«Ты кирпич, Джейк».

— Но ты все еще не используй старые добрые слова. Кирпич! Вы, конечно, правильно это написали? Я уже двадцать лет не слышал, чтобы кто-нибудь говорил «кирпич». Может быть, тридцать. Может быть, когда-нибудь. Но ты единственный человек, которого я когда-либо слышал, белый или цветной, который называл кого-то Тутсом. В каком? В одиннадцатом классе ты называл так Лилу Ли Кэди? Ты помнишь Лилу Ли.

«Я помню ее».

«Пошёл и разжирел, как свинья Пэта. Видел, как она шла по улице на позапрошлой неделе. Вперевалку — понимаешь, о чем я? Я пригнулся, чтобы она меня не увидела. Снова раздался смех, за которым последовал вопрос. — Хочешь, чтобы я послал за тобой?

«Я арендовал машину».

— Как скоро ты сможешь приехать сюда?

— Я даже не знаю, где ты, Джейк. У меня есть только твой номер телефона и почтовый ящик.

«Боже мой, мы потеряли связь. Ну, по крайней мере, мне не придется давать тебе указания. Угадай, что я сделал?

— Нечего сказать.

«Около шести месяцев назад я пошел и купил старый дом в Доусоне».

«Иисус Бог».

«Что-то, не так ли? Маленький старина Джейк Спайви живет у Эйса Доусона.

— Особняк Доусона, — сказал Дилл.

— Да, верно — так это всегда называли в «Трибьюн», не так ли? В особняке Доусона с большой буквы М. В этом чертовом месте водятся термиты, представляете? Мне стоило бы целое состояние, чтобы сделать его пригодным для жизни.

«Ты можешь себе это позволить, Джейк, и наслаждайся этим. Я не могу вспомнить никого, кому бы это понравилось больше».

Спайви снова рассмеялся своим чудесным смехом. Дилл улыбнулся. Это было невозможно не сделать. Все еще посмеиваясь, Спайви сказал: — Здесь тридцать шесть комнат. Тридцать шесть, ей-богу! На кой черт мне нужны тридцать шесть комнат?

— В них можно спрятаться.

— Ты имеешь в виду, когда они придут искать меня.

"Конечно."

«Этого никогда не произойдет».

— Будем надеяться, что нет, — сказал Дилл.

— Как скоро ты выберешься отсюда?

"Около часа. Мне нужно остановиться и что-нибудь подобрать.

"Что?"

«Магнитофон».

— Оно тебе не понадобится, — сказал Спайви. «Вы можете использовать один из моих. У меня есть дюжина магнитофонов.

— Хорошо, — сказал Дилл. «Мы воспользуемся одним из ваших».

OceanofPDF.com

ГЛАВА 9

В 1915 году, за два года до вступления Америки в Первую мировую войну, преуспевающий дантист по имени доктор Мортимер Черри купил семь участков кустарниковой земли в 6,7 милях к северу от городской черты и приступил к закладке того, что в конечном итоге станет самый эксклюзивный пригород штата. Он назвал это место Черри-Хиллз.

Прямых улиц, решил доктор Черри, не будет — только плавно извивающиеся подъезды, извилистые переулки и, возможно, два или три широких бульвара. Более того, все названия улиц будут иметь ярко выраженный английский оттенок: Друри-Лейн, Слоан-Уэй, Челси-Драйв и так далее. Минимальный участок — для просто богатых — будет иметь ширину 100 футов и глубину 150 футов. Богатые могли строить на участках размером в десять, даже пятнадцать акров.

К 1917 году участки были разбиты, улицы обследованы, и, когда страна вступила в войну, вот-вот должна была начаться планировка. Доктор Черри мудро решил отложить дальнейшие разработки до окончания войны.

В начале февраля 1919 года газета «Трибьюн» опубликовала на первой полосе статью, в которой говорилось, что доктор Черри родился в так называемой еврейской вере, как Мордехай Черовски, либо в Польше, либо на Украине. The Tribune так и не указала точное место. Но ему удалось убедить почти всех, что доктор Черри не был настоящим дантистом. Правда, как призналась «Трибьюн», в Техасе он вырвал немало зубов, но это было тогда, когда он работал санитаром в тюрьме штата Хантсвилл и отбывал два года за мошенничество. Освободившись в 1909 году, доктор Черри сменил имя и переехал в город, где начал практику. Его полномочия состояли из диплома стоматологического колледжа Уичито-Фолс, который гордо висел в его приемной. Его практика процветала, и почти все соглашались, что он был очень хорошим дантистом. The Tribune сообщила, что диплом оказался поддельным. 1 марта 1919 года доктор Черри поехал домой из своей теперь несуществующей практики, запер дверь ванной и выстрелил себе в голову. Ему было сорок девять лет.

В конце лета 1919 года комплекс, известный как Черри-Хиллз, был приобретен за бесценок нефтяным миллионером Филипом К. «Эйсом» Доусоном, бывшим бутлегером и карточным шулером из Бомонта, который однажды провел шестимесячный период в Сам Хантсвилл. Эйс Доусон владел двумя третями участия в проекте. Оставшаяся треть принадлежала его молчаливому партнеру Джеймсу Б. Хартшорну, двадцатидевятилетнему редактору и издателю Tribune.

