Критик Гленн Рафферти подносит ко рту ежевичную тарталетку и щурится, словно пытается рассмотреть в ней то, что делает вкус пирожного таким кислым. Тарталетка идеальна. Покрытая ленточкой ажурного крема по краям, с подрагивающей лиловой серединкой из густого джема, она кажется сошедшей со страниц самого знаменитого кулинарного журнала. Ее место было в Палате мер и весов как самого безупречного из всех десертов. Она достойна королевской трапезы. Но Рафферти кривится в презрительной улыбке.

Нет, он не пойдет на поводу у невзыскательного сброда. Он никогда не даст творению Мэри Даннинг ни единого балла в конкурсе. Ей не видать главного приза. Не видать! Он говорит ей об этом в лицо. Внутри у нее все мертвеет от его противного самодовольного смеха, немного визгливого, как у дельфина. Точно! Он и в самом деле на глазах превращается в дельфина – черного, с картины Пола. Он изрыгает огонь, в котором сейчас сгорит все дело ее жизни. Она берет свой свадебный альбом и со всей силы бьет Рафферти по голове, а потом засовывает ему в рот тарталетку. Череп критика от удара раскалывается надвое, и оттуда вытекает ежевичный джем. «А может, все было случайно? – спрашивает невесть откуда взявшийся Эммет, – Помочь тебе закопать труп?» На нем широкополая шляпа леди Брайтли и дурацкие очки Бет.

Мэри вскрикнула и проснулась.

Стояло раннее утро, которое совсем не радовало глаз: небо заволокло плотными облаками цвета грязной ваты, и из них сеялся мелкий навязчивый дождик. Голова раскалывалась. Маффин, недовольный тем, что хозяйка проснулась так рано и неожиданно, перебрался на другую сторону кровати, всем своим видом показывая Мэри свое нерасположение. Но она не обратила на кота внимания и неохотно выбралась из теплой постели. Предстоял новый день, и что-то подсказывало Мэри, что он будет наполнен тревожной суетой. Собственно, так и случилось.

Когда она наконец добралась до пекарни, Кейт и Эми встретили ее у порога. Обе были взволнованы.

– Нам звонят с самого утра. У нас никогда в жизни не было столько заказов!

В любой другой день Мэри бы обрадовалась, но сегодня она понимала, чем вызван ажиотаж. Однако она не стала разочаровывать близняшек и постаралась напустить на себя максимально веселый и беззаботный вид.

– Значит, девочки, у нас много работы!

Работы и правда оказалось много. Кейт и Эми уже поставили выпекаться в три раза больше тарталеток, чем обычно. На кухне не было ни одной свободной поверхности, которая не была бы заставлена формами для выпечки и замешивания теста. В воздухе, как цветочная пыльца волшебных фей, витали мука и сахарная пудра. Мэри удостоверилась, что все под контролем, и принялась складывать картонные коробочки для упаковки заказов. К моменту открытия у дверей пекарни скопилась небольшая очередь. Кейт и Эми пребывали в предвкушении. Похоже, именно о таком ажиотаже они обе мечтали, когда обсуждали свое будущее дело. «Интересно, а что бы я делала, если бы у меня не было помощниц? – подумала Мэри. – Наверное, закрыла бы пекарню и сбежала бы на край света».

– У тебя сегодня тарарам, – констатировал Эммет, когда спустился в «Сладкие грезы», привлеченный шумом веселья под окнами. Столики перед входом были заняты, а на улице перед пекарней было не протолкнуться. Мэри похлопала его по руке и провела на кухню, потому что внутри разместиться было уже негде.

– Чувствую себя обделенным, – со смехом воскликнул он, – мне кажется, сегодня я останусь без любимых тарталеток.

В этот момент Кейт с грохотом выставила на стол противень с очередной партией свежевыпеченных тарталеток.

– Вот видишь, – успокоила его Мэри, – тебе точно достанется.

– Сегодня мы точно можем ничего другого не печь, – улыбнулась Эми, которая порхала между залом и кухней так быстро, что едва успевала касаться земли, – спрашивают только тарталетки.

Эммет сел за рабочий столик, и Мэри поставила перед ним чашку чая.

– Извини, не могу составить тебе компанию, – извинилась она, – мы зашиваемся.

– Так давай я помогу, – предложил Эммет, вонзаясь зубами в любимую тарталетку, – только доем!

– Против мы точно не будем, – хихикнула Кейт. Они с Эми переглянулись и обе сделали заговорщицкий вид, а потом прыснули со смеху. Мэри знала, что они считают, будто Эммет в нее влюблен, и постоянно между собой обсуждают этот факт, но сделала вид, что пропустила их забавы между ушей.

– Присоединяйся, – кивнула она, – но тебе придется снять свой пиджак и надеть фирменный фартук.

– Всегда мечтал это сделать! – провозгласил Эммет, приподнимая в знак согласия чашку с чаем.

– Ты видела, он оттопыривает мизинчик! – тихонько прошептала Эми на ухо Кейт, и они обе опять засмеялись. Эммет только улыбнулся. Он считал себя достаточно взрослым, чтобы не обижаться на дурашливых девушек.

* * *

Через час стало совсем тяжело. В пекарне уже нечем было дышать. Обслуживая клиентов, взмок даже Эммет. Когда-то в юности он подрабатывал официантом в одном из отцовских ресторанов, когда Сандерс-старший решил, что сыну будет полезно научиться ресторанному делу, прочувствовав профессию с самых низов. Так вот сегодня ему пришлось гораздо тяжелее, чем в самой сложной запаре лондонского ресторана «Гато». Хотя, судя по всему, Эммет получал удовольствие от происходящего. Он носился между кухней и стойкой в фирменном лиловом фартуке «Сладких грез», разнося и упаковывая заказы и успевая при этом мило поболтать с покупателями.

