Когда он подошел, в него все еще стреляли, ну, почти в него. Пуля ударила в воду менее чем в метре, гораздо меньше, и Бодден снова нырнул под воду. Понты, подумал он, проплывая последние несколько метров брассом. Один из них должен был быть показухой.

Когда он снова подошел, то увидел, что подошел именно туда, куда и хотел, — недалеко от трех немецких рыбаков, которые смотрели на него сверху вниз, пока он шел по воде, дуя и шипя.

— Ну, что у нас тут? — сказал один из рыболовов, мужчина лет шестидесяти.

«Очень мокрая рыба», — сказал Бодден.

«Может быть, нам следует отбросить его обратно», — сказал старик, опуская шест. Двое других мужчин засмеялись. Бодден заметил, что они тоже старые; где-то под шестьдесят.

Первый старик подошел туда, где Бодден все еще топтался на месте. Он опустился на колени и протянул руку. Это был крупный, все еще сильный старик, который почти не крякнул, вытаскивая Боддена на берег канала. «Вот и где, герр Фиш», — сказал старик. “Красиво и сухо.”

«Спасибо», — сказал Бодден. "Большое спасибо."

Старик пожал плечами. «Ничего страшного», — сказал он, вернулся и взял шест.

На другом берегу канала трое русских солдат кричали на Боддена. Он ухмыльнулся и крикнул им в ответ по-русски.

— Что вы им сказали, герр Фиш? — спросил старик, вытащивший его из канала.

«Я рассказал им, что их матери делают со свиньями».

"Ты говоришь по-русски?"

— Ровно столько, чтобы сказать им это.

Старик кивнул. «Кто-то должен».

Бодден огляделся. Никого не было видно, кроме трех старых рыбаков — и русских, конечно, но они не в счет. Сначала он снял обувь. Затем он снял рюкзак и мокрую рубашку и выжал воду из рубашки. Трое стариков вежливо отвернулись, пока Бодден переодевался в сухую одежду.

Одевшись, Бодден подошел и сел на корточки рядом со стариком, который вытащил его из канала. «Как далеко до центра города?»

— Чуть больше шести километров — по той тропе. Старик указал головой.

«Та рыба, которую ты поймал раньше, что это была?»

— Ты смотрел?

«Оттуда».

«Это был карп».

«Я так и думал», — сказал Бодден. «Карп».

Боддену потребовалось чуть больше полутора часов, чтобы добраться до центра Любека. До войны население страны составляло около 100 000 человек, но немецкие беженцы с Востока и перемещенные лица почти отовсюду увеличили эту цифру почти вдвое по сравнению с довоенным размером. Кое-что из этого Бодден узнал, когда несколько раз останавливался, чтобы спросить дорогу. Беженцы и ДП стекались в Любек, потому что его бомбили только один раз, в Вербное воскресенье в 1942 году. Предполагалось, что в результате рейда будут уничтожены доки и промышленный пояс, но вместо этого было уничтожено около трети старого города. центр.

«Из-за Ковентри, знаете ли», — сказал Боддену один старик. «Мы попали в Ковентри; они ударили нас. Возмездие».

Как узнал Бодден, среди ДП были в основном поляки, латыши и эстонцы, и они никому не нравились. Многие из них были ворами – умными ворами, как сказал один мужчина, которые «жаждут велосипедов». Все, что они украли, часто оказывалось на черном рынке, который процветал на маленькой улице, на которую указали Боддену.

Улица называлась Ботчерштрассе, и, похоже, на ней находился не только городской черный рынок, но и бордели. Поскольку она вела из Фишергрубе в Беккергрубе, который находился на его пути, Бодден взял ее. Он обнаружил, что за один короткий блок можно купить практически все что угодно. Были, конечно, сигареты, в основном британские, а также кофе, мясо, птица, жиры и одежда. Бодден даже нашел пару шнурков, которые быстро купил у поляка, размахивавшего толстой пачкой банкнот. Бодден два месяца безуспешно искал в Берлине пару шнурков. Те, что он купил после обычного торга, казались новыми, вероятно, довоенными, и он чувствовал себя счастливым, что нашел их, несмотря на непомерную цену.

От Беккергрубе до газетной фабрики на Кёнигштрассе было всего несколько минут ходьбы. Это была людная, оживленная улица, забитая пешеходами и велосипедистами, и Боддену пришлось пробираться к входу в пост Любекера. Уличный этаж отдали под типографию, а после расспросов Боддена отправили в кабинет директора на втором этаже.

Конечно, ему пришлось подождать. Герр директор был занятым человеком, у него было много важных дел и обязанностей, которые занимали его время, но если Бодден захочет подождать, вполне возможно, что ему будет предоставлена аудиенция, хотя и короткая.

