Теперь, когда бак был полон, Джексон поехал по прибрежному шоссе на юг, в сторону Сан-Диего. Было еще раннее утро, и гном пел большую часть пути до Лагуна-Бич, где они остановились в отеле выпить кофе.

После того, как официантка налила ему еще, Плоскару спросил: «Вы уверены, что помните кодовые фразы?»

"Я уверен."

"Кто они такие?"

«Ну, во-первых, они глупые».

«Несмотря на это, кто они?»

«Я должен позвонить ей по домашнему телефону и назвать свое имя, а затем, как дурак, сказать: « Wenn der Schwansingt lu, lu, lu, lu». Иисус."

— И что она отвечает?

«Ну, если она сможет перестать хихикать, она должна будет вернуться со словами: «Mach ich meine Augen zu, Augen zu, Augen zu».

Гном улыбнулся.

После кофе они продолжили путь вдоль побережья, остановились на обед в Ла-Хойе, а затем поехали в Сан-Диего, где Джексон высадил Плоскару у зоопарка.

«Почему бы тебе не пойти в кино вместо того, чтобы торчать здесь весь день?»

Гном покачал головой. «Здесь будут дети. Знаете, мы с детьми и животными прекрасно ладим.

«Я этого не делал, но делаю сейчас. Я постараюсь вернуться сюда до полуночи. Может быть, когда ты разберешься с детьми и животными, ты сможешь найти нам немного бурбона. Не джин. Бурбон. Я больше не могу пить джин.

— Очень хорошо, — сказал гном, — бурбон.

Полчаса спустя Джексон пересек пограничный контрольно-пропускной пункт, проехал через Тихуану и ехал на юг по узкой, сильно залатанной прибрежной дороге в Нижнюю Калифорнию. Между Тихуаной и Энсенадой было много пейзажей и больше не на что смотреть. Иногда здесь можно было увидеть скопление рыбацких хижин, солидный дом или два и странный туристический дворик, но в основном это было синее море, крутые обрывы, прекрасные пляжи, а слева — сухие горы тутового цвета.

Джексон преодолел шестьдесят пять миль менее чем за два часа и остановился у входа в обширный, вдохновленный миссией отель Riviera del Pacífico, который был построен с видом на залив еще в двадцатых годах игорным синдикатом, который Джек Демпси выступал за.

Было около пяти, когда Джексон вошел в просторный вестибюль, нашел домашние телефоны, снял трубку и спросил у оператора номер 232. На звонок ответила женщина тихим голосом, которая сказала только «Привет», но даже по этому Джексон мог уловить ярко выраженный немецкий акцент.

«Это Майнор Джексон».

Женщина ничего не сказала. Джексон вздохнул и произнес заранее заготовленную фразу по-немецки о лебеде, поющем «лу, лу, лу, лу». Совершенно серьезно женщина ответила по-немецки, что от этого у нее закрылись глаза. Затем по-английски она сказала: «Пожалуйста, поднимитесь, мистер Джексон».

Джексон поднялся по лестнице на второй этаж, нашел номер 232 и постучал. Женщина, открывшая дверь, была моложе, чем гном ожидал. Плоскару сказала, что она старая дева, а для Джексона это означало девушку лет тридцати или сорока. Но английский Плоскару, просеянный через несколько языков, иногда терял часть своей точности.

Однако она определенно не была старой девой. Джексон предположил, что ей где-то от двадцати пяти до двадцати девяти лет, и в целом он нашел ее почти красивой, но если не совсем красивой, то, по крайней мере, поразительной. Лицо у нее было овальной формы и светло-оливкового цвета. На ней не было макияжа, даже капли помады не было на ее пухлых губах, которые теперь слегка улыбались.

«Пожалуйста, входите, мистер Джексон», — сказала она. — Вы как раз к чаю.

Это звучало как фраза, которую рано выучил кто-то с британским акцентом и тщательно сохранил для дальнейшего использования. Джексон кивнул, ответил на ее легкую улыбку и последовал за ней в гостиную номера, где на столе стоял чайный сервиз.

«Пожалуйста, сядьте», — сказала она. — Мой отец скоро присоединится к нам.

«Спасибо, мисс Оппенгеймер», — сказал Джексон и выбрал удобное на вид бежевое кресло возле окна. Женщина Оппенгеймер остановила свой выбор на прямом стуле возле чайного сервиза. Она медленно села, держа лодыжки и колени вместе, и совершенно не заботилась о том, что делать с руками. Она сложила их на коленях, предварительно разгладив платье на коленях, и снова улыбнулась Джексону, словно ожидая, что он скажет что-нибудь наблюдательное о погоде.

Джексон ничего не сказал. Прежде чем тишина стала напряженной, женщина спросила: «У вас было приятное путешествие?»

"Очень приятно. Очень… живописно.

— А господин Плоскару, он в порядке?

"Очень хорошо."

— Знаешь, мы никогда не встречались.

«Вы и мистер Плоскару?»

"Да."

«Я этого не знал».