К обеду в пекарню заглянула Бет, которая умудрилась втиснуться в переполненное помещение вместе с инвалидной коляской, в которой сидела грозная и надутая леди Брайтли. Перед ее насупленным взглядом гости сами невольно расступались, освобождая дорогу. Бет припарковала леди Брайтли у одного из столиков и махнула рукой Эммету:

– Мы здесь! Привезешь нам какао и бриошь с кремом?

Леди Брайтли неодобрительно посмотрела на Эммета и прищурилась, словно не ожидала его увидеть.

– Все в порядке. Мэри, очевидно, просто занята на кухне, успокоила ее Бет.

Эммет через две минуты просочился к столику и поставил перед ними две чашки: какао для леди Брайтли и чашку чая с мятой для Бет. На тарелочке с малиновой каемкой лежала парочка пухлых бриошей.

– Тебе обязательно было приходить именно сегодня? – рассмеялся Эммет.

– Я должна быть в гуще событий! – объяснила Бет. – А сын леди Брайтли уже давал мне выходной вчера, поэтому сегодня я не могла прийти без нее. Джонатан очень несговорчив, ты же знаешь.

Эммет подумал, что человек, который нанял сиделку для больной матери, имеет право быть несговорчивым, но промолчал – когда дело касалось детективных загадок, тайн и расследований, Бет теряла остатки здравого смысла.

– Как дела, леди Брайтли? – вежливо осведомился он у старушки.

Леди Брайтли сердито посмотрела на него из-под косматых бровей:

– Страшный человек. Страшные времена. Страшные люди, – ответила она. – Страшная жизнь. Страшно жить. Обманут. Утопят. Дубиной по голове – раз, раз! Страшно, страшно. – Она закачалась над чашкой какао как в трансе. Впечатление было жуткое, но к поведению леди Брайтли все в Уиллоу-Брук давно привыкли. Как и к ее любимому словечку. «Страшным» в понимании достопочтенной леди было все: жизнь, дороги, молодежь, телевидение, машины, чиновники, парковки, супермаркеты, дети, собаки и розы миссис Уотсон. Она рассекала по городу в своей коляске, которую толкала неутомимая Бет, и проповедовала жителям «Страх».

– Полностью с вами согласен! – энергично закивал Эммет.

Бет поднесла чашку с какао ко рту леди Брайтли, изборожденному вертикальными морщинами, и попросила Эммета:

– Посиди с ней две минуты, я навещу Мэри.

Но Мэри, заметив их, сама уже протискивалась между посетителями к их столику.

– Зачем ты ее притащила? – прошипела она на ухо Бет, которая поднялась из-за столика, чтобы обнять подругу. – Она всех тут пугает.

– Да брось ты, все уже привыкли, – махнула рукой Бет.

– Здесь полно туристов, которые знать не знают, кто она такая.

Леди Брайтли, прищурившись, наблюдала за их диалогом.

– Что нового, леди Брайтли? Все по-прежнему страшно? – спросила Мэри, сменив гнев на милость и поправляя скатерть, которую старушка свезла рукой. – Вам принести еще бриошь?

– Страшно, – буркнула леди Брайтли, но подвинула к Мэри пустую тарелочку. – Сладкое, сладкое.

– Эммет, будь добр, принеси нам еще одну бриошь.

– А где твои Траляля и Труляля? – осведомилась Бет, оглядывая зал.

– На кухне. Правда, ты чего пришла? Видишь, мы тут как белки в колесе. Может, хочешь помочь?

– Мне звонила племянница, – взволнованно сообщила Бет, – похоже, Рафферти скоро придет в себя. У него подрагивают веки.

– Веки? – переспросила Мэри. Новости были хорошими, может быть, ей больше не стоило волноваться? Критик оклемается, все расскажет о нападавшем, и Эббот от нее отстанет?

– Ладно. Побегу работать. – Мэри обняла Бет и отправилась обратно на кухню. – Если найду минутку, подойду еще. Не давай леди Брайтли слишком громко митинговать!

