Джексон допил пиво. — Его отец и сестра знают?

— Я мог бы им об этом упомянуть.

"Что они сказали?"

«У нас был только один небольшой разговор. Это было в начале этого месяца, а потом они загадочно набросились на меня. Чтобы выяснить причину, понадобилось всего несколько песо. Одному телефонному оператору на коммутаторе отеля ужасно недоплачивают. Но именно так я и добрался до тебя и этого гнилого карлика. Я проверил тебя. Ты довольно безобиден. Но он плохой собеседник, знаешь ли, очень плохой.

"Вероятно."

«Не стоит доверять».

"Нет."

«На самом деле этот маленький ублюдок представляет собой угрозу».

— Но у него это хорошо получается, не так ли?

«Во что?» — сказал Бейкер-Бейтс.

«В поиске людей. Если бы ты не боялся, что он может обнаружить Оппенгеймера раньше тебя, ты бы не завел со мной роман.

Бейкер-Бейтс вздохнул. «А я думал, что просто вел себя довольно мило».

"Ты. Ты платишь за пиво».

И снова Бейкер-Бейтс медленно кивнул, глядя на Джексона. — Вы не были в Германии после войны, не так ли?

"Нет."

«Там сейчас немного мрачно. Немного неспокойно. Можно даже сказать, что это немного похоже на Палестину. Никто не уверен, что произойдет, что с русскими и всем остальным. Кто-то считает, что может пойти так, кто-то – иначе. Но если наследник Оппенгеймера решит убрать не того парня, он может поднять воздушный шар. Вот почему мы его ищем – это, а также тот факт, что мы чертовски не хотим, чтобы он был и в Палестине. Но, конечно, мы и «Иргун» не единственные, кто его ищет. Как и ваши люди. Но еще интереснее дела у Больших».

«Почему это так интересно?»

На этот раз, когда Бейкер-Бейтс улыбнулся, он показал зубы. Они были слегка серыми.

"Почему? Потому что, дорогой мальчик, они, наверное, хотят его нанять.

С этими словами он встал, направился к двери, остановился и повернул назад. — Ты мог бы сказать это маленькому гнилому гному. Это может его отпугнуть.

«Это его не напугает», сказал Джексон.

— Нет, но все равно скажи ему.

— Хорошо, — сказал Джексон. "Я буду."

Лия Оппенгеймер вошла в темную гостиную отеля и включила лампу. Ее отец, все еще сидящий в том же кресле, улыбнулся. — Уже совсем стемнело, не так ли?

— Возможно, еще одна сигара.

Она снова подошла к шкатулке, достала одну и зажгла для него. Он сделал несколько затяжек и снова улыбнулся, как ему казалось, в сторону дочери. Он лишь слегка отклонился.

«Я сидел здесь и думал», — сказал он.

— Насчет Курта?

«Да, о нем. Но в основном о том, что я немец. Знаете, я скорее анахронизм, хотя наши друзья-сионисты думают, что я хуже этого. Они думают, что я что-то среднее между дураком и предателем».

— Мы уже это уже обсуждали, отец.

«Да, есть, не так ли? Но молодой мистер Джексон снова заставил меня задуматься. Конечно, я всегда буду евреем. И я всегда буду немцем. Я слишком стар, чтобы измениться, даже если бы захотел. Свою национальность не сбрасываешь, как костюм старой одежды. Но вы с Куртом молоды. Нет причин, по которым кто-либо из вас должен следовать моему примеру».

— Ты знаешь мои чувства.

«Правда?» — спросил он и снова затянулся сигарой. «Ну, полагаю, да. Но мы не знаем Курта, не так ли?»

«Он никогда не был сионистом».

Рот Оппенгеймера скривился в кривой улыбке. "Нет; его своеобразная политика препятствовала этому. Но не важно. Наша обязанность — найти его раньше, чем это сделают власти. Ты правда думаешь, что он совсем сумасшедший?

Лия Оппенгеймер ответила, пожав плечами, но потом поняла, что ее отец этого не видит. «Я не знаю», сказала она. «Мы столько раз обсуждали это, что я уже не знаю, что и думать».

«Если британские или американские власти найдут его раньше Джексона и Плоскару, они просто запрут его. Если его не повесят.

Казалось, на лице Лии Оппенгеймер почти пробежала тревога. «Они не могли», сказала она. — Он… ну, он болен.

"Он?"

"Он должен быть."

«Тем не менее, мы должны рассматривать это как возможность. Поэтому у нас должен быть запасной план на случай, если Плоскару и Джексон потерпят неудачу. И это то, о чем я думал. Если вы принесете мне мой кошелек, я дам вам адреса тех, с кем вам нужно связаться».

Лия Оппенгеймер поднялась. – Те, что в Кельне?

— Да, — сказал ее отец. «Те, что в Кёльне».

Незадолго до полуночи Джексон вернулся в Сан-Диего в отель «Эль Кортес», где гном забронировал для них смежные номера. Он взял со стола ключ, узнал, что бар еще открыт, и пошел выпить стаканчик.

