Однако иногда депрессия парализовала его на несколько дней. Он сидел практически неподвижно в каких бы руинах ни оказался, подтянув колени и крепко обхватив их руками. В это время он не спал, не пил и не ел.

В начале июня стало лучше после того, как он убил крысу. Он убил его камнем, снял с него кожу, приготовил и съел. После этого почти неделю он питался крысами. Они дали ему достаточно сил, чтобы покопаться в разрушенном здании, в котором он оказался. В куче мусора, которая когда-то была ванной, он обнаружил осколок разбитого зеркала и впервые за месяц посмотрел на свое отражение. Он начал смеяться. Смех продолжался долго, и хотя под конец он, возможно, перешел в какую-то истерику, когда все кончилось, ему стало легче. Намного лучше.

На самом деле он чувствовал себя настолько лучше, что порылся в развалинах того, что раньше было ванной, и нашел опасную бритву, щетку и потрескавшуюся кружку для бритья с позолоченным тиснением, на дне которой осталось лишь немного мыла. Он прошел три квартала до ближайшего водоема, принес большую банку с водой и сбрил бороду, порезавшись при этом лишь дважды.

После этого он не ел крыс. Вместо этого он воровал еду, когда мог, а когда этого не делал, бесцельно бродил по Берлину. Примерно через неделю он уже даже не дрожал при виде русского солдата, хотя где-то глубоко внутри он оставался совершенно убежденным, что каждый русский солдат имеет приказ арестовать его, как только увидит. Когда его насмешливое «я» говорило ему, по крайней мере, в сотый раз, что это безумие, он отвечал, иногда вслух: «Ну, возможно, это могло быть правдой».

2 июля 1945 года он заметил группу зевак, стоящих на углу, и присоединился к ним, как делал почти всегда. Объектом любопытства зевак стал джип. В нем находились двое американских солдат, очевидно потерявшихся. Это были первые американские солдаты, которых увидели зеваки, и они принадлежали ко Второй танковой дивизии, которая тем утром наконец вошла в Берлин.

Одним из солдат был крупный мужчина лет тридцати с огненно-рыжими волосами. Он носил тщательно подстриженную пиратскую бороду и нашивки старшего сержанта. Рядом с ним, за рулем, сидел еще один сержант, трехполосный, с умными, горькими глазами и ртом, который открывался и закрывался, как кошелек.

Рыжеволосый старший сержант изучал карту. Другой сержант курил сигарету. Он отбросил окурок и лениво наблюдал, как зеваки тянутся к нему.

— Я же говорил тебе, что это был чертов неправильный поворот, — сказал он старшему сержанту.

— Спросите их, — сказал старший сержант.

«Что спросить у них?»

«Спросите, говорит ли кто-нибудь из этих хороших бюргеров по-английски».

Трехполосник встал в джипе. «Кто-нибудь из вас, ублюдков, говорит по-английски?»

Это могло быть потому, что ему было скучно, или потому, что ему было любопытно, или просто потому, что он никогда не разговаривал с американским солдатом, но Курт Оппенгеймер обнаружил, что говорит: «Я говорю по-английски».

— Иди сюда, мальчик, — сказал трехстрайпер.

Оппенгеймер подошел к джипу. Мужчина с рыжей бородой рассматривал его зеленовато-голубыми глазами, которые, казалось, были полны личного смеха.

— Боюсь, мы немного потеряли.

— Возможно, я смогу помочь.

— Ты знаешь Берлин?

"Довольно хорошо."

«Мы пытаемся добраться до Далема».

— Вы идете в противоположном направлении.

«Я же говорил тебе, что мы свернули не туда, черт возьми», — сказал трехстрайпер.

«Вы очень хорошо говорите по-английски», — сказал рыжебородый сержант.

"Спасибо."

«Разве он не говорит на хорошем английском языке?» — сказал рыжебородый сержанту за рулем.

— Как чертов Лайми.

«Нам понадобится кто-то».

Трехполосник угрюмо кивнул. «Может быть, это и он». Он уставился на Оппенгеймера. — Как они тебя зовут, мальчик? Ганс или Фриц?

«Я думаю, Ганс», — сказал Курт Оппенгеймер.

«Садись в джип, Ганс; ты нанят».

"Извините?"

«Меня зовут сержант Шеррод», — сказал рыжебородый мужчина. — Мой коллега, Пекос Билл…

«Меня зовут не Пекос Билл. Черт возьми, мне бы хотелось, чтобы ты перестал называть меня Пекос Билл. Меня зовут Джеймс Роберт Пакер из Абилина, штат Техас, и мои друзья, одним из которых вы не должны быть, зовите меня либо Джим, либо JR - мне плевать на это, пока это не Джим Боб. или Джимми Бобби; но ты даже можешь называть меня так, если перестанешь называть меня Пекос Билл.

— Вы прошли?

"Я через."

"Хороший." Сержант Шеррод снова повернулся к Оппенгеймеру. «Пекос Билл и мне нужны гид, переводчик и грабитель собак. Вам знакомо выражение «собачий грабитель»?

