— Когда он умер, миссис Реплогл?

«Это было только вчера. Вчера утром. Он и Дрейпер ехали в Брекенридж. У нас там домик. Джек любит кататься на лыжах, но меня это никогда особо не интересовало. Произошла авария. Бедный Джек. Дорогой Джек.

«Что за авария?»

— Знаешь, в машине.

— Вы сказали, что с ним был Дрейпер. Это Дрейпер Хэйр?»

«Вы знаете Дрейпера? Дрейпер не остался на похоронах. Знаешь, он не ходит на похороны. Я всегда находил Дрейпера довольно странным, даже в детстве».

— Где сейчас Хэре?

«Он улетел обратно в Калифорнию».

«Фриско, Лос-Анджелес, где?»

«Нет, не Лос-Анджелес. Санта Моника. Ну, на самом деле, я полагаю, Венеция. Воздух там намного лучше. "Хорошо. Спасибо."

«Было очень любезно с вашей стороны позвонить. Так много людей были очень добры».

Дрю Мид повесил трубку. Телефон зазвонил. Он взял его и осторожно поздоровался. Это был оператор междугородной связи, который сообщил Миду, что он должен еще шестьдесят пять центов. Мид посоветовал ей отвалить и снова повесил трубку.

На автовокзале Калексико первый поезд «Трейлвэйз» направлялся в Редлендс. Мид купил билет. Из Редлендса он на автобусе добирался до Санта-Барбары, а затем с севера приезжал в Лос-Анджелес. Если повезет, он окажется там поздно вечером или, в лучшем случае, завтра рано утром. Автобус до Редлендса отправится через десять минут. Мид купил провизию для поездки. В их состав входили две пачки «Кэмела», гигантский «Мистер Гудбар» и пинта «Джим Бим». Сомбреро он выбросил в мусорное ведро.

Рано утром они исполняли свои сексуальные акробатические трюки в «Сэр Галахад», пляжном мотеле на Оушен-авеню в Санта-Монике, к югу от Пико. Некоторое время они хихикали над фильмом с рейтингом «Х», который мотель предоставил за 3,50 доллара через систему внутреннего телевидения. В фильме участвовал секс втроем, и пока он еще шел, они занимались любовью почти тридцать минут. Теперь оба лежали обнаженные на кровати и смотрели фильм с какой-то клинической отстраненностью.

— Хочешь увидеть, чем закончится это дерьмо? он сказал.

Она покачала головой. — Не особенно.

Дрейпер Хэре встал, подошел к телевизору и выключил его. Он повернулся и улыбнулся Луизе Витч. «Вы, без сомнения, самая красивая обнаженная женщина, которую я когда-либо видел в своей жизни».

«Совсем только что произошло».

«Красивая и умная».

Луиза Витч улыбнулась. «Они говорили это дома. «Она хорошенькая и умная».

— Я знаю, — сказал Хэре, снова сел на край кровати и время от времени закурил одну из своих сигарет.

«Как все прошло в Нью-Йорке?» — сказала она, потянувшись к своим трусикам, лежавшим на полу. «Все, что я получил от Болди, — это удовлетворенное ворчание».

«Этот парень был тестером пальцев ног».

«Вы имеете в виду, что он заглянул в политические воды и нашел их теплыми?»

«Он думал, что они теплые, но мама думала, что они ледяные. Если бы он вскочил с шумом, она бы сказала: «Прекрасно» и вытащила чековую книжку. Но он этого не сделал, и она не сделает».

— Тогда он уходит.

«Он вышел».

Разговаривая, они одевались медленно, неторопливо, как будто было утро, и они встали рано и женаты уже двадцать лет.

— Ты имеешь в виду в восемьдесят четвертом или до конца?

Дрейпер Хэре заправил рубашку. Рубашка была на пуговицах из белой оксфордской ткани. Это была почти единственная рубашка, которую когда-либо носил Хэре, за исключением точных копий синего цвета. — Выходим в восемьдесят четвертом, — сказал он. «После этого кто может сказать?»