«Мы разговаривали только по телефону. И переписывались, конечно. Сколько ему лет?»

— Тридцать семь, тридцать восемь, где-то там.

"Так молод?"

"Да."

«По телефону он звучит намного старше. Нет, это неправильно. Я имею в виду-"

«Взрослый?» Джексон предоставил.

Она благодарно кивнула. — Он, конечно, не мог прийти сам.

"Нет."

«Проблема с его документами».

"Да."

«Они очень важны в наши дни, правильные бумаги. Паспорта. Визы».

"Да."

«Он крупный человек, господин Плоскару? Судя по его голосу, он кажется довольно большим».

— Нет, не слишком большой.

Она снова с благодарностью кивнула в ответ на эту информацию. — Что ж, я уверен, что ты справишься со всем самым удовлетворительным образом.

"Спасибо."

Джексон никогда не гордился своей светской беседой. Он задавался вопросом, как долго это будет продолжаться и может ли он рискнуть закурить сигарету, когда вошел слепой. Он почти быстро вышел из спальни, неся длинную белую трость, которая ему, похоже, была не нужна. Он прошел в центр комнаты и остановился лицом к окну.

— Посмотрим, ты возле чая, Лия, — сказал слепой по-немецки.

«Да, и мистер Джексон сидит в бежевом кресле», — сказала она.

Слепой кивнул, слегка повернулся в сторону Джексона, сделал два уверенных шага вперед и протянул руку. Джексон, уже вставший, принял рукопожатие, а слепой сказал по-немецки: «Добро пожаловать в Энсенаду, герр Джексон; Я так понимаю, вы говорите по-немецки.

"Я попробую."

Слепой повернулся и остановился, словно решая, какой стул выбрать. Он уверенно двинулся к кожаному экземпляру с крылатой спинкой; бегло, почти неосторожно постучал по нему тростью; и, устроившись в нем, сказал: «Ну, мы будем говорить по-английски. Нам с Лией нужна практика. Конечно, вы уже познакомились с моей дочерью.

"Да."

«Мы довольно мило побеседовали о г-не Плоскару», - сказала она.

Слепой кивнул. «Чертовски умный парень, этот румын. Мы с ним, конечно, не встречались, но поговорили по телефону. Давно его знаете, мистер Джексон?

— Нет, не очень долго.

Слепой снова кивнул и слегка повернул голову так, что казалось, что он смотрит почти на дочь, но не совсем: он отклонился немного, хотя и не более чем на несколько градусов. — Как думаешь, Лия, мы могли бы выпить чаю сейчас?

«Конечно», — сказала Лия Оппенгеймер и повернулась в кресле к чайному сервизу, который, по какой-то причине, предположил Джексон, стоил фунты стерлингов.

Послеобеденный чай, очевидно, был изученным и любимым ритуалом в доме Оппенгеймеров. Конечно, это было достаточно тщательно продумано. Было четыре вида нежных бутербродов без корочки, два вида тортов и разнообразное печенье.

Пока дочь совершала чайный ритуал, Джексон пристально разглядывал отца, Франца Оппенгеймера, человека, который, по словам гнома, не говорил по-английски. Либо Плоскару солгал, либо Оппенгеймер обманул карлика. Джексон сделал ставку на гнома. Ибо если Плоскару и не был прирожденным лжецом, то он, безусловно, был практикующим человеком, который считал ложь формой искусства, хотя, возможно, лишь второстепенной.

Францу Оппенгеймеру было не меньше шестидесяти, решил Джексон, пока дочь подавала чай сначала гостю, а затем отцу. Он также был хорошо сохранившимся шестидесятилетним мужчиной, коренастым, но не толстым, с весом в пять-десять-одиннадцать фунтов, возможно, на десять-двенадцать фунтов больше. Джексон пришел к выводу, что было бы неплохо, если бы Оппенгеймеры отказались от послеобеденного чая.

На слепых глазах слепого человека были круглые очки в стальной оправе с непрозрачными пурпурно-черными линзами. Он облысел, по крайней мере сверху, и его череп образовывал широкую блестящую розовую дорожку сквозь двойную изгородь густых, седых, тщательно подстриженных волос, которые все еще росли по обеим сторонам его головы.

Даже в темных очках это было умное мужское лицо, подумал Джексон. Начнем с того, что был весь этот высокий лоб. Еще была пара густых, почти белых бровей, поднимавшихся дугой над очками, покоившимися на приличном носу. Нос выдвинулся вперед и опустился к широкому рту с тонкими сомнительными губами. Подбородок был тяжелый, хорошо выбритый, решительный, возможно, даже упрямый.

Оппенгеймер быстро съел два маленьких сэндвича, отпил чаю, а затем промокнул губы белой льняной салфеткой. В его движениях не было никакой неуклюжести, только легкая, почти незаметная нерешительность, когда он поставил чашку на маленький столик рядом со стулом.