Старушка при этих словах сделала обычный надменный вид и презрительно отвернулась к окну. Когда-то эта старая леди была грозой и совестью Уиллоу-Брук. Она содержала школу-пансионат для мальчиков Уиллоу-колледже, носила строгие костюмы с высоким воротничком и держала своих воспитанников в ежовых рукавицах. Выпускники колледжа долгие годы вспоминали учебу в Уиллоу-колледж в ночных кошмарах, особенно его традиции. Дело в том, что леди Брайтли пуще Господа, королевы и своих уважаемых родителей почитала традиции. При этом, получив в управление пансионат после смерти своего папеньки, она не сразу смогла сформулировать для себя и воспитанников, какие традиции в колледже для мальчиков должны быть. Ей казалось – и совершенно справедливо, – что за годы существования учебного заведения эти традиции сложатся сами собой. Проведя значительную часть юности в подобном пансионате для девочек, она с теплом и чувством ностальгии вспоминала обряды посвящения, ежегодные балы, праздники и поездки, которыми была наполнена жизнь учениц с момента их поступления и до самого выпуска. Но, входя в дела Уиллоу-колледжа, она с удивлением обнаружила, что никаких особенных традиций в его стенах не существовало. Все время было посвящено учебе и защите проектов, зубрежке иностранных языков, верховой езде и прочим вещам – безусловно весьма полезным, но совсем не сплачивающим. То ли изменились времена, то ли дело было в предыдущем управлении, но, так или иначе, леди Брайтли сложившееся положение дел совершенно не устраивало. И она принялась восполнять духовную пустоту своих подопечных, вдохновенно сочиняя для них обряды и ритуалы, которыми должен был, по ее мнению, славиться колледж. Первым делом она ввела правило для учеников при встрече с преподавателями делать глубокий поклон. Когда-то во времена ее далекой юности воспитанницы пансионата должны были приседать в почтительном книксене перед старшими. Леди Брайтли посчитала, что эта традиция вполне разумна. Потом она посчитала, что одного поклона недостаточно для выражения особой почтительности, и она добавила к поклону легкое расшаркивание ногой. Позже ритуал пополнился прикосновением ладони к сердцу, что являлось не только выражением почтительности, но и любви, лелеемой каждым учеником к своему преподавателю. На этом леди Брайтли, увы, не остановилась. В результате процедура приветствия учителя учеником стала настолько громоздкой, что занимала продолжительное время и начала напоминать ритуальное приветствие рэперов, от пагубного влияния которых леди Брайтли так хотела уберечь свою молодежь. Увы, сама она о том и не догадывалась и только ругала воспитанников и преподавателей, которые хотели всеми силами сократить трудоемкую процедуру. В результате ученики и преподаватели старались как можно реже пересекаться в прохладных и просторных холлах Уиллоу-колледжа, а встретившись в городе, делали вид, что не замечают друг друга.

Следующим новшеством леди Брайтли стал ежегодный Вечер творчества, который должен был стать культурным событием почище вручения Премии Лоуренса Оливье. Каждый класс по ее задумке должен был подготовить представление – театральную постановку – и продемонстрировать ее зрителям. Конкурс должен был растянуться на неделю, а лучшая пьеса показана жителям Уиллоу-Брук на финальном концерте в стенах школьного театра. Увы, сложности начались уже на начальном этапе. Леди Брайтли никак не могла одобрить пьес, которые ученики предлагали к постановке. Шекспир, Уайльд, Шоу казались ей слишком великими, чтобы осквернять их любительской постановкой, а современные авторы – слишком аморальными. Наконец после долгих споров и прений леди Брайтли извлекла из недр своего рабочего стола книжечку с десятью пьесами собственного сочинения и торжественно вручила ее ученикам, велев разобрать между классами и готовить к постановке. Скажем откровенно, достоинства творчества леди Брайтли были весьма специфичны. Некогда она безуспешно пыталась пристроить их в литературные журналы или опубликовать в редакции «Нортгемптон Букс», но неизменно получала вежливый, но категоричный отказ. И вот сама судьба дала ей шанс увидеть наконец своих героев на сцене. Женщина представляла, как ее таланту будет рукоплескать благодарная публика, об успешном театральном мероприятии напишут газеты, и тогда противная Лиз Мейуэзер, редактор «Нортгемптон Букс», согласится наконец опубликовать ее произведения. Дальше – Нобелевская премия, всемирное признание и мировая слава. План был достаточно прост и казался легкоосуществимым, но все в итоге обернулось скандалом. Дело в том, что все герои пьес Милдред Брайтли были… женщинами. Леди Брайтли очень стеснялась писать про мужчин, ей казалось это немыслимым и неприемлемым. Она даже в шутку представить не могла, чтобы озвучить или переложить на бумагу мысли и чувства мужчин: бог знает, о чем они думают и что чувствуют. Поэтому она писала в рамках своего безопасного русла и рассказывала о проблемах женщин (весьма, между прочим, современных) от лица самих женщин. Естественно, данная особенность немало смутила воспитанников, среди которых не было, как мы помним, ни одного лица женского пола. Когда леди Брайтли указали на эту особенность, она невозмутимо ответила, что суть актера – это перевоплощение, и предложила помочь с созданием костюмов. Скандал разразился тогда, когда лучшую пьесу демонстрировали на благотворительном концерте жителям городка. Мэр города Тэлбот Галверстоун был неприятно удивлен, узнав в юной мисс Пристли, главной героине пьесы «Цветы и птицы», своего четырнадцатилетнего сына, который, облаченный в парик с локонами и длинное платье, играл Фею летнего дня и, запинаясь и краснея, вещал о прелестях жизни в садовом цветке и умывании росою.

– Фердинанд! – возмутился громогласно мэр прямо во время выступления. – Разрази меня гром, а ну, немедленно уйди со сцены.

– Тсс! – строго шикнула на него леди Брайтли. – Сейчас будет кульминация!

Но Тэлбот Галверстоун не стал дожидаться кульминации. Он вскочил с места, широким размашистым шагом подошел к сцене и стащил с нее своего сына за нижнюю юбку. После этого они оба покинули зал, который пребывал в изумлении и гробовом молчании. К слову, Фердинанд Галверстоун всю жизнь был благодарен отцу за этот поступок.

