«Я даже не так легален. Румыния была воинственной страной. Гражданин воюющей страны не может быть ДП — по закону. Теперь я эстонец».

«Вы не можете говорить по-эстонски».

«Но я говорю по-французски, как родной. Так что я утверждаю, что родился в Эстонии, но вырос в Париже. Я очень запутал власти».

Плоскару достал свои «Старые золотые монеты» и предложил их Улеску, который улыбнулся, покачал головой и достал пачку «Кэмелов». «Я предпочитаю этих Николае», — сказал он и закурил обе сигареты американской «Зиппо».

Карлик внимательно посмотрел на здоровяка. «Даже будучи оператором Мирчи, вы, похоже, не пропускали много еды».

Большой человек пожал плечами. «Из-за ужасных страданий, которым подверглись мы, ДП, власти кормят нас по две тысячи калорий в день. В основном это тушеное мясо, но все равно довольно сытное. Он резко сменил тему. «Вы видели, как этот старик убил утку? Николае? Разве это не что-то? Я не думаю, что это был его первый раз, не так ли? Нет, я думаю, он приезжает сюда регулярно, возможно, раз в неделю, и уходит домой с вкусным ужином из утки.

«Ты процветаешь, Мирча». Гном выдвинул это пустое обвинение.

Здоровяк немного вздрогнул. «И посмотри на себя в твоем милом костюмчике». Он пощупал материал. «Скроено, конечно, но ведь твоя одежда всегда была сшита на заказ. Не может быть, чтобы ты все еще работал в британской разведке, Николае? Нет, конечно нет. Британцы никогда не заплатят столько, чтобы вы могли позволить себе такой милый маленький серый костюм. Наверное, американцы, да? Кто-то сказал мне, что там, в конце, как раз перед приходом русских, вы и американские летчики стали очень толстыми. Откуда ты приехал, Николае, из Америки?

«Калифорния».

"Действительно?"

Гном кивнул.

«Голливуд? Ты видел Голливуд?»

«Я жил там какое-то время».

— И женщины, Николае. Расскажи мне о женщинах. Вы бы знали их всех. Тебе всегда везло с женщинами.

"Красивый."

"Ах."

«Но не так красиво, как в Бухаресте в старые времена».

"Нет, конечно нет."

Наступила тишина, и двое мужчин, казалось, погрузились в задумчивость. Мирча Улеску украдкой взглянул на гнома.

— Николае, — сказал он.

"Да."

«Я стал вором». Признание прозвучало хриплым шепотом.

"Так."

«Можете ли вы это представить? Я, Мирча Улеску, стал обычным вором».

— Не так часто, я уверен.

— Но все равно вор, хоть и хороший.

«Ну, в наши дни надо делать то, что надо. Скажи мне, много ли в лагере воров?»

«Это их логово».

— А что ты воруешь, Мирча?

Большой человек пожал плечами. «Мы организованы в банды». Он немного просветлел: «Конечно, я свой лидер».

"Конечно."

«Мы воруем только у американцев. Сигареты, бензин, кофе, роллы «Тутси». Он нахмурился. «Можете ли вы представить себе нацию-завоеватель со сладостями под названием Тутси Роллс?»

«Американцы — странный, но замечательный народ, Мирча».

"Да, я знаю. Остальные в лагере воруют у немцев. Поляки особенно. Поляки любят избивать немцев, воровать их свиней и насиловать их женщин. Но поляки такие. Они думают, что они оправданы. Мы, естественно, моя компания, воруем только у американцев. И иногда мы тоже ведем с ними дела».

«Вы ведете дела преимущественно с офицерами или с другими чинами?»

«В основном с офицерами».

«Я ищу некоего офицера, Мирча. Когда-то ты был очень хорошим полицейским. Скажи мне, ты еще?

«Я не забыл старые методы. Их так легко не забыть, Николае.

Гном кивнул. — Вы имеете в виду разумную взятку и подкупленного свидетеля.

Большой человек снова пожал плечами. «Те и другие».

«Я пробыл во Франкфурте всего час или около того, прежде чем узнал, что любую документацию, которая может мне понадобиться для моего пребывания здесь, легче всего получить в лагере для перемещенных лиц».

— А, так вот что ты там делал. Вы, должно быть, видели Кубисту Чеха. Он наш лучший фальсификатор».

«Я думаю, это было его имя. Есть ли в лагере ДП много фальсификаторов?»

«Несколько, но Кубиста — лучший».

«Этот американский офицер, о котором я говорил. Возможно, ему пригодятся услуги фальсификатора. Как думаешь, ты мог бы заняться этим для меня, старый друг? Выяснить, купил ли недавно себе какие-нибудь документы американский офицер, возможно, майор? Конечно, в этом будет что-то для тебя.

— По дружбе я не решаюсь спросить, сколько это немного, Николае.

«Скажем, сто долларов?»

«Зеленые?»

"Конечно."

"Заранее?"