"Нет."

«Это означает фактотум».

«Слуга».

— Не совсем, — сказал сержант Шеррод, — но близко к этому. У американцев нет прислуги. Они наняли рабочих, девушку, которая живет в доме, помощниц матери и служанок, но редко прислугу. У британцев есть слуги; американцы имеют помощь. Это тонкое различие, которое, я думаю, нам не нужно исследовать дальше, по крайней мере, на данный момент».

«О, Лорди, как долго это дерьмо будет продолжаться?» Сержант Пакер никого конкретно не спрашивал.

— Ты никогда не был нацистом, Ганс? Прежде чем Оппенгеймер успел ответить, сержант Шеррод продолжил. «Я понимаю, что это праздный вопрос, но за последние месяцы мы с Пекосом Биллом опросили примерно триста граждан Рейха, были ли они когда-либо членами нацистской партии, и, как ни странно, они заявили, что нет. Это подводит нас к интересному вопросу о том, кто присматривал за магазином последние несколько лет».

«Я еврей», — сказал Оппенгеймер.

Сержант Шеррод ухмыльнулся. «Еще один редкий вид. Если ты согласишься работать на нас, Ганс, тебе будут платить сигаретами. Вы можете откормиться пайками армии США, и мы, вероятно, сможем раздобыть для вас какую-нибудь другую одежду, которая хоть и не стильная, но будет несколько лучше, чем те лохмотья, которые вы сейчас носите. Ну, сэр, что вы скажете?

— Вы совершенно серьезно, не так ли? Оппенгеймер сказал.

«Полностью».

"Я принимаю."

— Вставай, мальчик, — сказал сержант Пакер.

Зеваки хмуро наблюдали, как Оппенгеймер забрался на заднее сиденье джипа. Когда они уехали, рыжебородый старший сержант повернулся и предложил Оппенгеймеру «Пэлл-Мэлл». С чувством роскоши и благополучия Оппенгеймер принял лампу и втянул дым в легкие.

«Сколько американские сигареты приносят на черный рынок, Ганс?» — спросил сержант Шеррод.

"Не имею представления."

— Думаю, это будет твое первое задание, — сказал с улыбкой рыжебородый мужчина. "Выяснить"

В течение следующих нескольких недель Оппенгеймер узнал, что у двух американских сержантов была одна простая цель: заработать по 50 000 долларов каждый на черном рынке Берлина. Он также узнал, что они оба точно знали, что сделают с деньгами.

Сержант Пакер собирался купить вместе со своим ранчо недалеко от Абилина. Сержант, который любил Оппенгеймера и иногда называл его «довольно хорошим старым еврейским мальчиком», часто описывал ранчо с любовью и подробностями. Описания были настолько яркими, что для Оппенгеймера они стали почти такими же реальными, как его собственный бывший дом во Франкфурте. Иногда в его снах эти два места становились размытыми.

Но Оппенгеймер забрал у сержанта Пакера больше, чем просто мечту. Он также перенял от него акцент и детальное знание города Абилин, штат Техас. И то, и другое, как чувствовал Оппенгеймер, когда-нибудь могут оказаться полезными, хотя он совершенно не был уверен, как именно.

Сны рыжебородого старшего сержанта носили несколько иной характер. До призыва в армию сержант Шеррод был доцентом кафедры экономики Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Дважды он отказывался от участия в боевых действиях. Его послевоенные мечты были четко намечены — при условии, что он достигнет своей цели в 50 000 долларов на черном рынке.

«На половину этой суммы я собираюсь купить участки на берегу океана», — иногда говорил он Оппенгеймеру. «Меня не особо волнует, какой океан, лишь бы он был тёплый: подойдет Испания, Южная Калифорния, Флорида, Гавайи и, возможно, даже Карибский бассейн. Остальные двадцать пять тысяч я намерен вложить в компанию под названием IBM, акции которой, я убежден, принесут впечатляющий рост в течение следующих нескольких лет. Тогда, после еще нескольких лет нищеты в академии, я смогу сказать миру, чтобы он пошел на хуй — если использовать одно из наиболее ярких выражений Пекоса Билла».

— Ты знаешь, кто он, да, Ганс? - сказал сержант Пакер.

Оппенгеймер покачал головой. "Нет. Что?"

«Он чертов коммунист, вот что».

— Вы, сержант?

Рыжебородый мужчина улыбнулся. «Возможно, марксист-ренегат, но вряд ли коммунист. Знаешь, есть разница.

«Да», — сказал Оппенгеймер. "Я знаю."

К тому времени, когда русские получили тарелки, два сержанта заработали около 5000 долларов каждый, в основном на сигаретах, о продаже которых Оппенгеймер договорился на процветающем черном рынке, возникшем в Тиргартене.

«Я не понимаю», — сказал сержант Пакер. «Вы хотите сказать, что мы просто дали этим ублюдкам пластины, чтобы они напечатали свои деньги?»