Однако провал не остановил леди Брайтли. Казалось, она принялась за дело с еще большим энтузиазмом. День знания своих привычек, День преклонения перед природой, Праздник хорошего поведения – все это она придумывала и организовывала с завидной скоростью и упорством. На второй год управления своей школой она ввела традицию носить по понедельникам фиолетовые носки. На третий заставила встречать аплодисментами всех учеников, опоздавших на урок. К десятому году традиций скопилось уже столько, что, воплотив в жизнь задуманное, она больше не возвращалась к идее, что, по сути, противоречило самому определению традиции. В конце концов воспитанники Уиллоу-колледжа стали похожи на умалишенных, а сам колледж – на закрытое заведение для лиц с тяжелыми психическими отклонениями. Студенты носили черные пиджаки, серые бермуды, желтые галстуки и, конечно, фиолетовые носки (теперь уже не только по понедельникам). Люди начали переводить детей в другие учебные заведения. Но леди Брайтли была неутомима и, казалось, ничего не видела вокруг. Уиллоу-колледж спасло только то, что ее сын вырос, отстранил мать от управления школой и немедленно отменил все традиции, которые она успела ввести. Джонатан, надо отметить, и сам пострадал от безумной одержимости леди Брайтли, поскольку учился, разумеется, здесь же, и ему сильно доставалось от одноклассников.

Репутация колледжа медленно начала восстанавливаться, а леди Брайтли – угасать. Лишенная занятия, которому она предавалась со всей страстью и которому посвятила лучшие годы, она замкнулась в себе, перестала выходить из дома и потихоньку начала терять разум. Благодарный сын перевез мать из поместья Кингсли-Лодж в старый семейный особняк на Далтон-стрит и нанял сиделку. Та не выдержала и трех месяцев рядом с благородной леди. К тому моменту старушка уже была одержима «страхом» и едва не свела бедняжку с ума, с утра до ночи обвиняя ее в том, что она «страшная». С тех пор сиделки сменялись одна за одной, пока на службу не заступила Бет. Леди Брайтли могла сколько угодно упражняться в своем безумном остроумии, циничную детективщицу ничего не пронимало. Бет просто любила все страшное и только хохотала, когда подопечная выдавала особенно изощренное проклятие.

Сейчас, правда, леди Брайтли находилась в относительно благодушном состоянии. Очевидно, благодаря съеденным бриошам. Она хмуро разглядывала посетителей, но никому не грозила Страшным судом. Бет тоже рассматривала гостей пекарни и прислушивалась к разговорам. Ей казалось, что в слухах рождается истина.

Большая часть посетителей была незнакома Бет, что означало только одно – слух о нападении на Рафферти вышел далеко за пределы Уиллоу-Брук. А значит, сегодняшний ажиотаж – это только начало паломничества туристов. Отменить в таких условиях конкурс нереально. Наверняка «Кондитер Уиллоу-Брук» состоится. А значит, у Мэри есть шанс получить первый приз. Преступник просчитался со всех сторон, как ни крути. И Рафферти не сильно навредил, и Мэри, если намеревался, путь к победе перейти не смог. С другой стороны, может, ее и не допустят к участию? Или победа, наоборот, ее дискредитирует? Какой-нибудь тупоголовый Эббот запросто сделает вывод, что Мэри и покушалась на критика, чтобы увеличить свои шансы на выигрыш. Ох, как же все сложно и «страшно», как говорит леди Брайтли.

Разламывая пополам вторую по счету бриошь, Бет увидела, как в дверь протискивается Флойд Олсен. Похоже, не только ей потребовались горячие сплетни. Олсен был взволнован, короткий его чубчик, обычно нависавший над правой бровью, взмок и вздыбился, словно репортер бежал три километра от бешеной собаки. Увидев Бет, он с трудом проложил себе путь сквозь галдящую толпу, обсуждавшую свежую партию тарталеток, выложенных Мэри на витрину, и плюхнулся на соседнее кресло рядом с леди Брайтли.

– Привет! – произнес он, буравя взглядом чашку Бет: он сам с удовольствием выпил бы чаю, но стоять в длинной очереди ему не улыбалось.

– Акулы сплываются на запах крови, – констатировала Бет.

При этих словах леди Брайтли очнулась от раздумий и потрясла головой:

– Страшно, страшно…

Олсен неприязненно дернул бровью. Во время учебы в Уиллоу-колледже он, любивший поспать, постоянно опаздывал на уроки, и ему все время аплодировали. С тех пор он ненавидел и аплодисменты, и школу, и леди Брайтли заодно, виновницу его громогласного позора.

– Ты слышала, конкурс хотели отменить, но в последний момент учредители нашли нового председателя – Джорджину Эксли. Знаешь такую? Открыла свою кулинарную школу в Нортгемптоне. Так что мероприятие состоится.

– Так и думала, – торжествующе заявила Бет, – с ума сойти. Хорошо, что Рафферти не отбросил коньки, а то вертелся бы сейчас в гробу.

– Почему? – Глаза Олсена вспыхнули огнем профессионального любопытства.

– Так он же терпеть не может Джорджину. И она его, кстати, тоже.

– У старины Рафферти вообще с кем-нибудь сложились отношения?

– Спроси что полегче, – рассмеялась Бет, – Джорджина устроила торжественный выпуск первых учеников и пригласила на него известных кулинаров. Рафферти никто не звал, но он, как ты понимаешь, явился. И устроил несчастным выпускникам свой экзамен, а в конце вечера в пух и прах раскритиковал их готовку.

Олсен выслушал историю с улыбкой на губах.

– Пока он не перессорится со всем населением Англии, он, похоже, не успокоится. Значит, школе Джорджины здорово досталось?

– Удивлена, что ты не слышал про эту очаровательную историю, – заметила Бет.

– Ты же знаешь, я фокусируюсь на местных новостях.

– Джорджина, к чести ее, пережила этот скандал с высоко поднятой головой и не стала опускать руки. Она дала интервью на телевидении и назвала Гленна… погоди, дай вспомнить… «завистливым некомпетентным бездарем».

– Да ты что? – Олсен даже рот приоткрыл от удивления. – И ей сошло это с рук?

