День 4, воскресенье. Сегодня днем мы отправляемся в Тюир, городок, известный своим аперитивом «Бирр» (фр. Byrrh). Тюир и «Бирр» рифмуются со словами «мир» и «пир» (ну, почти – только с гортанным французским произношением). Но над произношением мы еще успеем потренироваться, когда будем слушать экскурсию о месте изготовления «Бирра», а также о крупнейшей в мире… Но не будем забегать вперед!

* * *

Маленький город Тюир может похвастаться средневековыми стенами, мощеными улочками, рынками фермерских продуктов и летними фестивалями, на которых танцуют огромные куклы из папье-маше. Все это, безусловно, заслуживает внимания, но я здесь ради главной достопримечательности Тюира. И равной ей нет нигде во Франции – что там, во всем мире! Это «Бирр».

«Бирр» – сладкое красное вино со специями, кофе, какао и щепоткой горького хинина. Этот вкусный напиток не готовят больше нигде в мире, но это даже не то, что интересует меня больше всего. Я здесь ради бочки. Конкретно – ради крупнейшей винной дубовой цистерны во всем мире.

Знаю, знаю: самый большой-маленький-высокий-низкий-волосатый-сырный в мире – это, как правило, просто уловки, нацеленные на привлечение туристов. И в число этих туристов вхожу я. Я обожаю превосходную степень!

Мы подъезжаем к погребам «Бирра» на несколько часов позже, чем я планировала.

Ну да ладно, главное – приехали. И на том спасибо. И почти что полным составом.

Найджела нигде не видно. Говорю себе, что это еще не повод для беспокойства. Слишком уж он большое бельмо на глазу, чтобы с ним что-то произошло. Насколько я понимаю, есть три варианта, где он сейчас может быть:

1. Мчится, превышая скорость, к нашему отелю в Кастельну и игнорирует мои непринужденные, но на самом деле очевидно нервные сообщения, в которых я «просто хочу уточнить», как он.

2. Грустит за решеткой в полицейском участке, а потому не может ответить на мои сообщения.

3. Наслаждается обедом из нескольких блюд в роскошном ресторане, игнорирует мои сообщения и закатывает глаза на смайлик, который я добавила в конце. Я и сама жалею, что добавила в конце этот смайлик, но даже в переписке сказанного не воротишь.

Ставлю на вариант номер три. Найджел отказался от моего «скучного» пикника и отправился обедать сам. Я позже расскажу Джем все, что думаю о Найджеле.

А пока Надя дежурит снаружи – ждет Найджела и говорит по телефону. Остальная группа в моем сопровождении сидит в офисе «Бирра». Секретарша отошла, чтобы найти «кого-то», кто сможет провести экскурсию на английском.

Я сообщила, что могла бы переводить экскурсовода сама. На, как мне показалось, достаточно приличном французском.

«Non, non, мадам, – ужаснулась секретарша. – Вы заплатили за полную экскурсию, а здесь невероятно много тонкостей».

Но я не сдалась. Мы могли бы воспользоваться их аудиогидами, где есть записи на английском и немецком. В конце концов, опоздали мы по моей вине – сказала я, подкрепляя это выразительной мимикой, которая, надеюсь, отражала мое великое разочарование самой собой.

Очередной изумленный вздох. Мадам уверила меня, что их экскурсовод с нетерпением ждет возможности попрактиковать свой английский.

Не успели мы разбежаться по залу, как она вернулась.

– Voilà! – победно восклицает она. – Габриэль будет очень рада провести вашу экскурсию.

Габриэль выглядит как полная противоположность радости – скучающая, недовольная, раздраженная, даже враждебно настроенная. Ростом около метра пятидесяти, с готическими черными, неровно стриженными волосами, кроссовками с пятнами от краски, хмурым лицом и футболкой с изображением какой-то боевой анимешной девочки. И она очень молодая. Должно быть, старшеклассница?

– Очень рада, – повторяет секретарша.