— Естественно, — сказал гном и достал бумажник.

OceanofPDF.com

18

Дворецкий был не очень хорошим водителем. Или, возможно, он просто не был слишком знаком с официальной машиной своего работодателя UNRRA, седаном «Форд» 1941 года выпуска, снятым с вооружения армии, с большим пробегом на нем. Он часто останавливался, включал передачи и большую часть времени ехал на второй передаче, как будто не подозревая о третьей передаче или равнодушно к ней.

— Сегодня днем, герр доктор, — сказал дворецкий через плечо Джексону, — мы пойдем осмотреть подходящую машину.

— Прекрасно, — сказал Джексон с заднего сиденья «Форда», куда его провел властный жест дворецкого. Джексон совершенно не понимал, почему к нему обращаются как к герру Доктору, но предположил, что это была какая-то сказка, которую гном сочинил для дворецкого. Он лениво задавался вопросом, должен ли он стать доктором медицины или философии.

— Вчера я описал машину герру директору.

— Герр директор?

«Маленький джентльмен».

«Ах, да», сказал Джексон. — Герр директор Плоскару.

«Это редкое имя для швейцарца».

"Очень редкий."

«Но я думаю, что это замечательно, что человек с таким недугом, как господин директор, достигает столь важного положения».

«Лучшие вещи иногда приходят в маленьких упаковках», — сказал Джексон, поморщившись от собственной банальности.

— Как верно, — серьезно сказал дворецкий. «Как очень, очень верно».

Разговора больше не было на протяжении нескольких кварталов. Тогда дворецкий сказал: «Я не всегда был дворецким, вы понимаете, герр доктор».

"Нет?"

"Нет. До войны и даже во время нее я работал провизером в Берлине. У меня была своя фирма. Мы специализировались на свадьбах и… и некоторых гражданских делах. Последнее он пробежал немного поспешно, подумал Джексон.

«Затем, после войны, когда прибыли американцы, я пошел работать на них на должность, которая повлекла за собой много серьезных обязанностей».

"Я уверен."

«Это длилось недолго».

"Что случилось?"

«Мой зять, которого я взял в свою фирму общественного питания и научил этому бизнесу, донес на меня американцам за то, что я был членом партии. Меня уволили, и американцы дали работу моему зятю, что он и имел в виду с самого начала».

«А ты был?»

"Пожалуйста?"

«Член партии».

Дворецкий пожал плечами. «Естественно. Как я уже сказал, моя фирма обслуживала многие гражданские мероприятия, в основном приемы. Чтобы получить такие дела, нужно было быть членом партии. Это было просто деловое предложение. Я, конечно, не участвовал в его деятельности. Я без политики и считал партию большей частью глупостью. А вот мой зять… — Голос дворецкого затих.

"Что насчет него?"

«Он очень интересовался политикой. Он шесть раз пытался вступить в партию, и каждый раз ему отказывали — по причине эмоциональной нестабильности». Дворецкий убрал одну руку с руля и многозначительно постучал по правому виску. «Эйн зондербарер Канц». Странный клиент.

— Он не совсем прав, не так ли? — сказал Джексон.

"Не совсем. Я, естественно, сказал об этом американцам. Это был мой долг».

— Точно так же, как обязанностью твоего зятя было сообщить им о тебе.

"Точно. Правила необходимо соблюдать, иначе где бы был кто-нибудь из нас?»

— Действительно, где?

«К сожалению, два месяца спустя мой зять пришел в ярость и убил нанявшего его американца. Задушил его до смерти. Капитан и очень хороший человек, подумал я, хотя он и уволил меня.

— Вы не затаили обиду на капитана?

«Конечно, нет. Он всего лишь соблюдал правила».

«Может быть, если бы он этого не сделал, он был бы до сих пор жив».

Дворецкий обдумал эту идею, а затем отрицательно покачал головой. «Наверное, о таких вещах лучше не думать».

«Возможно», — сказал Джексон.

Десять минут спустя они были по адресу, который Лия Оппенгеймер дала ему в Энсенаде, в то время, которое, казалось, прошло несколько месяцев назад. Дворецкий поспешно выбрался из-за руля и поспешил к двери Джексона так быстро, как только мог, что было не очень быстро, потому что ему было по меньшей мере шестьдесят, и, похоже, он страдал артритом правой ноги.

«Как тебя зовут?» Сказал Джексон, вылезая из машины.

«Генрих, герр доктор».

— Генрих, ты очень сильно хромаешь.

"Я знаю. Это артрит. Я надеялся, что господин доктор, возможно, сможет дать мне какой-нибудь совет.

«Принимайте две таблетки аспирина два раза в день и держите их в тепле и сухости».

«Большое спасибо, господин доктор».