Бет пожала плечами:

– Рафферти тогда еще не достиг своей сегодняшней популярности и, по-видимому, решил не связываться. Но отзывается он о Джорджине крайне резко.

– Как и о всех живых существах на этой планете, за исключением жены, – подхватил Олсен. Бет едва не открыла рот, чтобы сказать, насколько все нерадужно в семействе Рафферти, но вовремя сдержалась. Неизвестно еще, как Олсен распорядится этой информацией. В городе с репортером все боялись разговаривать. Флойд Олсен выпускал свою газету о жизни Уиллоу-Брук и постоянно находился в поисках новостей. А поскольку в городе не происходило ничего особенно примечательного, репортер бесцеремонно начал вторгаться в частную жизнь горожан, вынюхивая и публикуя все домыслы и сплетни. В конечном итоге при виде приближающегося Олсена в городе смолкали все разговоры. И только леди Брайтли могла привычно пробормотать: «Страшный… Страшный человек. Опаздывает. Аплодисменты!» Но это ни для кого новостью уже не было.

Флойд Олсен страдал на своей должности. В маленьком городке, где ничего не случается, быть репортером очень непросто. Он писал о погоде, об упавшем на площади фонаре, о том, что кто-то вырезал на дереве в парке инициалы. Внутри него пропадал журналист мирового класса, рожденный, чтобы освещать сенсации, но волею судьбы он был вынужден прозябать в Уиллоу-Брук, растрачивая свой талант на новости уровня «у миссис Блейк опять сбежало молоко». Иногда масштаб его таланта, не вмещавшийся в рамки скромной заметки, прорывался наружу, и читателя сметало потоком его красноречия, достойного первых полос столичных вечерок.

«Два инициала, вырезанные на коре самой старой плакучей ивы в Уиллоу-Брук, – что это: трогательная клятва в вечной любви или циничный вандализм? – вдохновенно писал он на страницах своего «Вестника». – Как мы знаем, вечная любовь встречается редко, а вот буквы, которые теперь красуются на коже любимого всеми горожанами дерева, будут “радовать” глаз многих поколений. Ева Спейд и Коннор Маккаферти давно расстанутся, разъедутся по разным сторонам света и забудут о своей неловкой подростковой любви, а жители Уиллоу-Брук будут вынуждены помнить о ней, ведь кривые буквы “Е.С. и К.М.” уже не сотрешь. Можем ли мы промолчать в данной ситуации? Можем ли со спокойной совестью сказать этим молодым людям: “Вы все сделали правильно, ведь важнее любви ничего нет”. Нет, не можем! Ведь уважение к будущим поколениям и забота о природе важнее всякой любви. Поэтому мы скажем Еве и Коннору: “Стыдитесь! Вы недостойны стать уважаемыми членами общества!” И даже если Коннору удастся преодолеть склонность к акне и поступить в Лондонскую школу экономики, а Ева перерастет любовь к разноцветным колготкам и воспитает в себе вкус и элегантность ее матери, мы все равно не сможем искренне радоваться их успехам. Ведь они изуродовали дерево. А это говорит о людях больше самых красивых слов». Когда эта публикация вышла в свет, Эммет вырезал ее, вставил в рамку и повесил над рабочим столом, чтобы истерически хохотать каждый раз, натыкаясь на нее взглядом.

Но ужасное происшествие с кулинарным критиком Гленном Рафферти заставило Олсена воспрять духом. Наконец-то он может осветить что-то действительно важное. О нападении на Рафферти прознали некоторые телеканалы, и даже Би-би-си коротко упомянули о происшествии. Олсену, как находящемуся в непосредственном месте событий, стали названивать коллеги из других графств. Он был окрылен и отвечал небрежно – «все напишу, и обо всем узнает[11]е». В своих мечтах он видел себя прославившимся. «Господи, – говорил репортер сам себе наедине, – если бы этого нападения не было, его стоило бы организовать самому!» Конечно, Олсен понимал, что на конкурс пожалуют конкуренты из других изданий, но он был местным, знал каждую собаку и имел явное преимущество перед всеми. Он никого не боялся! Газета шла нарасхват. Жители хотели знать, как продвигается расследование, какие подробности вскрываются по мере расследования, в конце концов, выживет ли Рафферти, или город обзаведется еще одной симпатичной вдовушкой?

Олсен носился по городу, словно ему подожгли пятки, и совал свой нос во все подряд. Он надоел даже констеблю Эбботу, который понадеялся, что тот героически опишет его борьбу с преступностью и поддержит его в обличении коварной Мэри Даннинг. Вместо этого Олсен постоянно спрашивал о проводимых мероприятиях и возможных подозреваемых помимо Мэри, а других подозреваемых у Эббота не было.

Олсен, в попытке удержать внимание читателя, принялся сам строить догадки и публиковать их в рубрике «Журналистское расследование»:

«Рафферти назвал сына Рудольфа Питерса “долбаным ушлепком”, когда мальчик задел критика локтем, пробегая по улице. Могла ли отцовская ярость стать роковой причиной нападения?»

«Гленн Рафферти обозвал Гертруду Олафлин набитой дурой за предложение собрать средства для нуждающихся семей графства. Бывает ли благотворительность с кулаками?»