"Точно. Наш министр финансов г-н Моргентау, похоже, считает, что для наших доблестных российских союзников нет ничего слишком хорошего, включая привилегию печатать собственные деньги, которую нам, конечно же, в конечном итоге придется выкупить. Насколько я понимаю, русские намерены расплатиться этим со своими войсками».

— Ты имеешь в виду, что это принесет хорошие деньги?

«Так же прочны, как и знаки оккупации, которые мы печатаем. Естественно, русские достаточно мудры, чтобы сделать одну оговорку. Их войскам придется тратить деньги в Германии, а не в России».

"Ты что-то знаешь?" — задумчиво сказал сержант Пакер. «Некоторым из этих старых русских мальчиков не платят зарплату уже два-три года».

«В некоторых случаях даже больше», — сказал Оппенгеймер.

«И на что же они хотели бы потратить все эти прекрасные деньги, Ганс?» - сказал сержант Шеррод.

— Часы, — быстро сказал Оппенгеймер. «В русских деревнях часто есть только один человек, достаточно богатый, чтобы иметь часы. Часы — это символ значительного содержания».

«Вы хотите сказать, что всем нужно пойти к этому старику только для того, чтобы узнать, который час?» — сказал сержант Пакер, явно потрясенный.

— Ну, я полагаю, часы есть.

«Сколько они платят за часы, Ганс?» — спросил рыжебородый сержант.

"Различается. Но это где-то между пятьюстами и тысячей долларов.

«Но если всем этим старым русским мальчикам заплатят сразу, — сказал сержант Пакер, — тогда цена на часы вырастет, верно?»

«Неумолимый закон спроса и предложения, над которым я смеялся годами, — заявил сержант Шеррод, — снова вступит в силу. Наша проблема — снабжение. Где много часов?»

«Швейцария», — сказал Оппенгеймер.

«Ах, но как можно проникнуть в Швейцарию и покинуть ее незамеченным с чемоданом, полным часов?»

"Это может быть сделано."

Сержант Шеррод внимательно посмотрел на Оппенгеймера. «Смогли бы вы это сделать?»

"Да."

«По какой-то причине, — сказал сержант Шеррод, — я думал, что вы сможете».

Имея приклеенные к животу 5000 долларов США в американской валюте, Оппенгеймер использовал те же маршруты и тот же переход в Швейцарию недалеко от Зингена, которыми он пользовался во время войны. Теперь ничего не изменилось, разве что стало легче.

В Цюрихе он купил сто наручных часов по несколько штук у разных дилеров. У большинства часов были черные циферблаты с стреловидной секундной стрелкой, и все они имели легкосъемную заднюю крышку. Русские любили открывать часы и исследовать их внутренности. Еще они любили считать драгоценности. Несколько мазков лака для ногтей увеличили бы количество камней в каждых часах, купленных Оппенгеймером, с семнадцати до двадцати одного.

Вернувшись в Берлин, трое мужчин медленно передали часы с черными циферблатами русским. Они стали настолько высоко ценимыми предметами, что последние пять были проданы по 1500 долларов каждая. Общая прибыль двух американцев за вычетом расходов составила 97 500 долларов. Они отправляли деньги обратно в Штаты в виде почтовых переводов, но не более 1000 долларов за раз. Менее чем через неделю после того, как они отправили последнюю тысячу долларов, армия осознала, что происходит, и приняла меры. Но к тому времени сержант Пакер купил свое ранчо площадью 640 акров, а старший сержант Шеррод купил свои первые 100 акций компании International Business Machines и вел по почте переговоры о трех участках на берегу моря в Малибу.

Доля Курта Оппенгеймера составила 10 000 долларов, которые он взял в виде сигарет. В Берлине в 1945 году он обнаружил, что он очень богатый человек. Он также обнаружил кое-что еще, время от времени отвечая на телефонные звонки штаб-квартиры сержанта Шеррода. Он обнаружил, что его обычно принимают за американца.

Обдумывая эту информацию, однажды вечером в кафе на Курфюрстендамме он заметил гауляйтера из Баварии. Звали гауляйтера Яшке, и во время войны он занимал высокое место в списке погибших давно разрушенной организации Оппенгеймера. Гауляйтер поставил перед собой задачу очистить свой район от евреев. К 1943 году не осталось ни одного. Все 1329 из них — мужчины, женщины и дети — были либо мертвы, либо находились в концентрационных лагерях. Оппенгеймер вспомнил, что гауляйтеру была оказана своего рода похвала.

Оппенгеймер последовал за Яшке из кафе. На темной улице он обратился к гауляйтеру со словами: «Тебя зовут Яшке».

"Нет это не так. Вы ошибаетесь. Меня зовут Рихтер».

Как и во сне о Гиммлере, Оппенгеймер медленно вытащил «Люгер» из кармана плаща и нацелил его на Яшке. «Тебя зовут Яшке», — повторил он, гадая, что будет дальше.