– Очень рада, – говорит Габриэль тоном суше пустыни. Она вздыхает, сгибает руку и поднимает кулак, словно держит невидимый флажок экскурсовода. – Allez[33]. Начинаем.

Все выстраиваются по струнке. Даже Лэнс убирает телефон. Я, уже не в первый раз, задумываюсь, не нужно ли мне обзавестись флажком. Не слишком ли это избито? Хотя они как будто бы и правда вызывают уважение.

Мы выходим в просторный зал.

Джудит восхищенно ахает.

– Прям как в соборе, – шепчет она.

– Аминь! – хором выдают Конни и Филли.

Габриэль поднимает невидимый флажок чуть выше.

– Итак, вы видите работу Гюстава Эйфеля.

– Кого? – шепотом спрашивает Джудит.

– Архитектор. Ну, Эйфелева башня, – говорю я.

– Мне всегда хотелось взглянуть на Эйфелеву башню, – говорит Джудит.

– Это лучше этой башни, – говорит Конни. – Там всегда такая толпа.

– Да, намного лучше, – соглашается Филли. – Приятно, спокойно и никого лишнего.

Кто-то не фанат отсутствующего критика? Не подаю вида, но я согласна. Без Найджела тут уж точно намного приятнее.

– Как интересно, – говорит Манфред. – Да, это значительно лучше Эйфелевой башни. Малоизвестное. Скрытое.

Габриэль прошла вперед, так что я говорю:

– «Бирр» был настолько популярен в начале двадцатого века, что специально построили железную дорогу до фабрики, чтобы делать отправки. Это – старая станция.

Габриэль покашливает так громко, что по залу проносится эхо. Мы торопливо нагоняем ее. Мы проходим через широкий храм к бондарне. Огромные бочки, словно мегалиты, возвышаются над нами.

– Крупная дубовая бочка, – говорит Габриэль. Она машет невидимым флажком. – И еще одна. Крупная и дубовая.

Она хорошо владеет английским. Энтузиазма ей сильно не хватает, но огромные бочки и работа Эйфеля все компенсируют. Но есть одна маленькая проблемка. Ну ладно, одна очень большая проблема у нашего экскурсовода. Юная Габриэль выдает факты, мягко говоря, наобум.

– «Бирр» содержит кору цинхоны, или хинного дерева, из которой изготавливают лекарство – хинин, – рассказывает она. – Также он содержит кофе, бергамот, какао и… – Она нетерпеливо машет рукой. – Всякое разное.

Пока все верно.

– Все как мы любим, – усмехается Конни.

Габриэль соглашается.

– Кору хинного дерева использовали ацтеки в Мексике, чтобы лечить своих больных, и ее принимал папа римский, который изобрел лекарство от малярии. – Она произносит это с вызовом, словно проверяя, станут ли ее поправлять.

Мне до боли хочется влезть, но поправлять другого экскурсовода – это сложно. Я лично хотела бы, чтобы кто-то поправил меня. Но Габриэль, судя по ее вызывающему взгляду, придерживается другого мнения. Она держит воображаемый флаг в кулаке так, словно только и ждет возможности кого-нибудь им стукнуть.

– Вы про народ кечуа в Боливии и Перу? – аккуратно поправляю ее я. – Как интересно.

– Ага, – говорит Габриэль и переходит к следующей бочке. – Все любят «Бирр». Давным-давно, до Второй мировой войны, это был самый популярный напиток во Франции. Во всем мире.

Может, настолько популярным он не был, но во Франции правда пользовался большим спросом. Успокаиваю себя тем, что моя группа сейчас главным образом впитывает атмосферу, а в слова экскурсовода особо не вслушивается. Лекси поднимает свою зеленую бутылку и широко улыбается, а Лэнс снимает ее на видео. Джудит, судя по всему, делает хипстерские фотографии стропил под неровным ракурсом. Она полностью погрузилась в «работу» туристом. Сестры наклоняются над бархатными веревками-барьерами, чтобы разглядеть закрытую для посетителей зону. И только Манфред добросовестно кивает, слегка улыбаясь.