Конечно, Олсен отдавал себе отчет в том, что его домыслы ничего не стоят. Говоря по совести, имейся в Уиллоу-Брук хоть один адвокат не по разводам и наследству, жители, упомянутые в его статье, погребли бы несчастного репортера под горой исков. Но пока ему удавалось печатать свои фантазии без последствий, а горожане раскупали его газетенку как тарталетки Мэри, каждый раз открывая газету со страхом и ожидая увидеть на ее страницах свое имя. Но настоящей журналистикой это и не пахло – Олсену нужна была настоящая сенсация. И, похоже, история с Джорджиной Эксли была в этом отношении весьма перспективной.

– Ты размышляешь, можно ли пристукнуть кулинарного критика, чтобы занять место главного судьи на кулинарном конкурсе? – спросила Бет, угадав мысли репортера.

– А ты думаешь, это возможно? – спросил Олсен.

– Это в любом случае реальнее, чем нападение за отказ от пожертвований, – рассмеялась Бет. Она не думала, что Джорджина Эксли решилась на покушение ради возможности судить провинциальных кулинаров, но ей хотелось, чтобы Олсен уцепился за эту мысль и вдолбил ее Эбботу. Может, тот наконец отстанет от Мэри?

– Не нарывайся, Армстронг! – шутливо пригрозил Олсен. – А то напишу, что ты решила пристукнуть Рафферти из-за неразделенной любви.

Бет подняла руки, словно показывая, что сдается:

– И кто тебе поверит, Флойд? Ты слышал про такое слово, как «доказательство»?

– Наша благодарная публика поверит, – Олсен широким жестом обвел руками зал, – сейчас же никто не сомневается, что старину Рафферти хотела кокнуть Мэри Даннинг. А ведь констебль всего лишь ляпнул это, не подумав. И никакая презумпция невиновности не работает. Мы тут не в суде, и люди верят слухам, а не доказательствам. Слухи могут погубить человека просто так.

– И ты этим восхищаешься? – ужаснулась Бет.

– Я этим просто пользуюсь.

– Когда-нибудь, помяни мое слово, найдется добрый человек, который обратится к адвокату, и тебя обвинят в клевете.

Олсен улыбнулся и отодвинулся брезгливо от леди Брайтли, которая опять начала качать головой и приговаривать: «Страшно».

– Будем надеяться, если это и случится, то не скоро. Не забудь занести гороскоп на следующую неделю, – спохватился он. Бет тут же выудила из сумки сложенный вдвое листок:

– Все уже тут.

Олсен усмехнулся:

– Опять напророчила Тельцам какую-нибудь гадость? Когда-нибудь Фелиция узнает, и сидеть мы с тобой будем вдвоем.

Бет махнула рукой и помогла леди Брайтли отпить из чашки.

– Зачем ты ее все время таскаешь по людям? – скривился Олсен. – Сидела бы дома и не смущала честную публику.

– Дома скучно. И ей, и мне, – заявила Бет. – А ты просто вредный индюк. Леди Брайтли, а Флойд Олсен опоздал на урок!

Леди отвлеклась от своего какао и принялась аплодировать своими сухими маленькими ручками.

– Змея, – раскраснелся Олсен. – Лучше скажи мне вот что. Особняк старой карги стоит прямо напротив дома Рафферти. Она могла что-то видеть? Или ты?

– Я спала и ничего не слышала, окна моей комнаты с другой стороны и выходят в сад, – ответила Бет. – А леди Брайтли спит как сурок. В то утро я услышала звук полицейской сирены, поэтому и подскочила ни свет ни заря.

– И старуха спала?

– Наверное. Я выбежала на улицу, а потом увидела, что она тоже проснулась и торчит в окне, и вернулась ее успокоить. Но она только проснулась, ее просто напугал шум на улице. К тому же, будь она свидетелем, от нее было бы мало толку, сам понимаешь.

Олсен вынужден был согласиться. Леди Брайтли редко говорила связно.

– Страшно? – язвительно спросил он у старушки. Бет сердито хлопнула его по руке.

– Болван! – буркнула леди Брайтли на редкость осознанно.

У Мэри не было ни минутки отдыха. Она устала, запыхалась и готова была просто лечь на пол и не двигаться. Эммет тоже выдохся, но попросить перерыв ему мешало чувство собственного достоинства. Только Кейт и Эми, казалось, вообще не чувствовали усталости. Они успевали повсюду и даже были в состоянии мило улыбаться гостям.

– А помнишь, когда я мечтала о таком ажиотаже пару лет назад? – спросила Мэри, раскатывая тесто на новую порцию тарталеток.

– Помню, – усмехнулся Эммет.

– Можешь вернуться в прошлое и дать мне подзатыльник.

Эммет засмеялся.

– Мировая слава – она такая.

– Не хочу никакой мировой славы. Хочу тихо печь свои пироги. Почему это случилось со мной?

– Да ты шутишь, что ли? Сейчас столько денег заработаешь, что на два отпуска хватит. Куда ты там хотела? На Гавайи? А если конкурс выиграешь, так вообще сеть откроешь.

– Я передумала, – простонала Мэри, – к черту Гавайи.

– Мэри! – В кухню заглянула Эми. – Там пришел какой-то джентльмен. Очень хочет с тобой поговорить.

Мэри оторвалась от теста.

– Кто там?

– Я не знаю его. Ты выйдешь? Что ему сказать?

– Да. – Мэри вытерла руки о фартук. – Закончи с тестом.

– У нас заканчивается ежевичный джем! – крикнула Эми вдогонку.

В зале пекарни по-прежнему было многолюдно. Мэри заметила семейство Грейди в полном составе, на этот раз без няни, и Фелицию, которая покупала безе с лимонным кремом. А перед стойкой стоял невысокий сухонький человечек в коричневом костюме. При виде Мэри он чрезвычайно оживился.

