OceanofPDF.com

14

«Золотая роза» располагалась всего в нескольких кварталах от Центрального вокзала в старом районе Франкфурта Кнайпен , который до войны состоял в основном из забегаловок и баров, работающих в нерабочее время. Теперь это были в основном развалины — самые разные обломки: некоторые высотой по пояс, некоторые высотой по плечо, а некоторые высотой в два этажа. В нескольких кварталах были расчищены дорожки, достаточно широкие, чтобы двое мужчин могли идти рядом. В других тропы больше напоминали улицы с односторонним движением, шириной ровно столько, чтобы мог проехать один-единственный автомобиль. Но во многих переулках вообще не было тропинок, и тем, кто по каким-то причинам хотел пройти по этим улицам, приходилось карабкаться вверх по развалинам.

«Золотая Роза» была единственным зданием в квартале, которое уцелело — во всяком случае, частично. Когда-то это было трехэтажное здание, но теперь верхний этаж полностью исчез. Второй этаж тоже исчез, за исключением ванной, хотя его стены тоже исчезли, оставив открытыми ванну и туалет. Они оба выглядели странно обнаженными.

Бодден вошел в «Золотую розу», проталкиваясь сквозь неизбежный тяжелый занавес. Внутри тут и там было воткнуто несколько свечей, чтобы поддержать слабую одинокую электрическую лампочку, свисавшую на длинном шнуре с потолка. Под ним, возможно, для того, чтобы уловить то немногое тепла, которое оно давало, реальное или воображаемое, стоял владелец, опираясь на стойку, служившую баром. Владельцем был худощавый мужчина с обожженным лицом и горькими глазами. Он посмотрел на Боддена; пробормотал «Guté MOR-je» с франкфуртским акцентом, несмотря на то, что было уже давно за полдень; и вернулся к газете, которую читал. Это была контролируемая американцами газета Frankfurter Rundschau. Мужчине с горькими глазами, похоже, не понравилось то, что он сказал.

Бодден пожелал мужчине доброго утра и подождал, пока его глаза привыкнут к темноте. За столиками в одиночестве сидели несколько человек, в основном мужчины, перед ними стояли стаканы с жидким пивом. Все по-прежнему носили шляпы, пальто и перчатки, если они у них были. В «Золотой Розе» не было тепла.

Молодая женщина в шубе сидела одна за столом. На столе ничего не было, только ее сложенные руки. Бодден вернулся туда, где она сидела, но прежде чем он успел сесть, она спросила: «Ты поел?»

— Со вчерашнего дня нет.

Она поднялась. — Пойдем, — сказала она.

Бодден последовал за ней мимо владельца и обратно в занавешенный коридор. За коридором находился лестничный пролет, ведущий в подвал. Казалось, потеплело, когда Бодден и женщина спустились по лестнице. Боддену также казалось, что он чувствует запах еды. Свинина, ей-богу.

Он и женщина протолкнули еще одну тяжелую занавеску и вошли в побеленную комнату, освещенную на этот раз двумя лампочками и множеством свечей. Женщина средних лет стояла перед большой угольной плитой, помешивая в кастрюле что-то, что пузырилось. Она оглянулась на молодую женщину в шубе; кивнул в знак признания, если не в знак приветствия; и указал ложкой на один из шести столов.

Все столы были пусты, кроме одного. За ним сидел грузный, хорошо одетый мужчина с розовыми щеками. Перед ним стояла тарелка с отварным картофелем и толстым куском свинины. Мужчина запихивал в рот вилку картофеля. Казалось, он не находил удовольствия в еде. «Этот просто подпитывает печь», — подумал Бодден и понял, что у него потекли слюнки.

Девушка выбрала тот стол, который находился дальше всего от еющего мужчины.

«Сначала мы поедим», — сказала она.

«Прекрасная идея, но я не могу заплатить».

Женщина слегка пожала плечами и вынула руку из кармана пальто. В нем находились две пачки сигарет Camel.

«Одной пачкой хватит на еду», — сказала она и передала их через стол Боддену. — И еще выпить, если хочешь.

«Я бы очень этого хотел», — сказал Бодден, глядя на сигареты.

«Курите их, если хотите», — сказала женщина. «Есть еще».