Мысленно исправляю информацию, которую Габриэль сообщает группе, для своего же спокойствия. Иезуиты привезли кору хинного дерева в Рим в семнадцатом веке. Город был со всех сторон окружен болотами. От малярии погибали как священники, так и простые римляне. Хинин извлекли только в начале 1800-х годов – прямо здесь, во Франции!

Все это я знаю и с прошлых экскурсий, и благодаря постоянному спутнику современного тур-гида – гуглу.

Когда Габриэль делает паузу после презентации очередной бочки, я влезаю с комментарием:

– Как сказала Габриэль, в «Бирре» содержится кора, из которой извлекается хинин. Сладость вина перекрывает его горький привкус. Его же продавали как тоник, верно, Габриэль?

– Oui, oui, – соглашается она. – Фармацевты соглашались, что горечь – лучшее лекарство.

Вообще-то фармацевты судились с производителями «Бирра» из-за их возмутительных заявлений о целебных свойствах напитка. Тогда «Бирр» стали продавать не как целебный эликсир, а как аперитив, и все успокоились.

Габриэль рассказывает:

– Сначала напиток назывался «Гигиеническим вином», но это звучит не так аппетитно, поэтому взяли несколько случайных букв – и voilà, получился «Бирр».

Как ни странно, это вполне может быть правдой. «Бирр» придумали два брата по фамилии Виоле. Несмотря на креативный подход к напиткам, придумывать названия они не умели. Согласно легенде, у них в кабинете лежали лоскуты ткани с буквами. Им нужно было какое-то название, так что они просто взяли те буквы, что увидели перед собой.

Габриэль уходит совсем далеко от привычного сценария и принимается рассказывать о последней казни в Тюире. Тут в группе неожиданно просыпается энтузиазм.

– Жена отравила мужа, и ее поймали! В Тюире от правосудия не скрыться. Тебя поймают, а дальше – справедливость! – Она одними (жуткими) жестами изображает несколько видов казни.

– Бог ты мой, – говорит Джудит.

Это уж точно. Снова влезаю, чтобы сменить тему:

– А что это здесь у нас? – говорю я тоном ведущего, презентующего подарки для участников телевикторины. Секционный диван, три ночи в Коста-дель-Соль, крупнейшая в мире дубовая бочка!

Мы подходим к алтарю. Габриэль лениво указывает на огромную бочку, купающуюся в фиолетовом свете.

– А вот и то, чего вы ждали всю свою жизнь, – равнодушно произносит она. – Крупнейшая в мире дубовая бочка.

Затем она выдает неожиданно точные данные – объем (поразительные 1,2 миллиона литров) и точную длину листов стали, обернутых по всей окружности бочки, которую она высчитывает с легкостью и даже как будто скукой.

Неплохо, Габриэль. Наши взгляды встречаются, и я ей киваю. В ответ она подмигивает.

Не могу сдержать улыбки. Джем была бы в восторге от Габриэль, от ее выступления и пренебрежения фактами, и эта огромная бочка тоже очень бы ей понравилась.

Если бы Джем была здесь, мы сделали бы много селфи. И на каждом она делала бы какой-нибудь дурацкий жест. Растопыренные пальцы, пальцы буквой V, большие пальцы вверх, смешная рожица. Есть ли у меня хоть одно фото, на котором она не выглядит как-то шаловливо, словно жизнь – шутка, а Джемма – подсказка, которая поможет мне ее понять?

Ведомая счастливыми воспоминаниями, я почти предлагаю сделать общее фото, но вовремя одергиваю себя. Общее фото лишь подчеркнуло бы, кого на нем нет. Дома.

– Дому понравилась бы эта бочка, – говорит Джудит, разглядывая ее с неприкрытым восторгом.

Думаю, она права. Дом обставил свою «берлогу» в подвале (которая также является семейным кинотеатром / комнатой отдыха) винными бочками.