Секретарь директора не просил его сидеть, пока он ждал, но Бодден все равно сидел на деревянном стуле с прямой спинкой. Он просидел пятнадцать минут, почти не двигаясь, а затем скрестил ноги. Секретарша была женщина лет сорока с суровым лицом, худая почти до исхудания, усердно стучавшая на старой пишущей машинке. Телефон зазвонил четыре раза, пока Бодден ждал первые пятнадцать минут; пять раз, пока он ждал вторые пятнадцать.

Через три минуты его провели к режиссеру Дитеру Рапке, который, по мнению Боддена, был слишком молод для того высокомерного вида, который он себе придавал. В свои сорок два года Рапке выглядел как человек, которого война и ее последствия лишили полноты среднего возраста. У него была круглая голова, на которой к тому времени должен был вырасти двойной подбородок, но этого не произошло. Это придало ему удивительно незаконченный вид. «Когда времена наладятся, — подумал Бодден, — можно будет поесть».

Рэпке взглянул на человека, стоявшего перед заваленным столом. Он не просил мужчину сесть. Ему это не пришло в голову. Через мгновение он снял очки без оправы, протер их носовым платком и снова надел.

«Итак, — сказал Рапке, — вы печатник».

«Да, — сказал Бодден, — и хороший».

«Из Берлина».

«Из Берлина».

«В Берлине нет работы для типографа?»

«Для типографа в Берлине всегда есть работа, если ему все равно, что он печатает. Мне не все равно."

— Итак, вы приехали на Запад.

"Да."

"Когда?"

"Этим утром."

— Через канал?

"Да."

«Вы не испытали никаких затруднений».

Бодден пожал плечами. "Я промок. И они стреляли в меня».

«Ваши документы». Рэпке протянул руку.

Бодден достал клеенчатый мешочек, развязал веревку и протянул бумаги. Рапке методично их изучал. У третьего документа он снова посмотрел на Боддена. "Так. Вы были в лагере.

«Бельзен».

"Сколько?"

«С 1940 года».

Рэпке вернулся к изучению бумаг. «Наверное, это было тяжело».

«Это был не праздник».

«Теперь ты выглядишь достаточно стройным».

«В последнее время я много тренировался на свежем воздухе».

— Что делаешь?

«Расчистка завалов. В Берлине его много. Я помог кое-что убрать. До этого я работал печатником у русских. Но я решил, что лучше разберусь с завалами».

Рэпке начал записывать некоторую информацию, содержащуюся в бумагах Боддена. «У нас здесь ничего нет», — сказал он, когда писал. — То есть, ничего постоянного. Только временно. Два дня назад на одного из наших сотрудников, печатника, напала банда ДП. Поляки, наверное. Они украли его велосипед. И сломал ногу. Он старик, поэтому я не уверен, когда он вернется. Но если вы заинтересованы, вы можете оставить его работу до тех пор, пока он этого не сделает».

«Мне интересно», сказал Бодден.

— Очень хорошо, — сказал Рэпке, возвращая бумаги. «Завтра вы выйдете на работу в семь утра. У меня есть некоторые ваши данные, но остальное вы должны передать моему секретарю, фрау Глимм. И обязательно зарегистрируйтесь в полиции».

«Да, я это сделаю», — сказал Бодден. «Спасибо, герр Рапке».

Рэпке не отрывался от записей, которые все еще делал. Вместо этого он сказал: «Пожалуйста, закройте дверь, когда уходите».

Когда Бодден ушел, Рэпке потянулся к телефону и сам позвонил по внешней линии. Это был большой загородный дом, расположенный примерно в пятнадцати километрах к северу и западу от Любека. На втором звонке на трубку ответил мужской голос с британским акцентом.

«Кабинет полковника Уитлока; Говорит сержант Льюис.

Собрав все свои знания английского языка, Рапке сказал: «Вот герр Рапке. Я хотел бы поговорить с полковником Уитлоком.

— Одну минутку, пожалуйста, — сказал сержант Льюис.

Полковник начал говорить на идиоматическом, хотя и с сильным акцентом, немецком языке, и Рапке выдохнул. Говорить по-английски для Рэпке было трудным занятием, которое он делал так плохо, что заставлял его потеть. Он был так рад возможности говорить по-немецки, что забыл уточнить разговорные тонкости, которые обычно использовал в разговоре с полковником.

«Он пришел», — сказал Рэпке. — Сегодня рано утром, как вы и сказали.

— Он называет себя Бодденом, не так ли? - сказал полковник.

"Да. Да. Бодден. Отто Бодден.

— И ты, конечно, нанял его.

— Да-да, как вы и велели.

"Хорошая работа. Рапке. Возможно, он даже окажется грамотным печатником».

«Да, этого следует искренне желать. Теперь, есть ли что-нибудь еще, что мне нужно сделать?»

— Ничего, — сказал полковник. "Абсолютно ничего. Вы будете относиться к нему точно так же, как к любому другому временному сотруднику. Это ясно?

— Да, естественно.

— И еще кое-что, Рэпке.

"Да."

"Держи рот на замке. Это тоже ясно?

— Да, — сказал Рэпке. «Самое ясное».