К 1920 году улицы Черри-Хиллз были заасфальтированы, инженерные коммуникации, строительство загородного гольф-клуба Cherry Hills близилось к завершению, а степной тюдоровский особняк Эйса Доусона с тридцатью шестью комнатами возвышался на пятнадцати акрах первоклассной земли, где можно было играть только в блэкджек. дуб и лесной массив стояли раньше. Эйс Доусон жил в особняке до Рождества 1934 года, когда его похитили близнецы Дэн и Мэри Джо МакНиколс, которые потребовали и получили выкуп в размере 50 000 долларов, а затем девять раз выстрелили Эйсу Доусону в спину. Дэн и Мэри Джо были застрелены в Галвестоне техасскими рейнджерами 3 июня 1935 года, вскоре после того, как близнецам исполнилось двадцать пять лет, и спустя много времени после того, как они потратили все деньги.

Вдова Доусон приказала построить извилистую кирпичную стену высотой десять футов вокруг всего поместья после того, как тело ее мужа было в конечном итоге найдено недалеко от Либерала, штат Канзас, в кузове заброшенного седана Essex Super Six 1929 года выпуска. Она и ее семнадцатилетний сын Эйс-младший жили в особняке одни, за исключением слуг. Она умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет в 1973 году, оставив все, включая особняк с тридцатью шестью комнатами, Эйсу-младшему, который уже давно сбежал в округ Марин в Калифорнии. Эйс-младший в течение многих лет безуспешно пытался избавиться от старого дома, пока не появился Джейк Спиви и не забрал его у него из рук за нераскрытую цену, которая, по словам некоторых, составляла менее двух миллионов, а некоторые - больше. Гораздо более.

Дилл знал большую часть истории Черри-Хиллз, дантиста-самоубийцы, Эйса Доусона и остальных. Это была часть фольклора, на котором он вырос. Он даже думал об этом, пока ехал на север по бульвару Ли. Ли, наряду с бульварами Т. Р. и Гранта, были тремя извилистыми улицами, разбивавшими скучную сетку города. Ведя машину автоматически, не думая о том, куда он едет, Дилл пытался вспомнить, слышал ли он когда-нибудь, чтобы кто-нибудь выражал сочувствие злополучному доктору Черри. Он думал, что его отец мог сделать это однажды, почти мимоходом, но отец Дилла был сентиментальной душой, которая, несмотря на длительное зарубежное образование, черпала большую часть своей повседневной философии из популярных песен тридцатых и сороковых годов. . Старший Дилл считал текст «Сентябрьской песни» особенно глубоким и пронзительным. Сын был рад, что папа умер до того, как хард-рок по-настоящему начал развиваться.

Когда он свернул с Норт-Кливленд-авеню, которая также шла на юг до самого Пакингтауна, Дилл увидел, что сторожку наконец-то снесли. Сторожка была построена у въезда на Гранд-бульвар в Черри-Хиллз вскоре после похищения Эйса Доусона. Вплоть до 1942 года частные охранники в форме выборочно проверяли все автомобили, въезжающие в пригород. Но затем началась война, и все охранники уволились и либо присоединились к армии, либо отправились в Локхид и Дуглас в Калифорнии. Старая сторожка, которая выглядела так, будто ее спроектировал ученик Диснея, после этого стояла пустой, но теперь ее уже не было, и Дилл предположил, что ее, должно быть, недавно снесли, потому что земля все еще выглядела сырой.

Он заметил, что деревья вдоль Гранд-бульвара разрослись. Они были выше, на десять лет выше. Больше всего росли тополя, за ними, медленнее, следовали вязы, орехи пекан, хурма и платаны. Пересекая ручей Черри-Хилл, который когда-то назывался ручьем Сплит-Тейл, он увидел, что тополя тоже процветали, и это почему-то радовало его больше всего.

Дилл свернул с Гранд-бульвара на восток, на Бошан-лейн. Участки здесь были больше, начиная с трех акров и заканчивая пятью, восемью и, наконец, пятнадцатью акрами, на которых стоял старый особняк Доусона. Дома вдоль Бошам-лейн (произносится так, как оно выглядит: «бо» как «бо» и «чемпион» как «чемпион») представляли собой эклектическую группу, варьирующуюся от обширного ранчо до равнин Средиземноморья и не имевшую почти ничего общего, кроме своих размеров, которые были неизменно огромными.

Дилл проехал вдоль змеевидной кирпичной стены поместья Доусон, теперь усеянной осколками стекла, пока не подъехал к запертым железным воротам. Он нажал кнопку динамика, и женский голос произнес: «Да». Дилл сказал: «Бен Дилл». Ворота распахнулись. Дилл проехал по извилистой асфальтированной дороге мимо разбрызгивателей, которые поддерживали зеленый газон с мятликом даже в августовскую жару, которая, как сообщило радио, уже достигла 98 градусов, а к полудню должна была достичь 100 градусов. Здесь было достаточно высоких лиственных деревьев, чтобы огромный старый макет Тюдора выглядел почти круто. Ни одно из многогранных окон не было открыто, и Дилл знал, что Спайви включит кондиционер на полную мощность.