Бар назывался «Комната для отпуска на берегу», и там было пусто, если не считать бармена и двух лейтенантов ВМФ, которые были с парой застенчивых блондинок, которые, похоже, не были их женами. Джексон заказал бурбон и воду и отнес его к дальнему столу. Попробовав напиток, он достал из внутреннего нагрудного кармана конверт, который дала ему Лия Оппенгеймер. Конверт был запечатан, и Джексон грубо разрезал его карандашом.

Первым он вынул деньги и пересчитал их на колене под столом. Все это было там. Он отсчитал десять стодолларовых купюр, один раз сложил их и засунул в карман брюк. Оставшиеся 500 долларов он положил обратно в конверт, вынув четыре фотографии и два сложенных листа бумаги.

Фотографии, похоже, были сделаны коробчатой камерой. На одном из них был изображен молодой человек лет двадцати двух, сидящий верхом на велосипеде. С высоты велосипеда Джексон оценил его рост примерно шесть футов. Рукава его были закатаны выше локтей, рубашка была расстегнута у горла, на нем были шорты, возможно, кожаные. На ногах у него были тяжелые ботинки с толстыми белыми носками. Молодой человек выглядел подтянутым, худощавым и, возможно, загорелым. Рот его был открыт, как будто он говорил что-то шутливое, а на лице было полушутливое выражение. Джексон перевернул фотографию. На обороте было написано: «Курт, Дармштадт, 1936 год».

Остальные фотографии, судя по всему, были сделаны позже, хотя дат не было. На всех из них Курт Оппенгеймер носил белую рубашку, галстук и пальто. Только на одном из них он улыбался, и Джексону показалось, что улыбка кажется натянутой. Джексон также считал, что Курт Оппенгеймер очень похож на свою сестру, хотя у него был тонкий и широкий рот, как у его отца. Джексон внимательно изучил фотографии, но не попытался запомнить их. Он пытался уловить признаки жестокости, или звериной хитрости, или даже самоотверженности, но все, что было видно на фотографиях, это молодой человек с приятным лицом, почти красивый, со светлыми, не совсем светлыми волосами, который выглядел быстрым и умным, но не особенно рад.

Джексон положил фотографии обратно в конверт и развернул два листа бумаги. Оба были исписаны зубчатым германским шрифтом, написанным темно-синими чернилами. Заголовок был «Мой брат Курт Оппенгеймер». Основная часть двух страниц, как и заголовок, была написана на немецком языке и начиналась словами: «Первого августа 1914 года, в день начала ужасной войны, во Франкфурте родился мой брат Курт Оппенгеймер».

В эссе, поскольку именно так об этом думал Джексон, далее описывалось скучное, не особенно религиозное детство, состоящее в основном из школы, спорта, коллекционирования марок и каникул в Италии, Франции и Шотландии. Абзац был посвящен смерти матери «той печальной весной 1926 года, когда Курту было 11, а мне 7». Смерть их матери, как писала Лия Оппенгеймер, «стала глубоко ощущаемой утратой, которая каким-то образом еще больше сблизила нашу маленькую семью».

Лия Оппенгеймер рассказала, как ее брат окончил гимназию во Франкфурте, «где он был блестящим учеником, хотя и был склонен к частым шалостям». После гимназии он поступил в Боннский университет, «где у него развился глубокий интерес к политике». Джексон истолковал это как означающее, что он вступил в Коммунистическую партию примерно в 1933 году, когда ему было 19 лет. Судя по тому, что Джексон слышал, университет в Бонне в то время был довольно скучным местом, мало склонным к радикальной политике, хотя и там. развился довольно опасный случай антисемитизма, который, возможно, объяснил, почему Курт Оппенгеймер хотел бросить все в 1936 году и отправиться в Испанию и на сторону лоялистов.

Оппенгеймер-старший, по словам его дочери, был занят попытками убедить сына, что Испания — не такая уж хорошая идея. «Невозможная политическая ситуация, сложившаяся в нашей стране, была убедительным аргументом моего отца», — написала она. «Курт согласился вернуться в Бонн, чтобы продолжить учебу, по крайней мере, пока отец занимался своими все более сложными бизнес-проблемами, которые он решил в конце 1936 года». Джексон задавался вопросом, удалось ли королю застежек-молний получить хорошую цену за свой бизнес.

В начале 1937 года Курт Оппенгеймер в последний раз покинул Бонн. Получил ли он степень, сестра не сказала. Но именно тогда, писала она, «мы втроем глубокой ночью, почти украдкой покинули Франкфурт, оставив своих многочисленных друзей, и отправились в Швейцарию». В течение следующих трех лет ее брат становился «все более несчастным, беспокойным и даже ожесточенным, особенно в 1939 году, когда фон Риббентроп подписал зловещий пакт с Россией. Сохраняя свои яростные идеалы, Курт становился все более критически настроенным по отношению к советским лидерам, сохраняя при этом, конечно, свою стойкую оппозицию гитлеровскому режиму».

