— Тридцать семь тысяч наличными? - сказал Колдер. «Все, что мы знаем, это то, что все это было в стодолларовых купюрах, которые становятся такими же обычными, как раньше двадцатилетки».

— Никаких следов, да? - сказал Дилл.

"Никто."

«Кто держит ипотеку?»

«Бывший владелец, который ни в малейшей степени не возражал против всех этих наличных денег», — сказал Колдер. «Она шестидесятисемилетняя вдова, которая продала этот дом Фелисити, а затем переехала во Флориду. Санкт-Петербург. Я разговаривал с ней сегодня. К ней нет никаких претензий. Ежемесячные платежи почти всегда приходили вовремя, но теперь ее немного беспокоит этот разовый платеж».

«Я не виню ее», сказал Дилл.

Стракер порылся в карманах брюк и нашел ключ. Он предложил это Диллу.

"Что это?" - сказал Дилл.

«Ключ от ее дома. Верхний этаж сейчас оцеплен, но наши люди закончат его до завтрашнего полудня, так что нет причин, по которым вы не можете зайти после этого и осмотреться — оставайтесь там, если хотите.

Дилл встал, взял ключ и снова сел на кровать. Он посмотрел сначала на Стракера, а затем на Колдера. — Над чем она работала?

На этот раз улыбка Колдера не была его застенчивой улыбкой. Это был тот сардонический тип, который приподнял левую сторону рта и обнажил три или четыре очень белых зуба. — Вы имеете в виду ту, где вырубили главного городского торговца коксом, или ту, где нефтяного миллионера нашли на дне его крытого и открытого бассейна?

«Я не понимаю, что я имею в виду», сказал Дилл. — Но подойдет любой из них.

Колдер покачал головой почти с сожалением. «Она работала над владельцем винного магазина, которого застрелили поздно вечером во вторник за тридцать три доллара. У нее также был случай, когда жена с «Глубокой четверки» вернулась домой разгоряченная и уставшая после уборки за белыми людьми и обнаружила своего мужа в постели с их пятнадцатилетней дочерью. Она убила их обоих хлебным ножом. Это довольно хорошо завернуто. А есть еще один случай, о котором Фелисити рассказывала, где этот парень, который тренировался в Пакингтауне, остановился на светофоре на Тринадцатой улице и Мак-Кинли? И этот другой парень, который крутил пальцы на скамейке на автобусной остановке, встает, подходит, сует свою двадцать две мишени в окно, четыре раза шлепает парня в машине, затем поворачивается и как бы идет иноходью. прочь. Мы подарили его и Фелисити. На днях она сказала мне, что, возможно, чего-то добьется.

«Она, должно быть, в чем-то запуталась», — сказал Дилл. — Или чем-нибудь.

Стракер снова вздохнул и поднялся со стула. «Ну, может быть, да, а может быть, нет. Но прямо сейчас нам нужно выяснить, кто ее убил. Мы узнаем это, мы узнаем остальное. Знаете, мистер Дилл, убийство, как правило, самое легкое преступление, которое можно раскрыть, потому что парень позвонит вам и скажет: «Эй, вам лучше прийти сюда, потому что я только что убил свою подругу вот этим бейсбольным мячом». летучая мышь.' И когда вы приходите туда, он сидит на краю кровати, она рядом с ним, вероятно, с битой в руках, и плачет, как двухлетний ребенок. Это ваше заурядное убийство. Но потом время от времени вы будете сталкиваться с непростыми задачами. Как этот."

И снова Стракер издал один из своих вздохов из глубины груди. «Они собираются провести службу в Тринити Баптист в субботу в десять утра. Для тебя будет лимузин, или, если хочешь, ты можешь поехать сюда со мной и капитаном.

«Я не знаю», сказал Дилл. «Думаю, я бы предпочел сделать это в одиночку».

"Конечно."

Дилл нахмурился. — Почему Тринити? он сказал. «Фелисити не была баптисткой. На самом деле, она не представляла собой ничего особенного».

— Да, — сказал Колдер. «Я дьякон».

"Ты?"

На лице Колдера отразилась печаль, оттеснившая хронический скептицизм. «Мы с твоей сестрой, — сказал он, — ну, когда через пару месяцев состоится мой развод, мы собираемся пожениться». Он изучал лицо Дилла. — Она никогда тебе не говорила, да?

— Нет, — сказал Дилл. «Она никогда мне не говорила».

OceanofPDF.com

ГЛАВА 5

За последние десять лет Дилл по разной продолжительности жил в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне, Барселоне и дважды в Вашингтоне. Ни один из них ему не снился, даже Вашингтон, где он прожил дольше всех. Но время от времени он это делал, и его мечты о далеких, иногда чужих городах неизменно сливались с городом, в котором он родился. Бульвар Уилшир, Третья авеню, Эджвер-роуд и даже Рамбла каким-то мечтательным образом пролегали мимо домов, в которых он жил в детстве, школ, которые он посещал, и баров, которые он позже часто посещал.