После того как Рэпке повесил трубку, полковник попросил сержанта Льюиса пригласить капитана Ричардса. Через несколько мгновений вошел Ричардс, набил трубку и сел в кресло перед столом полковника. Полковник мрачно наблюдал, как Ричардс совершал ритуал раскуривания трубки. Полковник не возражал против курения трубки. Он курил сам, сигареты; на самом деле, курил их постоянно. Но вся эта история с набивкой трубы, трамбованием ее, зажиганием и выбиванием куда-то, это действительно было чертовски неприятно.

— Звонил Рэпке, — сказал полковник Уитлок.

Капитан кивнул и продолжил раскуривать трубку.

— Он на другой стороне, — сказал полковник.

Капитан снова кивнул. «Пришёл сегодня утром около семи. В него даже стреляли. Или к нему. Там было трое рыбаков. Они это видели».

— Рэпке нанял его.

"Хороший. Он называет себя Бодденом?

«Мм. Отто Бодден.

«Я сообщу Гамбургу».

— Да, сделайте это, — сказал полковник. — И тебе следует спросить их, как долго нам придется присматривать за этим парнем, прежде чем прибудет их майор. Как его зовут?"

«Бейкер-Бейтс. Гилберт Бейкер-Бейтс».

— Он родом из Америки, не так ли?

— Из Мексики, сэр.

— То же самое, — сказал полковник.

OceanofPDF.com

7

Если бы карлик не напился во Французском квартале в Новом Орлеане и не пробыл там два дня, и если бы он не настоял на посещении Монтичелло в Вирджинии, а позже настоял, чтобы Джексон устроил ему экскурсию по Университету Вирджиния, тогда они могли бы добраться до Вашингтона за неделю вместо одиннадцати дней, которые им потребовались. Во время экскурсии по университету Джексону пришлось слушать ученую лекцию Плоскару о Томасе Джефферсоне. Лекция длилась так долго, что они задержались еще на день и вынуждены были переночевать в Шарлоттсвилле.

Они прибыли в Вашингтон вскоре после полудня следующего дня и сумели снять два номера в «Уилларде». Распаковав и отправив костюм на глажку, Джексон пошел по коридору в комнату Плоскару.

Гном впустил Джексона, вернулся к кровати, вскочил на нее и сел, скрестив ноги, пока рассматривал свои четыре паспорта. Один был французом, один — швейцарцем, один — канадцем, а последний — немцем. Карлик отбросил его и взял тот, что был выдан Канадой.

«Канадский?» - сказал Плоскару.

Джексон покачал головой и огляделся в поисках бурбона. Он нашел его на комоде. «Что канадец будет делать в Германии?» — сказал он, наливая себе выпить.

Плоскару кивнул, отложил канадский паспорт и взял швейцарский. «Я думаю, швейцарский. Швейцарец имел бы бизнес в Германии. Швейцарец будет иметь бизнес где угодно».

Джексон взял канадский паспорт, пролистал его одной рукой и бросил обратно на кровать. «Если эти вещи настолько совершенны, почему ты не использовал одну из них, чтобы поехать со мной в Мексику?»

Не отрываясь от швейцарского паспорта, Плоскару сказал: «Тогда я бы столкнулся с Бейкер-Бейтсом, не так ли?»

Джексон какое-то время смотрел на него, а затем ухмыльнулся. — Ты знал, что он был там, не так ли?

Гном только пожал плечами, не поднимая глаз.

— Боже, как ты лжешь, Ник.

"Не совсем."

«Вы солгали о Бейкер-Бейтсе. Вы солгали, что Оппенгеймер не говорит по-английски. Ты солгал о его дочери, о том, что она старая дева.

"Она."

— Ей нет и тридцати.

«В Германии женщина, не вышедшая замуж к двадцати пяти годам, считается старой девой. Eine alte Jungfer. Я думаю, это закон. Или был.

Джексон подошел, встал у окна и посмотрел на Четырнадцатую улицу, на здание Национальной прессы. Мужчина прямо напротив стоял у окна и почесывал голову. На мужчине не было пальто, галстук был ослаблен, а рукава рубашки закатаны. Через мгновение мужчина перестал чесать голову, повернулся и сел за стол. Джексон задавался вопросом, был ли он репортером.

Джексон отвернулся от окна, нашел стул и сел на него. «А еще есть Курт Оппенгеймер, мальчишеский убийца. Ты тоже солгал о нем.

— На самом деле я этого не делал.

"Нет?"

"Нет. Я не упомянул все, что знал о нем». Плоскару посмотрел на Джексона и ухмыльнулся. — У тебя промокли ноги, да?

"Трусость."

"Да, конечно. Трусость."

"Нет. Не совсем», — сказал Джексон. «Просто я еще не придумал, какую ложь я собираюсь сказать армии и Госдепартаменту».

Гном весело улыбнулся. — Ты что-нибудь придумаешь.

«Это то, что меня беспокоит», сказал Джексон. «Наверное, так и сделаю».