«Ты все еще думаешь, что у Болди есть реальный шанс?» — спросила Луиза Витч, застегивая простую шелковую блузку кремового цвета, которая прекрасно сочеталась с простой светло-серой юбкой прямого силуэта, дополненной простым темно-серым двубортным кашемировым жакетом. Хээре подсчитал, что вся эта простота стоит в три-четыре раза дороже. цена одного из его синих полосок, а Хэре потратил 550 долларов на свои костюмы у Лью Риттера.

— У Балди есть шанс, — сказал Хэре, немного подумав. — Не так уж и много, но шанс — при условии, что у него все сложится как надо, и если он окажется просто чертовски крутым губернатором.

— Но вы говорите о «восемьдесят восьмом», не так ли? Не восемьдесят четыре.

— Я считаю, что восемьдесят четвёртый год — это проклятый год.

— Ох, черт, Дрейпер.

"Смотреть. — Восемьдесят восемь — его лучший шанс. Четыре года на посту губернатора, а затем его переизбирают в восемьдесят шестом. У него есть послужной список, на который он может с гордостью указывать. Старые работники выпадут от усталости, а Болди будет сколько к восьмидесяти шести-сорока шести?

— Сорок семь, — сказала она.

«Не слишком молод и уж точно не слишком стар. Он начинает после этого в восемьдесят шестом году и оставляет вас управлять государством.

«Дрейпер, — сказала она, — он не собирается ждать».

— Ему лучше.

— Хорошо, а что нужно, чтобы добиться номинации в восемьдесят четвертом году, кроме денег и удачи? Вы можете дать ему деньги, и ему повезет. Так что еще нужно?»

"Я не знаю."

«Чушь», — сказала она. «А как насчет этой штуки Replogle, которую преследует Цитрон? Этот динамит, который может взорвать их из Белого дома? Разве не это сказал Джек Реплогл?

Хээр вздохнул. — Он сказал, что это может выкинуть этих ублюдков из Белого дома в восемьдесят четвёртом году. Точная цитата. Во всяком случае, почти.

— И ты ему поверил?

Хээре начал завязывать галстук. «Джек Реплогл, когда дело касалось политики, был человеком, склонным к преуменьшению. Гипербола практически во всем, но только не в политике».

— Тогда это динамит, не так ли?

"Может быть."

«Это как раз то, что нужно Болди».

«Это не причинит ему никакого вреда», — признался Хэре, подойдя к ванной и заглянув за дверь, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь. Сделал он это по чистой привычке, поскольку в номер они заселились с пустыми руками. После осмотра он посмотрел на свои все еще забинтованные руки и сказал: «А вот насчет динамита забавная вещь». Он посмотрел на нее. «Иногда, когда он стареет, он становится нестабильным».

«Он может взорваться нам прямо в лицо, верно?»

Он кивнул. "Верно."

«Ну, это шанс, которым мы все готовы воспользоваться, не так ли?»

Хэре снова посмотрел на свои руки, а затем снова на Луизу Витч. «Конечно, — сказал он.

Морган Ситрон прошел через ворота из красного дерева с большой прочной сумкой для покупок, в которой лежал подержанный Olivetti Lettera 32, новый ручной магнитофон Sony с различными насадками и коробка со светло-коричневым костюмом из мохера за 159 долларов, который он купил на распродаже. в универмаге Хенши в Санта-Монике.

Цитрон заметил конверт, лежащий на полу, когда он вошел в блок А. Это был квадратный конверт белого цвета, и когда он поднял его, он увидел, что он был сделан людьми Крэйна из какой-то очень дорогой бумаги. На лицевой стороне его имя было написано черными чернилами кем-то, у кого было широкое перо и кто хорошо знал метод Палмера. В тщательно написанном сообщении внутри говорилось: «Приходите на ужин сегодня в 7, иначе я брошусь в океан». Оно было подписано «Вельвита».