– Какая красота, – продолжает Джудит. – Нужно сфотографироваться!

Джудит подзывает Лэнса и Лекси, они встают по бокам от нее.

– Сэйди, дорогая, иди сюда, – говорит она, подзывая меня рукой. – Ты же тоже член семьи.

До этого момента я была слишком шокирована, измотана и взволнована, чтобы плакать. Ногтем впиваюсь в ладонь, чтобы глаза перестало щипать. Джудит ведь так старается. Не надо портить ей все своим мрачным, заплаканным лицом.

– Я вас сфотографирую, – говорит Манфред. Он берет телефон Джудит и ждет, пока мы все соберемся. – Скажите «Käse».

– Что сказать? – переспрашивает Джудит.

– Käsekuchen, чизкейк! – поясняет Манфред. – Сыр. Фромаж. Улыбаемся!

Я оказываюсь зажата между Джудит и Лэнсом, и улыбка помогает прогнать слезы. Дальше отдельно фотографируют Конни и Филли, потом нас всех вместе. Просим Габриэль побыть нашим фотографом.

– Наслаждайтесь крупнейшей в мире бочкой, – говорит она, держа телефоны под углом. – Никогда не забывайте «Бирр». А теперь гуляйте. Делайте что хотите. Придумайте много вопросов. Найдите мою тетю за стойкой. Задайте ей все эти вопросы. – Она делает небольшой поклон и удаляется.

Вот оно что – племянница, насильно поставленная на месте экскурсовода? Которая делает все, чтобы это больше никогда не повторилось?

Что ж, далеко не каждый мечтает стать экскурсоводом. Возможно, Габриэль, способная на быстрые математические подсчеты, мечтает о карьере бухгалтера. И не о таком ведь мечтают.

Группа расходится по залу. Манфред подходит ко мне.

– Габриэль была потрясающая.

Наверное, можно так ее описать.

– Да, – говорю я. – Ее информация была немного… – задумываюсь, как лучше сказать «поразительно далека от правды».

– Нестандартная, – говорит он, подмигивая бледно-серым глазом. – Смелое выступление. Вы тоже очень смелая, мисс Грин, что продолжили тур. Аплодирую вашей выносливости.

Он хлопает в ладоши один раз, и этот звук эхом отскакивает от стропил, после чего Манфред удаляется, чтобы насладиться приятным сюрпризом, предоставленным Габриэль – прогулкой по помещению с бочками без присмотра экскурсовода.

Наслаждаюсь его аплодисментами и комплиментом.

Если это и правда был комплимент, а не сравнение с Габриэль. Я смело веду группу по неверному пути? По опасному пути?

Тут мне вспоминается предостережение Лорана. Задерживаюсь у огромных дубовых бочек и вдруг понимаю, что я здесь не одна. Из-за ряда бочек за бархатной веревкой доносится мужской голос.

Лэнс.

Встаю так близко, что бархатная веревка натягивается, врезаясь мне в живот. Наклоняюсь еще вперед.

Я не шпионю. Просто жду Лэнса, чтобы он не отстал от группы. Больше я ни одного Эпплтона не оставлю позади!

Продолжаю рационализировать свое поведение. Я ведь ему помогаю. То есть Лэнсу может понадобиться помощь с международными звонками. В кодах стран легко запутаться, да и вообще…

Ладно, признаю, я подслушиваю. Но это ведь Лэнс. Я его противная младшая псевдосестра. Докучать ему – моя обязанность!

Он говорит шепотом. Похоже, что-то про работу.

Кто перешептывается о бухгалтерских делах? Хотя это разумно, если речь идет о неудовлетворительных цифрах.

Или о том, кто унаследует компанию. Очень рада, что подслушиваю сейчас я, а не Лоран.

– Знаешь, кто-то ведь должен всем управлять, Дебора, – говорит Лэнс шепотом, уже напоминающим шипение. – Да не выплатами. Компанией. Компанией моего отца.

Он говорит напряженно, процеживая слова сквозь зубы.

Вздох.