Он зажег одну, когда подошла женщина средних лет. Глаза ее были такими же горькими, как и у мужчины наверху, и Бодден пытался угадать, были ли она и этот мужчина мужем и женой или братом и сестрой. Он определился с мужем и женой. «Иногда они становятся похожими, — подумал он, — если проживут вместе достаточно долго и обнаружат, что ненавидят это».

«Да», — сказала женщина средних лет и шумно фыркнула, как будто сильно простудилась.

«Сначала заплати ей», — сказала Боддену молодая женщина. Он передал нераспечатанную пачку сигарет.

«Мы возьмем две тарелки того, чем набивает себя тот здоровяк сзади», — решительно приказала молодая женщина. — И хлеб с маслом тоже.

«Никакого масла, только хлеб», — сказала женщина средних лет и снова принюхалась.

Молодая женщина пожала плечами. — Очень хорошо, тогда два шнапса. Два больших.

Женщина шумно фыркнула в третий раз, проглотила то, что понюхала, и ушла. Шнапс , который она принесла, оказался картофельным джином. Бодден сделал большой глоток, почувствовал, как он обжегся и тепло распространился по желудку.

«Выпивка, сигарета, еда по дороге и симпатичная спутница», — сказал он. «Можно было бы подумать, что мы живем в цивилизованном мире».

— Если вы так представляете цивилизацию, — сказала молодая женщина, снимая шубу и позволяя ей свисать со спинки стула.

«Мои потребности, как и мои вкусы, сведены к основам», — сказал Бодден и позволил своему взгляду на мгновение задержаться на груди женщины, которая касалась серого материала ее платья. Этот, сказал он себе, ест лучше, чем я думал.

«Ты не можешь позволить себе меня, принтер», — сказала она, но в ее тоне не было резкости.

«Ах, ты знаешь мою профессию».

— Но не твое имя.

«Бодден».

— Бодден, — сказала она. — Что ж, герр Бодден, добро пожаловать во Франкфурт или в то, что от него осталось. Я Ева. Я не думаю, что нам нужно пожать друг другу руки. Это только привлечет внимание».

Бодден улыбнулся. "Вы очень осторожны."

«Вот как я выжил; будучи очень осторожным. Вы были в лагере, не так ли?

«Это видно?»

Она изучала его с откровенным любопытством. "В глаза. Они выглядят так, как будто все еще болеют. Что привело тебя в лагерь, печатник, твоя политика?

«Мой большой рот».

— Значит, вы рекламировали свою политику.

"Иногда. А ты?"

«Я еврей. Вернее, полуеврей. Мишлинг . Во время войны у меня были друзья, которые держали меня и мою политику в тайне от глаз. Я бы не продержался в лагере. Скажи мне что-нибудь; как ты?"

Бодден пожал плечами. «Я играл в политику, в практическую сторону. Я был социал-демократом, но после того, как меня посадили, я увидел, что коммунисты питаются лучше, чем социал-демократы, и живут лучше, поэтому я стал коммунистом».

— Твои причины, — сказала она через мгновение. "Они мне нравятся."

"Почему?"

«Они лучше моих».

Женщина принесла еду: два больших блюда со свининой и картошкой. Они оба жадно и молча ели. Закончив, Бодден вздохнул, откинулся на спинку стула и позволил себе роскошь выкурить еще одну американскую сигарету. Он курил и смотрел, как молодая женщина доедает. «Она ест, как вон та толстая с розовым лицом», — подумал он. Без радости.

Женщина, назвавшаяся Евой, закончила есть и аккуратно разложила нож и вилку на тарелке. Салфеток не было, поэтому она достала из сумочки небольшой кружевной платочек и промокнула им губы.

«Теперь, — сказала она, — мы выпьем чашечку кофе, выкурим сигарету и поговорим о Курте Оппенгеймере».

Женщина средних лет с насморком, очевидно, ждала, пока Ева закончит есть, потому что она принесла две чашки кофе как раз в тот момент, когда Бодден прикурил молодой женщине сигарету.

— Никакого молока, только сахар, — сказала женщина средних лет, с грохотом поставила две чашки и ушла.

Бодден наклонился над чашкой и глубоко вдохнул через нос. «Будь проклят, если это не настоящий кофе».

Ева наблюдала, как он сделал первый глоток. «Какие указания дал вам Берлин?»

«Простые. Слишком просто, наверное. Я должен найти его, изолировать и подождать».

«Для дальнейших указаний».