Проезжая мимо открытого гаража на шесть машин, он насчитал «Роллс», купе «Мерседес 500 SEL», пикап «Шевроле» с высокой подвеской, старый открытый «Морган», кабриолет «Мустанг» и большой универсал Country Squire Ford. Ни одна машина, за исключением «Моргана», не выглядела старше шести месяцев.

Дилл остановил свою машину перед широкой резной дубовой дверью с коваными петлями из черного металла. Он вышел из 75-градусного «Форда» на 98-градусный солнечный свет и тут же сбросил куртку из хлопчатобумажной ткани. Он перекинул его через левую руку, прижимая к боку конверт из манильской бумаги. В конверте было досье на Джейка Спиви. Указательным пальцем правой руки Дилл позвонил в дверь. Где-то далеко внутри послышались куранты: «Как я сух». Дилл задавался вопросом, кто их поместил: Эйс Доусон или Джейк Спайви, и в конце концов решил, что это мог быть любой из них.

Для Дилла женщина, открывшая дверь, показалась бы недосягаемой, если бы его бывшая жена не выглядела почти так же. С тех пор он пришел к выводу, что все женщины такой недостижимой внешности не совсем худощавы, не совсем стройны и не совсем красивы. Они выглядят умными, и им легко скучно. Они тоже выглядят богато, или как будто когда-то были такими. И, как он был почти убежден, все они источали некий слабый аромат, который, если бы он только умел его хранить, он назвал бы классовым различием.

Этот, у которого, по-видимому, были длинные загорелые ноги и голые загорелые руки, несколько секунд смотрел на Дилла и, наконец, произнес с растяжкой, которая звучала одновременно по-восточному и дорого: «Вы мистер…». Дилл, да?

"Верно."

«Вы были ужасно грубы по телефону».

Дилл улыбнулся. «Я пытался привлечь внимание Джейка».

— Да, ну, ты, конечно, это сделал. Она полностью открыла большую дверь. — Полагаю, тебе лучше войти. Дилл вошел.

На ней были короткие белые шорты, топ без рукавов в сине-белую полоску с вырезанными проймами и больше ничего, насколько мог видеть Дилл, даже туфли. Ногти на ногах были покрыты тихим кораллом. У нее были выгоревшие на солнце волосы медового цвета, оценивающие карие глаза, слегка веселый рот и слегка загорелый нос. На ней не было макияжа. Дилл догадался, что она никогда этого не делала, потому что ей это никогда не было нужно. Она повернулась, чтобы снова посмотреть на него, и он посмотрел в ответ, решив, что у нее вид старых денег, давно ушедших в прошлое.

«Ты смотришь», сказала она.

"Да."

— Я тебе кого-то напоминаю?

— О моей бывшей жене… немного.

«Она была милой?»

«Она много вздохнула и посыпала сахаром нарезанные помидоры».

— Да, я понимаю, почему она… я имею в виду, много вздыхаю. Меня зовут Даффи. Она не подала руку.

«Как в «Утке» или в «Нарциссе»?

«Как и в случае с Дафной. Дафна Оуэнс.

"Конечно. Я должен был знать.

«Я работаю на мистера Спайви».

"Я понимаю."

«Я его исполнительный помощник, если вы обожаете титулы».

«Здесь должно быть приятно — неформальная атмосфера и все такое».

"Да. Это. Я, конечно, тоже здесь живу.

"Конечно."

— Что ж, я полагаю, нам лучше пойти и найти Джейка. Она повернулась и пошла по длинному, широкому, обшитому панелями залу, заставленному длинными узкими столами, на которых стояли неиспользованные глазурованные вазы. Это был очень длинный зал, и если требовался отдых, там стояла дюжина стульев из темного дерева с прямыми спинками и выцветшими красными плюшевыми сиденьями. На обеих стенах висели красиво написанные маслом портреты бородатых мужчин в костюмах девятнадцатого века. Все мужчины выглядели чрезвычайно прилично, и Дилл был совершенно уверен, что никто из них не имел никакого отношения ни к Эйсу Доусону, ни к Джейку Спиви.

— Ты знаешь этот дом? — спросил Оуэнс через ее плечо.

«Джейк и я были здесь когда-то, очень давно».

"Действительно? Когда?"

«Я думаю, каждое Рождество вплоть до 1959 года. Миссис Доусон устраивала вечеринку для сотни самых нуждающихся детей города. Мы с Джейком проговорили свой путь в список. Он сделал паузу. «Это было Рождество 1956 года».

— Но на самом деле это не так, не так ли?

"Что?"

«Двое из ста самых нуждающихся».

«Кто скажет?»

«В любом случае это очаровательная история».

— Спроси об этом Джейка, — сказал Дилл.