– Очень! Очень приятно! – раскудахтался он. – Мэри Даннинг!

– Добрый день! Чем могу помочь? – Мужчина был ей незнаком.

– Я Лестер Финли. Я приехал лично вас поблагодарить!

Лестер Финли плохо спал по ночам. Каждый раз, когда он засыпал, ему снился его ресторан со скромным названием «У леса» и довольные посетители, которые заказывали его фирменные блюда: жаркое из барашка и индейку с клюквенным соусом. Смех, музыка и звон тарелок сопровождали каждый вечер, но потом в двери входил Гленн Рафферти и объявлял, что ресторан закрыт именем здравого смысла, а сам Лестер арестован за уничтожение Рождества. И несчастный ресторатор просыпался с криком ужаса, пугая жену. Уже год Финли вынашивал планы мести. Произошедшее сильно сказалось на его здоровье. Он осунулся, похудел, побледнел.

– Не могу понять, – жаловался он жене, – как всего одна статья от этого мерзкого критикана способна уничтожить репутацию ресторана? Ведь гости всегда были довольны. Очередь за моим барашком стояла на улице. Но стоило только всемирному знатоку Гленну Рафферти раскрыть свой рот и назвать его «переоцененным», как все тут же решили, что мой барашек – дерьмо. Вот скажи, Салли, – приставал он к жене, – разве у людей нет своей головы на плечах, нет своего мнения?

Салли закатывала глаза и прикладывалась к очередной порции бренди – муж уже в сотый раз задавал ей этот вопрос. У нее не было ответа.

Финли отправился к адвокату. Он хотел восстановить репутацию через суд и нашел в Саммерлейке бюро «Модески и партнеры». Адвокат Том Модески был похож на жирного кота и еле помещался в кресле. Его контора пропахла яичными сэндвичами, а секретарша варила на редкость пакостный кофе. Финли почти брезгливо уселся в предложенное ему кресло и изложил суть дела. Надежду ему давало то, что Модески явно любил поесть и частенько приходил в ресторан в те времена, когда Рафферти еще и не помышлял о том, чтобы его уничтожить. Модески согласился вести его дело, но сразу предупредил, что судиться с Рафферти – дело бесполезное. Он не проиграл ни одного суда.

– А с ним судились? – беспомощно спросил Финли.

– Да тыщу раз! – расхохотался адвокат, заколыхав всеми своими подбородками. – Но все проигрывали. И вряд ли на этот раз будет по-другому.

Он был прав. Суд не нашел вины Рафферти в том, что поток клиентов в ресторан Финли иссяк.

– Человек имеет право на свое суждение, – резюмировал судья, – он не виноват, что остальные люди к нему прислушиваются. Если ваша репутация пострадала, значит, его доводы были убедительны.

Финли не сдержался:

– Вы тоже часто заходили ко мне в ресторан, господин судья. И неоднократно заказывали барашка. Так какие доводы Рафферти вас убедили?

Судья покраснел, поняв, что местные журналисты, освещавшие процесс, ловят каждое слово, и, откашлявшись, негромко произнес:

– Барашек был… суховат…

Позже, в конторе, адвокат, налив ему утешительного виски, объяснял:

– Понимаешь, дружище, Рафферти собаку съел на этих процессах. Он прекрасно знает, как писать свои гнусные статейки так, чтобы суд ничего не мог ему предъявить. Я же говорил, что дело провальное.

– Он держался так надменно! – стонал Финли.

– Это упырь обожает, когда на него подают в суд. Любой процесс только прибавляет ему популярности. О нем сразу пишут в прессе, даже за пределами графства.

– Кто дал ему право издеваться над людьми?

– Да сами люди и дали. – Том Модески посерьезнел и уставился на Финли с видом мудреца, постигшего жизнь. – Люди сами возводят на пьедестал всякую нечисть, а потом прислушиваются к ее мнению. Рафферти не виноват в том, что он стал таким, каким его сделали люди.

– Так неужели на него совсем не найти управу?

– Нет. Думаю, остается ждать, что он перейдет дорогу кому-то более влиятельному. Или разозлит кого-нибудь настолько, что его просто кокнут.

Финли посмеялся, но глубоко в душе пожелал, чтобы это случилось как можно скорее. Он мечтал о мести.

Появление Лестера Финли в «Сладких грезах» выбило Мэри из колеи. Тем более что бывший ресторатор был определенно пьян – от него за версту несло спиртным.

– Мистер Финли, – неуверенно произнесла она, – за что вы хотите меня поблагодарить?

– О, есть за что! Есть за что! – ресторатор вдруг перегнулся через прилавок и обнял Мэри.

Та с ужасом поняла, что выходка Финли привлекла внимание всех в пекарне.

– Говорите тише, пожалуйста!

– Не могу, простите. Я должен отблагодарить вас так, чтобы слышали все! Вы – защитница всех угнетенных. Спасибо, что вам хватило духу! Мне не хватило, а вам хватило.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Мэри густо покраснела, понимая, что находится под прицелом множества взглядов. В пекарне стихли все голоса. Гости молча наблюдали за сценой.

– Вам хватило духу его пристукнуть! Я слышал, что не до конца, но, клянусь богом, и это неплохо!

– Идиот, – тихонько простонала Бет. Она поднялась из-за стола и начала протискиваться к Мэри. Из кухни выбежал Эммет, привлеченный шумом. Он был весь в сахарной пудре, а на губах виднелись следы ежевичного джема.

– Что тут происходит?

– Здесь происходит торжество справедливости! – Финли качнулся и едва не опрокинул ведерко с леденцами.