Цитрон вешал свой новый костюм в своем единственном шкафу, когда в дверь квартиры постучали. Он подошел к двери и открыл ее. Мужчина, который там стоял, был стройным, изящным, скорее симпатичным, чем красивым, и ему было немногим больше двадцати четырех лет.

«Меня зовут Дейл Уиндер, — сказал он, — и я работаю на твою мамочку».

— Господи, — сказал Цитрон.

— Она хочет тебя увидеть.

"Нет, спасибо."

— Разве ты не любишь свою мать, дорогой мальчик?

— Нет, — сказал Цитрон. «Я никого не люблю».

Дейл Уиндер однажды даже хлопнул в ладоши от явной радости. «О, вы можете это процитировать! Я просто каким-то образом знал, что ты сможешь. Могу ли я войти?"

— Конечно, — сказал Цитрон. "Войдите."

Уиндер проскользнул в квартиру и огляделся, уперев руки в бока. На нем был белый кашемировый пуловер, но без рубашки, очень узкие джинсы и лоферы «Гуччи», но без носков. У Цитрона было такое ощущение, что Дейл Уиндер считал, что любой, кто будет носить носки с его лоферами, безнадежно не в себе.

«Чудеса — просто чудеса можно сотворить с этим местом с такими небольшими усилиями», — с сожалением сказал Уиндерс и даже пару раз кудахтал, когда заметил потертый линолеум перед кухней Пуллмана.

— Как ты меня нашел? - сказал Цитрон.

«Это было несложно».

"Что она хочет?"

«Просто поздороваться. В конце концов, прошло много времени, не так ли?»

"Не достаточно долго."

— Но ты увидишь ее?

— Она не больна или что-нибудь в этом роде?

«О, Боже, нет. Подходит как скрипка. Ты знаешь Глэдис. Хорошо?"

Цитрон вовсе не был уверен, что он действительно знает Глэдис, и еще менее уверен, что хочет этого. Его мать всегда была отстраненной фигурой, почти Таинственным незнакомцем, о котором, как говорили, родители предупреждали своих детей. Два месяца назад он бы отказался ее видеть. Месяцем раньше он бы колебался. Теперь он пожал плечами и сказал: «Хорошо. Пойдем."

«Она будет так рада. Поедем на моей машине? Я отвезу тебя туда и обратно. Сегодня такой хороший день, и я опустил верх, и мне так нравится Малибу, а ты?

Цитрон, не удосуживаясь ответить, вышел вслед за Уиндером во внутренний дворик. У ворот Уиндер повернулся и улыбнулся. У него был хороший загар, красивые белые зубы, ямочка на щеке и левый глаз, который был немного голубее правого. «Я просто умираю от желания спросить тебя. Был ли он действительно каннибалом?»

«Конечно, был», — сказал Цитрон. «Миссионерское рагу на каждый день».

«О, Боже мой, я не могу этого вынести !» — сказал Дейл Уиндер и вздрогнул от восторга.

OceanofPDF.com

ГЛАВА 9

Бюро журнала «Американский детектив» на Западном побережье занимало половину двенадцатого этажа трехстороннего здания, возвышавшегося на месте старой стоянки Фокса в Сенчури-Сити, но оно не напоминало ни одного офиса газеты или журнала, который Морган Ситрон когда-либо видел.