Джексона раздражало как витиеватая проза Лии Оппенгеймер, так и причудливая политика ее брата. Он быстро просмотрел остальную часть письма. Там было немного. После начала войны в 1939 году ее брат присоединился к организации, занимавшейся контрабандой евреев в Швейцарию. Он совершил несколько поездок обратно в Германию, которые его сестра описала как «чреватые опасностями, хотя мой брат выдерживал эти опасные поездки с хладнокровной решимостью и тихой храбростью».

Джексон вздохнул и продолжил читать. В 1940 году, незадолго до падения Парижа, отец Оппенгеймер решил поехать в Англию, пока дела идут хорошо. Между отцом и сыном произошло то, что Лия Оппенгеймер назвала «кратким спором», но который Джексон интерпретировал как крикливую ссору. Отец и дочь уехали в Лондон, оставив старшего брата – печальное расставание, как писала Лия Оппенгеймер, когда «слезы лились бесстыдно». И это было последнее, что они слышали от старшего брата, за исключением нескольких писем, которые, по ее словам, были «по понятным причинам сдержанными по содержанию, но, тем не менее, полными уверенности». После этого портрет брата, сделанный Лией, внезапно оборвался, за исключением полстраницы, в которой были перечислены имена друзей и знакомых Курта Оппенгеймера в Германии и их последние известные адреса.

Джексон снова вздохнул, сложил две страницы и положил их обратно в конверт. Это было не такое уж и большое досье. Скорее, это были романтические представления младшей сестры об ее идеализированном брате. Джексон чувствовал, что с таким же успехом она могла бы написать об Алом Пимпернеле. Ну, возможно, так оно и было. Ему только хотелось, чтобы у нее не развился такой жалкий стиль.

Он допил напиток, спрятал конверт в карман и направился к лифту. На пятом этаже он нашел комнату 514, открыл ее ключом, вошел, подошел к двери, соединявшей две комнаты, и попробовал ее. Он был разблокирован. Он открыл его. Горел ночник. На большой двуспальной кровати крепко спал гном. Рядом с карликом лежала брюнетка лет тридцати, которая могла бы быть довольно хорошенькой, если бы не размазанная помада. Она тоже спала и храпела, хотя и не настолько, чтобы жаловаться. Ни на гноме, ни на брюнетке, похоже, не было никакой одежды.

Джексон подошел к кровати и наклонился так, что его рот оказался всего в нескольких дюймах от левого уха гнома. То, что вырвалось изо рта Джексона, прозвучало полукриком, полуревом:

«Бейкер-Бейтс хочет вернуть свои деньги!»

OceanofPDF.com

5

Гном, босой и злящийся, но одетый в насыщенный зеленый халат, вошел в комнату Джексона с сияющими глазами и угрюмым лицом. «Ты чуть не до смерти напугала Дороти», — огрызнулся он.

«Бедная Дороти».

— Тебе не обязательно было кричать мне на ухо. Это заставило ее плакать. Терпеть не могу, когда они плачут».

— Какова была ее фамилия — Дороти?

«Я не помню».

— Она ушла?

"Она ушла. Что там насчет Бейкер-Бейтса? Я не знаю никакого Бейкера-Бейтса.

— Конечно, Ник. Гилберт Бейкер-Бейтс. Британский парень. Он высадил тебя и твоего первого человека обратно в Румынию с сотней тысяч долларов золотом.

"Он врет. Это было не так уж и близко. Скорее пятьдесят.

— Все равно кругленькая сумма.

Угрюмость исчезла с лица Плоскару. Вместо этого появились некоторые черты того, что Джексон принял за опасение или даже страх. — Он хочет вернуть деньги?

"Не совсем. Они списали тебя со счетов, Ник. Ты старая шляпа. Древняя история."

— Он это сказал?

«Сами его слова».

Гном расслабился, и морщины опасения – или страха – покинули его лицо, и оно вновь приняло свой обычный вид доброжелательного и хитрого вида. Некоторое время он изучал Джексона. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и, на этот раз не торопясь, вернулся в свою комнату. Когда он вернулся, у него было с собой два стакана и бутылка. «Бурбон», — сказал он. «Скрепленные вещи. Зеленая этикетка. Видеть?" Он поднял бутылку «Олд Форестер». Джексон понял, что это нечто большее, чем просто бутылка бурбона. Это было мирное предложение, успокаивающий подарок, который помог бы сгладить часть лжи, которую сказал ему гном.

Плоскару использовал графин с водой, чтобы смешать два напитка, и протянул один Джексону, сидевшему в кресле. Гном вскочил на кровать и откинулся назад. — Как он на вас наткнулся, Бейкер-Бейтс? Плоскару попытался задать вопрос вскользь, и ему это почти удалось.

«Он хочет убийцу».

«Убийца? Какой убийца?

«Какой убийца? Ну, тот, который вылетел у тебя из головы, Ник. Тот, о котором вы забыли упомянуть. Тот, кого вы описали, был просто потерянным мальчиком, заблудившимся из дома, чьи родственники заплатили нам немного денег, чтобы посмотреть, сможем ли мы вернуть его. Курт Оппенгеймер. Этот убийца.