– Эммет, уведи его в кухню, – прошипела Бет.

– Дружище, проходи, поговорим, – воскликнул Эммет и потянул Финли за ворот его пиджака. Но Финли было не так легко сбить с толку.

– Нет, давайте праздновать! – орал он и лез к Мэри целоваться. Эммет при виде этих попыток едва не набросился на беднягу, но Бет успела его перехватить.

– Ты сделаешь только хуже, – прошептала она Эммету, – надо срочно его спрятать, пока он не убедил всех вокруг, что это Мэри напала на Рафферти.

Но было поздно. Мэри заметила среди наблюдающих репортера Олсена, который уже достал свой диктофон. Он подошел поближе, чтобы лучше видеть разыгравшуюся сцену.

– Так-так! – с восторгом произнес он, подмигивая Бет. – Это читателям точно понравится.

Лестер Финли утверждает, что это Мэри Даннинг напала на кулинарного критика Гленна Рафферти. Сенсация.

– Да брось, он в стельку пьян, – притворно рассмеялась Бет. – Ты же не будешь писать эту бездоказательную ересь?

– Доказательства – это по части полиции, моя дорогая, – ответил Олсен. – А по моей части – сенсации.

– Тебе просто не о чем писать, твои домыслы ничего не стоят.

– Зато теперь не надо ничего выдумывать, Бетти, – Олсен был счастлив. – Какая удача, что я так вовремя заскочил в пекарню. Сразу две новости: Джорджина Эксли и Лестер Финли. Что за чудный день!

– Ты настоящий стервятник, – разозлилась Бет. – Ты же знаешь, что это навредит Мэри.

– О, дорогая, чего ты так распереживалась? – иронично пропел Олсен. – Ты же сама говорила, мою газетенку никто не читает.

– И повторю это снова!

Кутерьма в пекарне достигла пика. Финли вцепился в Мэри мертвой хваткой, Эммет пытался его оттащить. Кейт и Эми успокаивали гостей, а посетители наблюдали за происходящим во все глаза. Как вдруг посреди этого балагана раздался фирменный, неповторимый и все еще очень сильный и громкий голос леди Брайтли:

– Убийца! Коричневый убийца!

Суета в пекарне мгновенно стихла, все взгляды устремились в ее сторону. Старая леди тыкала указательным пальцем в Финли, которого Эммет держал за воротник, и повторяла как заведенная:

– Коричневый! Коричневый! Убил! Убил! Страшно, страшно!

Бет бросилась к ней.

– Леди Брайтли, успокойтесь. Тише!

– Убийца! Страшно, – повторила старушка.

– Тсс, спокойно, моя хорошая, спокойно, – Бет поймала себя на мысли, что успокаивает леди Брайтли, как собаку на приеме ветеринара, но она хорошо знала свою подопечную. Та и впрямь начала возмущаться чуть тише и испуганно поглядывала на Бет.

– А ты говорила, она ничего не видела, – воскликнул Олсен, как по волшебству оказавшийся рядом с их столиком.

– Видела-видела. Страшно-страшно, – забормотала леди Брайтли.

– Ничего она не видела, Олсен, не будь придурком. – Бет попыталась оттеснить Олсена от столика, но безуспешно. Рука с вездесущим диктофоном метнулась к перекошенному лицу леди Брайтли.

– Внимаю вам, моя прекрасная леди! Думаю, и констеблю будут весьма интересны ваши слова.

Леди Брайтли покосилась на репортера и плюнула на диктофон. Бет расхохоталась. Но ничто, похоже, уже не могло омрачить настроения Олсена.

– Благодарю вас за очень ценное замечание! – он галантно поклонился старушке, после чего выскользнул из пекарни.

– Ну, может, хоть от Мэри отвяжется, – проговорила Бет.

Мэри между тем стояла за стойкой в полном смятении и не знала, что думать. Свидетельницей леди Брайтли была сомнительной, но она так убедительно кричала: «Убийца!», что невольно можно было задуматься о причинах, побудивших ее на такое выступление.

– Я не нападал на Рафферти, – прошептал Лестер Финли, потому что после ухода Олсена он снова очутился в центре внимания гостей пекарни. Весь его пыл угас, он беспомощно озирался по сторонам. Эммет отвел его в кухню, где Кейт заварила для несчастного чай и предложила тарталетку.

– Я только хотел поблагодарить, – твердил он, – приехал, чтобы поблагодарить.

– Мэри не нападала на Рафферти! – рявкнул, не выдержав, Эммет. – Как тебе это в голову взбрело?

– Но, может, это Финли напал на Рафферти? – шепнула Бет на ухо Мэри. – А сюда приехал специально, чтобы отвести от себя подозрения?

Мэри с сомнением посмотрела на Финли. Он не казался ей человеком, способным на нападение. Говоря откровенно, он не был похож даже на человека, который способен спланировать его.

– Не думаю, что свидетельству леди Брайтли можно доверять, – сказала она Бет, – мало ли что могло ей привидеться.

– Я с тобой согласна. Но моя старушка редко говорит осознанные вещи и, кроме слова «страшно», обычно ничего другого не произносит. А тут вдруг откопала в своей голове «убийцу». Подозрительно. В детективах люди, которых никто не принимает всерьез, обычно всегда оказываются правы!

Мэри на секунду задумалась, и от Бет не укрылось, как некая тревожная мысль пронеслась в голове подруги.

– Что такое?

– Ничего особенного. Ерунда.

– Колись.

– Я просто вспомнила, что вчера на Агнес тоже был коричневый костюм.