Повернув голову почти, но не совсем, в сторону Джексона, Оппенгеймер сказал: «Мы, конечно, евреи, мистер Джексон, Лия и я. Но мы все еще немцы — несмотря ни на что. Со временем мы намерены вернуться в Германию. Это вопрос глубокого убеждения и гордости. Глупая гордость, я уверен, скажут многие.

Он сделал паузу, словно ожидая комментариев Джексона.

В поисках чего-то нейтрального Джексон спросил: «Где вы жили в Германии?»

«Во Франкфурте. Ты знаешь это?"

«Однажды я был там недолго. В 37-м.

Слепой медленно кивнул. «Именно тогда мы и уехали, моя семья и я — в 37-м. Мы откладывали отъезд почти до того, что стало слишком поздно, не так ли? Он повернул голову в сторону дочери.

«Почти», сказала она. — Не совсем, но почти.

«Сначала мы поехали в Швейцарию — Лия, мой сын и я. Моему сыну тогда было двадцать три. Ему сейчас тридцать два. Примерно твоего возраста, если я прав.

«Да, — сказал Джексон, — это так».

Оппенгеймер слегка улыбнулся. "Я так и думал. С возрастом я стал довольно хорошо подбирать голоса. Я редко уезжаю больше чем на год или два. Что ж, швейцарцы нас приветствовали. На самом деле они были очень сердечны. Корректный, конечно, но сердечный — хотя эта сердечность во многом зависела от кругленькой суммы, которую я предусмотрительно перевел окольным путем из Франкфурта в Вену и в Цюрих. Швейцарцы, как и все остальные, на самом деле не слишком любят евреев, хотя обычно у них хватает здравого смысла не позволять им мешать бизнесу».

Оппенгеймер сделал паузу, посмотрел в сторону дочери, улыбнулся, перешел на немецкий и сказал: «Лия, дорогая, я думаю, пришло время для моей сигары».

— Да, конечно, — сказала она, поднялась и пересекла комнату туда, где на столе стояла коробка сигар. Она достала один — длинный, толстый и почти черный; отрезал один конец маникюрными ножницами; положил это ей в рот; и осторожно зажег его.

«Не хотите ли вы одного, мистер Джексон?» — сказал Оппенгеймер, когда его дочь протянула ему сигару.

«Нет, спасибо, я буду курить».

«Проклятая неприятность, правда. Одна из немногих вещей, которые я не смог научиться правильно делать для себя, — зажечь сигару. Лие тоже тяжело. Удерживает ее от использования помады.

— Я не против, — сказала она, возвращаясь на свое место у чайного стола.

«Мне всегда нравятся женщины, которые пудрят и красят. А как насчет вас, мистер Джексон?

— Конечно, — сказал Джексон и закурил сигарету.

Оппенгеймер несколько мгновений курил сигару, а затем сказал: «Я тоже скучаю по дыму, по его виду. Ах хорошо. Где был я? В Швейцарии. Мы оставались там до 1940 года. Пока не пал Париж. Затем мы поехали в Англию — Лондон. По крайней мере, мы с Лией пошли. Некоторые называют меня изобретателем, но на самом деле это не так. Я скорее... Кесселфликер .

— Тинкер, — сказал Джексон.

«Правильно, тинкер. Я беру изобретения других людей и совершенствую их. Залатайте их. У меня была идея дешевого способа, с помощью которого британцы могли бы создавать помехи радарам противника. Ну, чуть не посадили меня в тюрьму. Я даже не должен был знать о радаре. Но в конце концов они все равно воспользовались моей идеей. Длинные полоски фольги. Однако заслуга досталась кому-то другому. Я не возражал. У меня были другие идеи. Долговечная батарея для электрофонаря. Я дал им это. Потом пришла идея безметаллической молнии. Похоже, они не думали, что молнии имеют какое-либо отношение к военным действиям. Я должен был попробовать это на американцах. Знаете, именно здесь я изначально и заработал деньги: на застежках-молниях. Проклятый рядом с молнией король Германии. Не придумал, жаль, но усовершенствовал. Но не важно. Затем, ближе к концу войны, у меня развилась катаракта, и именно поэтому я здесь».

«Почему Мексика?» — сказал Джексон.

«В Мехико есть глазной хирург, который считается лучшим в мире. Я не знаю, так ли это на самом деле, но он такой же немецкий еврей, как и я, и мне с ним комфортно. В следующем месяце ему предстоит операция, и именно поэтому я хотел заняться вопросом обустройства моего сына».

— Что заставляет тебя думать, что он все еще жив? — сказал Джексон.

Слепой пожал плечами. «Потому что никто не представил никаких доказательств того, что он мертв. Если он не умер, то он жив».

— Он остался в Швейцарии, когда вы уехали в Англию.

"Да."

«А потом вернулся в Германию».

"Да."

— Он ушел в подполье?

"Да."

«Был ли он членом какой-то конкретной группы?»

"Я не знаю. Мой сын коммунист. Или, во всяком случае, так думал. Он почти поехал в Испанию в 36-м году, но я уговорил его не делать этого, хотя и не смог уговорить его поехать с нами в Британию».