

– Расскажешь, как дело было?

Последовала еще одна минута напряженного молчания, в течение которой Эммет собирался с духом.

– Да нечего особо рассказывать, – наконец произнес он. – Я не мог смотреть на твое состояние перед этим треклятым конкурсом. Этот негодяй довел тебя до ручки. И я решил просто с ним поговорить. Взял у девчонок в пекарне твои изумительные тарталетки и хотел, чтобы он их еще раз попробовал. Я был уверен, что он изменит свое мнение. Это было слишком несправедливо. Все обожают твою выпечку, а ежевичные тарталетки – это вообще что-то прекрасное. Он все делал из простой человеческой вредности и завышенного самомнения. Я испугался, что Рафферти разрушит твое дело, как тому бедняге Финли.

– И что произошло во время этого разговора?

– Это произошло под утро. Мне не спалось, и я решил, что, раз все равно не смогу заснуть, разбужу этого черта и все ему выскажу. Рафферти вышел ко мне во двор – даже не захотел пускать меня в дом, словно я уголовник или нищий, который пришел к нему просить милостыню. Понятное дело, он был страшно зол, что я разбудил его среди ночи. Я толком и не успел ничего сказать – этот негодяй начал оскорблять тебя, а мне не пришло в голову ничего лучшего, чем начать оскорблять его в ответ. Не знаю, что на меня нашло, мне не свойственно быть агрессивным. Но когда я услышал, ЧТО он говорит о тебе, то не выдержал и сказал ему несколько грязных слов. Этот болван разъярился и толкнул меня. Я упал на эту чертову скамейку и сбил один из подлокотников. Схватив его, я вскочил и в ответ лупанул Рафферти по голове этой чертовой деревяшкой. Он замер, а я в ярости начал запихивать ему твою тарталетку в рот. Но этот болван уже был без сознания и свалился мне на руки. И тогда я испугался.

– Ты приладил подлокотник к скамейке и убежал?

– Да. Я забрал пирожные, повернул ему голову, чтобы он мог нормально дышать, и рванул прочь. Пробегая мимо дома Брайтли, я увидел, что старая леди смотрит из окна, но не очень беспокоился – она же много лет не произносит ничего связного. Я удивился, что Агнес не выскочила из дома на шум, но, как оказалось, ее просто не было дома.

– Ты оставил человека без помощи.

– Знаю, – сокрушенно сказал Эммет, – но я был уверен, что он очнется. Мне не пришло в голову, что я мог серьезно ему навредить. Не зная, что делать, я бродил по парку до рассвета, а когда добрался до дома, решил все же позвонить в полицию, но там мне сказали, что о происшествии уже известно. И тогда я стал ждать, но ко мне никто не приходил. Я спустился в пекарню, и вы с Бет рассказали, что Рафферти без сознания в больнице. Это был шанс остаться неузнанным. Меня видела только леди Брайтли, но кто бы стал ее слушать? Я решил ничего не говорить. Эббот – остолоп, он бы сам ничего не накопал. А вот тебя я в расчет не брал.

– Неужели тебе не хотелось облегчить душу?

– Я был рад, что не убил этого идиота. Но признаваться не хотел. Прости, я, наверное, намного хуже, чем ты привыкла обо мне думать.

Легкая улыбка тронула губы Мэри. Она дотронулась до руки Эммета и сжала ее своими пальчиками:

– Ты не плохой человек. Ты просто испугался. А потом не смог справиться с ситуацией.

– И что ты хочешь делать теперь, когда все знаешь? – спросил Эммет.

Мэри помедлила:

– Эббот ничего не сможет найти. Ты раньше не совершал преступлений, а значит, твоих отпечатков нет в базе данных. Ему просто не с чем будет сравнить те, что остались на подлокотнике… Я предоставляю тебе возможность самому выбрать, как поступить. Если ты признаешься и расскажешь, как было дело, последует наказание, но, возможно, не самое строгое. Рафферти жив, а в ту ночь он напал на тебя первым. Промолчишь – будешь всегда носить этот груз в своей душе.

Эммет молча поднялся, понимая, что разговор окончен.

– Спасибо за чай, – сказал он, направляясь к двери.

– Тебя ждать сегодня на моей вечеринке в пекарне? – спросила Мэри.

Эммет помедлил в дверях.

– Наверное, нет. Но я обязательно пришлю поздравление. – Он тронул ручку двери, но обернулся на пороге: – Я признаюсь не из чувства вины, которая, как ты говоришь, будет глодать меня всю жизнь. Я сделаю это потому, что ты будешь смотреть на меня другими глазами, если я промолчу. Мне бы этого не хотелось.

Попрощавшись, Эммет пошел по дорожке так медленно, словно ему было тяжело передвигать ноги. Он был охвачен тягостной печалью – и не оттого, что ему предстояло неприятное объяснение с констеблем, а оттого, что он так и не нашел в себе сил сказать Мэри, что любит ее. Маффин посмотрел ему вслед и еле слышно мяукнул. Возможно, на кошачьем языке это означало «болван».

– Он все делает правильно, малыш, – сказала Мэри и потрепала кота по лобастой рыжей голове, – и, думаю, все будет хорошо. В Уиллоу-Брук все всегда заканчивается хорошо.