Много лет назад, как говорили некоторые, в 1926 году, в городе на вершине одноэтажного здания, стоявшего на небольшом треугольном участке земли, образованном пересечением Орд-авеню, Двадцать девятой улицы и бульвара Т.Р., была установлена огромная бутылка молока. , так местные жители называли извилистую улицу, названную в честь первого Рузвельта. Это была гигантская молочная бутылка высотой не менее тридцати футов, в горлышке которой отчетливо виднелись взошедшие сливки. Почти шестьдесят лет он стоял на крыше крохотного продовольственного магазинчика, который, как помнится Диллу, принадлежал молочной ферме. Молочная компания Springmaid. Он предположил, что 7-Eleven уже взяла на себя и бутылку, и магазин. По какой-то причине гигантская бутылка молока всегда появлялась в мечтах Дилла о чужих краях. Что-то фрейдистское, подумал он, что-то фрейдистское, забавное и фаллическое, как всегда приятное искусной помощи аллитерации.

В тот вечер, в 7:15, в тот день, когда его сестра погибла в результате взрыва бомбы, Дилл ехал на большом арендованном «Форде» по бульвару Т.Р., одной из трех улиц, которые разрывали городскую сеть, поворачивая и извиваясь. город с юга на север. Когда-то вдоль центральной перегородки бульвара Т.Р. проносились трамваи, но в конце сороковых их бросили. Теперь все осознали, насколько это была глупая ошибка, и мрачно намекнули на заговор General Motors и нефтяных компаний по отказу от троллейбусов в пользу автобусов. Это была теория заговора, которая просуществовала почти сорок лет.

Дилл арендовал большой «Форд» в компании Budget. Это был самый большой «Форд», который у них был, и он бы взял напрокат «Линкольн», если бы тот был доступен. Дилл, владелец VW, всегда арендовал в Детройте большие автомобили с электроприводом, потому что считал, что эту возможность нельзя упустить — что-то вроде аренды собственного динозавра.

На длинном повороте Двадцать седьмой улицы и ТР наконец появилась гигантская бутылка молока, но она уже не была белой. Вместо этого он был абсолютно черным. Дилл замедлил взгляд. Маленькое здание было пустым, если не считать нескольких пустых стеклянных витрин, которые выглядели пыльными. Над входом висела большая вывеска в выцветших психоделических цветах: «Магазин Навуходоносора», но выглядело так, будто Наб уже давно обанкротился. Дилл решил, что провалившийся магазин — это еще один гвоздь, вбитый в гроб шестидесятых и семидесятых годов.

В трех кварталах от черной бутылки с молоком, на углу Тридцать второй и TR, стоял большой каркасный трехэтажный викторианский дом, покрашенный двумя оттенками пастельно-зеленой краски, которая уже начала облупляться. В этом доме располагался, как предполагалось, третий или четвертый старейший пресс-клуб к западу от Миссисипи. Первые шестьдесят лет своего существования клуб делил здание в удобном месте в центре города с Благотворительным и Защитным Орденом Лосей. Но мэр разозлился на средства массовой информации (и не без оснований) как раз в тот момент, когда начал осуществляться план реконструкции города, а пресса в центре города и здание Элкс-клуба были отмечены как первые, кто рухнул.

Клуб никогда особо не предлагал ничего, кроме бара, который часто оставался открытым после официального закрытия, стейков замечательного качества из загадочного источника в Пакингтауне и продолжительной игры в покер со ставками, которая начиналась ровно каждую субботу в в полдень и так же ровно в 17:00 в воскресенье, чтобы все могли пойти домой и посмотреть, как нетерпеливые жертвы еженедельно совершают самосожжение в программе « 60 минут».

Представители рабочей прессы фактически входили в состав клуба. По крайней мере тридцать процентов членов имели то или иное отношение к новостному бизнесу. Остальные занимались рекламой, правом, политикой или связями с общественностью. Их называли ассоциированными членами, и их взносы были в пять раз выше, чем взносы рабочей прессы. Меньшинство считало, что если не имеющее права голоса большинство захочет тусоваться с представителями прессы, они вполне могут заплатить за эту привилегию. Неофициальный девиз клуба был выгравирован на латунной табличке, которая много лет висела за барной стойкой: «Я сам был газетчиком».

Дилл не был в клубе с тех пор, как он переехал на новое место. Он был почти завсегдатаем этого места, когда оно делило пятиэтажное здание в центре города с Элкс — пресс-клуб на двух верхних этажах, доброжелательный и охранительный орден внизу. Фактически, когда Дилл работал по ночам в UPI, он часто закрывал это заведение.

Он припарковал «форд» как можно ближе к викторианскому дому — в квартале отсюда — и попытался вспомнить, платил ли он когда-нибудь последний счет в баре. Если нет, то он был уверен, что найдется кто-нибудь, кто ему напомнит. Грек, если никто другой.