«Пожалуйста», — сказал Джексон и направился к зданию, в котором находилась Лия Оппенгеймер. оставался. Он заметил, что адрес находится в многоквартирном доме, который в результате бомбардировки пострадал лишь незначительно. Для их строительства использовался тускло-красный рейнский песчаник, из которого строилась большая часть Франкфурта. На другой стороне улицы тот же камень представлял собой груду обломков, которая когда-то могла быть двойником здания, в которое он сейчас входил. Джексону показалось странным, что бомбы могли сравнять с землей один квартал, а тот, что находился напротив, остался практически невредимым. Ему было интересно, какой процент Франкфурта был разрушен: шестьдесят процентов, семьдесят? Разрушенные участки выглядели удручающе одинаково. До войны Франкфурт не был красивым городом. Теперь это было некрасиво. Однако, как ни странно, он все еще выглядел старым. Старый, разрушенный и уродливый.

В адресе говорилось, что номер квартиры 8. Согласно справочнику в малом вестибюле, номер 8 занимал Э. Шил. Джексон начал подниматься по лестнице и нашел номер 8 на третьем этаже. Он постучал, и дверь открыла молодая женщина в шубе. Джексону показалось, что пальто выглядит дорого.

— Фройляйн Шил?

"Да. Вы, должно быть, мистер Джексон. Пожалуйста, войдите."

"Спасибо."

Войдя в квартиру, Джексон оказался в небольшой приемной. От него вели три двери. В приемной не было никакой мебели, кроме небольшого, очень тонкого восточного ковра. Джексон подумал, что ковер тоже выглядит дорого.

«Вы меня извините, если я не предложу взять ваше пальто», — сказала Ева Шил. «Сегодня жары нет, и я думаю, с ней вам будет комфортнее. Лия только что здесь.

Она открыла дверь, и Джексон последовал за ней в гостиную. У окна, выходящего на улицу, сидела Лия Оппенгеймер. На ней было подпоясанное пальто из верблюжьей шерсти, поднятое вокруг шеи. Когда она увидела Джексона, она улыбнулась и протянула руку. Джексон взял его, слегка поклонившись, точно так же, как его учили кланяться много лет назад в той школе в Швейцарии. «Может быть, ты почти разорен, — сказал он себе, — но твои манеры все еще дорого обходятся».

Сохраняя улыбку, Лия Оппенгеймер сказала: «Итак, мы снова встречаемся в другой стране, мистер Джексон».

«Кажется, так и есть», — сказал он, задаваясь вопросом, планировала ли она это слегка инсценированное замечание заранее или оно произошло само собой. Он не мог точно решить, что ему больше по душе. В любом случае это напомнило ему ее жалкий стиль прозы.

«Вы уже встречались с моей подругой, фройляйн Шил».

"Да."

— Садитесь, мистер Джексон. Еще раз: вы как раз к чаю.

Джексон выбрал хлипкое на вид кресло, обитое темно-бордовым бархатом, ножки которого заканчивались змеиными головами. Рот каждой змеи был широко открыт, и в нем был зажат стеклянный шар. Он заметил, что остальная мебель в комнате была такой же ужасной. Ева Шил выбрала аналогичный стул поближе к чайному столику.

Женщина Оппенгеймер превратила подачу чая в свой обычный ритуал. «Хотя у нас нет отопления, — сказала она, — перед самым вашим приходом электричество шло два часа, поэтому нам удалось вскипятить воду для чая».

Поскольку он не мог придумать, что еще сказать, Джексон сказал, что это было приятно.

«Помните те вкусные пирожные, которые мы ели в отеле в Мексике, мистер Джексон?»

Джексон сказал, что помнит.

«Ну, боюсь, на этот раз у нас не будет ни одного из них или чего-то подобного из-за моей глупости. Мне было бы так легко привезти кое-что из Мехико. Но, к счастью, фройляйн Шил нашла решение».

Джексон не смог заставить себя спросить, в чем заключается решение, поэтому просто улыбнулся, как он надеялся, вежливо и заинтересованно.

«Решение», — сказала Ева Шил сухим тоном, — «состоит из нежно нарезанных сладостей под названием «Млечный путь», любезно предоставленных американской армией».

«У Евы есть друг-американец, молодой офицер», — сказала Лия, протягивая Джексону чашку чая. «Он кажется очень милым молодым человеком. Я встретил его вчера вечером. Его зовут Мейер. Лейтенант Мейер.

Через край чашки Джексон с новым интересом посмотрел на Еву Шил. Ну, что у нас здесь? он задавался вопросом. Симпатичная немецкая девочка, мечтающая попасть в Америку, или что-то еще? Что-то еще, решил он после того, как попытался представить себе Еву Шил в постели с лейтенантом Мейером, в эту игру он часто играл. По какой-то причине комбинация Шила-Мейера просто не сработала. Ему также пришлось быстро решить, стоит ли упоминать, что он уже встречался с лейтенантом Мейером. Если вы этого не сделаете, это будет молчаливая ложь, которая может усложнить ситуацию. Одно из немногих личных правил Джексона заключалось в том, чтобы никогда не лгать, если можно сказать правду.