Что удивило Цитрона и, возможно, даже опечалило его, так это, конечно, не панели из орехового дерева, не толстый темно-серый ковер и не красивые белокурые сестры-близнецы, которые удерживали антикварный стол партнеров в приемной. Его также не слишком впечатлили чудесно фальшивые Миро, Шагал и Брак, висевшие на стенах приемной, или даже подписанные гравюры Домье (подлинные), украшавшие коридор, ведущий к кабинету менеджера бюро Западного побережья. Скорее всего, что действительно беспокоило Цитрона, так это тишина, подобная склепу, когда он следовал за Дейлом Уиндером по коридору. Звонящих телефонов не было. Никаких пишущих машинок. Никаких телетайпов. Никаких голосов. Были только закрытые двери, за которыми, как подозревал Цитрон, тщательно состряпали совершенно ужасные выдумки. Он даже сам придумал такую: « ТО ЗАПРЕЩЕН В ХОЛОДИЛЬНИКЕ , ГРЕБИТ НОГИ » , хотя совсем не был уверен , что не списал ее с экземпляра « Следователя» , который однажды отсканировал, стоя в очереди . , с талонами на питание в руках, у кассы Boys Market в Марина-дель-Рей.

Это был длинный коридор, и когда они подошли к его концу, Дейл Уиндер ободряюще улыбнулся через плечо. — Мы почти у цели, — сказал он и толкнул дверь. Она вела в небольшую гостиную, на стенах которой висела лишь блестящая копия синего клоуна Пикассо. Был еще один старинный стол, на котором не было ничего, кроме сложенных на груди рук эффектной молодой китаянки.

«Блудный сын», — сказал Дейл Уиндер.

"Действительно." Она улыбнулась Цитрону. — Пожалуйста, входите, мистер Цитрон. Она ждет тебя.

«Я отвезу тебя домой, когда ты будешь готов», — сказал Дейл Уиндер. — Просто крикни мне.

— Хорошо, — сказал Ситрон, подошел к двери, взялся за ручку, вздохнул, повернул ее, толкнул дверь и вошел в кабинет Глэдис Дарлингтон Ситрон, которая, как он сразу увидел, почти не изменилась.

Он заметил, что она все еще носит костюмы от Шанель. Их у нее было больше дюжины, и некоторым было не менее двадцати-двадцати пяти лет. Тот, который она носила в тот день, был пыльно-розового цвета. И, как всегда, в лацкане красовалась красная лента Почетного легиона, которую в конце 1946 года ей вручил сам де Голль за ее кровавую службу в Сопротивлении. Цитрон знала, что именно поэтому она почти всегда носит костюмы: чтобы ей было где выставить украшения.

В шестьдесят два года ее волосы были цвета серебра. Старое дорогое серебро. Она носила его петлей вниз возле одного прохладного зеленого глаза, слева, а затем назад и вверх, образуя то, что должно было быть небрежным шиньоном. И все же ни одна прядь не была неуместной. Цитрон не мог вспомнить, где он когда-либо был.

Глэдис Ситрон поддерживала свою фигуру с помощью диеты и физических упражнений: не более 1350 калорий в день без исключений и тридцать минут в день каждый день, посвященный режиму тренировок канадских ВВС. Ей повезло иметь лицевые кости, которые помогали ей не провисать. Было, конечно, несколько складочек и морщинок, особенно в уголках глаз, но подбородок у нее был твердый, длинный Шея танцовщицы все еще была в порядке, и в целом она оставалась очень красивой.

«Ты можешь поцеловать меня, Морган, — сказала она, — если только ты не чувствуешь, что это будет слишком демонстративно».

Она подставила щеку. Цитрон слегка поцеловал его и спросил: — Как твои дела, Глэдис?

«Великолепно», — сказала она. “Совершенно великолепно.”

Она сидела за почти пустым столом двухсотлетней давности, который, возможно, достался от краснодеревщика вчера, а может быть, и позавчера. Она открыла ящик и достала небольшую серую коробочку. Она подтолкнула коробку к Цитрону.

— Садись, Морган. Пожалуйста."

Цитрон сел. Она задумчиво осмотрела его. «Ты хорошо выглядишь. Немного тонковат, но хорошо. И, Боже мой, ты действительно похож на него. Твой отец." Она постучала по маленькой коробочке. "Для тебя. Подарок на твое сорокалетие».