До света оставался еще час, когда Дилл поднялся по шести ступенькам к застекленному крыльцу. Он пересек крыльцо и подошёл к запертой двери и позвонил. Жестяной голос, такой же раздражительный, как всегда, задал свой обычный вопрос, состоящий из одного слова: «Что?»

«Бен Дилл».

«Иисус», — сказал голос. Мгновение спустя раздался звонок, отпирая дверь. Небольшой вестибюль вёл в комнату, которая, за исключением кухни в задней части, занимала, казалось, весь первый этаж большого старого дома. Столы и банкетки располагались справа. Рядом с фойе располагалась зона отдыха, обращенная к огромному эркеру, где, подумал Дилл, можно было сидеть так же, как в частных клубах по всему миру, и, как кто-то однажды сказал, смотреть, как дождь льется на чертовых людей. Он считал, что, возможно, именно поэтому были изобретены частные клубы.

Дилл направился к Г-образному бару, который находился слева от гостиной. Он заметил, что это был тот же бар из красного дерева, который они использовали в центре города. Они даже принесли с собой старые латунные стержни, которые поднимались над стойкой. С них свисали спасенные кожаные ремни тележки, служившие удобной опорой для тех, кто слишком долго пил джин.

Человек, который стоял за стойкой, опираясь на нее обеими руками, стоял за ней тридцать лет в качестве менеджера клуба и главного бармена. Звали его Христос Левидес, или Христос Грек! или обычно просто греческий. Ему было около пятидесяти, и он выглядел немногим иначе, чем в двадцать пять. Черные глаза все еще были полны лукавства, изящные усы были такими же подстриженными, а выражение легкого презрения было таким же хитрым и похожим на Улисса, как и всегда. Конечно, было несколько новых линий, идущих глубокими траншеями вниз от замечательного носа и горизонтальными складками через лоб. Это было тщательно скучающее лицо, которое, очевидно, слышало большую часть жизненной лжи и всех ее оправданий.

Левидес не двигался и не говорил, пока Дилл не уселся на табурет и не оглянулся, чтобы посмотреть, есть ли еще кто-нибудь, кого он знает. Не было. В дальнем конце бара стояли двое мужчин, но они выглядели как адвокаты. За столиками сидело около дюжины посетителей.

— Что ж, — сказал наконец Левидес. "Вы вернулись."

«Я вернулся», — согласился Дилл.

Левидес задумчиво кивнул, словно Дилл выглядел именно так ужасно, как он и ожидал. — Я слышал о твоей сестре. Наступила долгая пауза, пока Левидес, казалось, тщательно обдумывал, что ему сказать дальше. "Мне жаль."

"Спасибо."

«Черт возьми».

"Да."

— Я помню, как ты приводил ее в старое место, когда она была не больше года ростом. Он поднял руку на уровне плеч, чтобы показать, какого роста была мертвая сестра Дилла. — Тогда десять, может быть, одиннадцать?

— Об этом, — сказал Дилл. — Во всяком случае, ненамного старше.

Левидес мрачно кивнул и, прекратив краткий траур, спросил: «Что вам будет?»

"Пиво. Бека, если он у тебя есть.

Левидес снова кивнул, развернулся, выхватил из футляра бутылку, отломил ее крышку, развернулся и поставил на стойку вместе с матовым стаканом. — Два бакса, — сказал он, — а у тебя все еще есть задолженность по счету — тридцать восемь восемьдесят два, о которых ты как бы забыл заплатить, когда уезжал в Вашингтон — когда это было? Десять лет назад?

— Где-то там, — сказал Дилл, достал из бумажника пятидесятидолларовую купюру, протянул ее через стойку и велел Левидесу вынуть все из нее.

Левидес подошел к кассе, позвонил в магазин и вернулся со сдачей Диллу. "Как поживаешь?" - сказал Дилл.

«То же самое старое дерьмо».

Дилл огляделся вокруг. «Выглядит довольно красиво».

«Да, если тебе нравится сухая гниль».

«Стейки еще сносны?»

Левидес пожал плечами. «Я ел позавчера и еще не умер». Он отвернулся. "Кто сделал это?"

«Они не знают».

— Кого они на это взяли?

«Я разговаривал с шефом детективов», — сказал Дилл. «Стракер».

«Его я знаю».

"И?"

Грек пожал плечами. "Умный. Не совсем умный в колледже, но умный, как полицейский. Проработал в полиции по меньшей мере двадцать пять лет. Может больше. Пошел в вечернюю юридическую школу. Брал уроки публичных выступлений Дейла Карнеги. Второй раз женился на очень больших деньгах. Живет хорошо, одевается красиво. И ни пятнышка на нем.

— Капитан Колдер, — сказал Дилл. «Джин Колдер».

"Ему."

"Ему."