– Да, только я – его сын, и теперь, когда его не стало, старший руководитель – это я.

То есть он все-таки хочет компанию отца. Ну конечно. Лэнс много лет проработал в компании. Она носит его фамилию – «Эпплтон Файнэншал». И она стоит много денег.

Лэнс перестает шептать. Его слова мячиком отскакивают от потолка и отдаются эхом по залу.

– Что? Она?

Она? Осознаю, что задержала дыхание, только когда начинает кружиться голова. Или дело в этих двух словах. Вспоминаю, что Лэнс сказал мне в Коллиуре. «Папа наверняка оставил компанию тебе». Нет, убеждаю я себя, Дом не стал бы так делать.

– Ты же понимаешь, что радоваться она не будет, – говорит Лэнс. – Я свяжусь с адвокатами. Нет, Дебора, пожалуйста, оставь это мне. Да, я в курсе, что я во Франции.

Вот уж кто не в курсе, где находится, так это я. Слишком поздно осознаю, что ко мне приближаются шаги, и что разделяет нас лишь эта огромная бочка. Если Лэнс продолжит двигаться в мою сторону, он выйдет и обнаружит меня, откровенно подслушивающую его разговор.

Я вижу для себя три варианта.

1. Притвориться, что я только что вошла, чтобы проверить зал.

2. Сделать вид, что я сама тут говорю по телефону.

3. Вернуться к крупнейшей в мире винной бочке и восторженно наматывать круги вокруг нее.

Для первых двух вариантов требуются актерские способности. Играть я не умею, а вру еще хуже. Лэнс сразу же меня раскусит.

Третий вариант? Тут играть не надо – я и правда в восторге от этой бочки! К тому же, Лэнс и правда поверит, что я застыла, завороженная огромной бочкой. Или, с еще большей вероятностью, Лэнс не будет сомневаться в своем умении спрятаться – можно подумать, что раз тебя не видно, то тебя и не слышно.

Торопливо передвигаюсь на цыпочках, от чего после целого дня на велосипеде у меня ноют практически все мышцы. Из-за волнения часто дышу, сердце бешено стучит. Ну и отлично – буду выглядеть завороженной. Расхаживаю у бочки, словно пришедший на покаяние, когда до меня вдруг доносится щелчок.

Резко оборачиваюсь, что позволяет Найджелу Фоксу запечатлеть мое нефотогеничное, виноватое, пораженное лицо.

Он смеется мелодичным «хе, хе, ха, ха, ха».

– Подслушиваете, мисс Грин? Так вы со своими гостями обращаетесь?

– Просто проверяю, все ли на месте! – воодушевленно отвечаю я, но Найджел и его усы не ведутся на мой поддельный энтузиазм. Продолжаю врать: – Я очень рада, что вы сюда добрались. Как прошел обед?

– Великолепно. Это был пир в разы лучше любого пикника. – Судя по его улыбке, его десерт – тот факт, что он меня застукал. – О, мистер Эпплтон. – Он наводит камеру на Лэнса. – Мисс Грин как раз слушала тут вас.

Лэнс хмурится, затем прибегает к своему любимому отвлекающему маневру – шуткам. Он толкает меня локтем.

– Не удивительно, что ты сюда переехала, Сэйди. Самая большая винная бочка? Иллинойс тут и в подметки не годится.

– Ты меня раскусил! – Мы оба врем сквозь зубы. Улыбаемся. Шутим. Натянутые, как мили металла, оборачивающие бочки. – Давайте пойдем смотреть на винтажные плакаты, – говорю я тем тоном, который тур-гиды используют, когда хотят удивить гостя чем-то приятным.

– Да, давайте последим за постерами, – говорит Найджел.

Он поймал меня за руку. Или за ухо? И только потом, когда мы уже снова садимся на велосипеды, я осознаю, что это значит. Что, вероятно, Найджел Фокс тоже шпионил.

Что он услышал из слов Лэнса? А главное – как он поймет и извратит эту информацию?