"От кого?"

Бодден какое-то время смотрел на нее, а затем ухмыльнулся. "От тебя."

Ева на несколько секунд выдержала его взгляд, затем опустила его, взяла чашку и сосредоточила на ней все свое внимание.

«Вы, кажется, удивлены», — сказал Бодден. — Или, может быть, озадачен.

«Возможно, и то, и другое», — сказала она.

«В Берлине есть глубокие мыслители. Очень глубоко. Я больше не подвергаю сомнению их инструкции. Я сделал это пару раз, и, похоже, это задело их чувства. Например, я столкнулся с ним в Любеке, в британской зоне. Вы знаете Любек?

— Я был там однажды, давным-давно.

«Достаточно приятное место. Ну, я не прокрался. Нет, я столкнулся с определенной долей помпы. В Любеке жил один старик, такой же печатник, как и я. За два дня до моего приезда какие-то операторы DP сломали ему ногу. Мне сразу же дали работу в газете. Боюсь, то, что у старика была сломана нога, не было совпадением. Однажды я нанес ему визит — даже отнес ему табаку. Он был мудрым стариком и чрезвычайно начитанным. Знаете, принтеров много. Он даже подумал, что для газеты повезло, что я появился именно в такое время. Я не разуверил его в этом мнении. Еще была моя хозяйка, фрау Шёттл. Ее тоже звали Ева. Что ж, фрау Шёттл была по-своему не менее интересна. Она регулярно докладывала о своих постояльцах некоему британскому капитану. Кажется, его звали Ричардс. Не кажется ли мне неразумным снять комнату у фрау Шоттл? Но это были мои инструкции от глубоких мыслителей в Берлине, инструкции, в которых я больше не подвергаю сомнению».

Снова воцарилось молчание, пока Ева смотрела, как Бодден делает несколько глотков кофе.

«Берлин хотел, чтобы они знали», — сказала она. "Британский."

«Так казалось бы. Но британцы не только знали, что я приехал, они также знали, что я приеду, и, благодаря фрау Шеттл, они знали, когда я уехал. Со мной поехал желтоволосый мужчина — до Гамбурга. Мы как-то там потеряли друг друга».

— Что ты мне говоришь, принтер?

"Я не уверен."

Она прикусила нижнюю губу (на самом деле жевала ее) несколько секунд и спросила: «Что Берлин рассказал тебе о Курте Оппенгеймере?»

"Очень мало. Он убивает людей. До сих пор казалось, что тех, кого он убил, нужно было убивать. Он убивал таких людей во время войны; и теперь, когда война закончилась, он продолжает это делать. Он убивает с определенной скоростью и эффективностью. Я не спрашивал, но полагаю, что Берлин мог бы воспользоваться таким человеком».

Ева посмотрела на свой кофе, который остывал. — Я знал его до войны.

«Ах».

— Это начинает обретать смысл, не так ли, принтер?

"Немного."

«Ваши инструкции будут исходить от меня, если они это сделают, не потому, что я хорошо обучен, хитер или даже умен, а потому, что я знал Оппенгеймеров до войны. Мы с сестрой были близкими друзьями, очень близкими. Я, конечно, тоже его знал. На самом деле, в 36-м, когда ему было двадцать два, а мне пятнадцать, я относилась к нему как к школьнице. Мне он показался очень красивым и утонченным. Он, естественно, думал, что я негодяй. Я спала с его носовым платком под подушкой несколько месяцев. Я украл это у него. На нем были его инициалы, КО. Затем она улыбнулась — грустной, обаятельной улыбкой, говорящей о лучших днях. Улыбка внезапно исчезла, так быстро, что Бодден был почти уверен, что она никогда не появлялась. «Что касается улыбки, — подумал он, — боюсь, это уже отвыкло от практики».

Глядя не на Боддена, а на свою чашку кофе, Ева сказала: «Сестра. Ее зовут Лия. Затем она подняла глаза и заставила свой голос принять нейтральный, безразличный тон. «Она прибудет во Франкфурт через два дня. Она останется со мной. Она придет сюда, чтобы найти своего брата.

«Ах», сказал Бодден.

«Это начинает иметь еще больше смысла, принтер, не так ли?»

«Сложным способом».

Ева потянулась за еще одной сигаретой. — Есть еще кое-что, о чем ты, возможно, тоже знаешь. Это предоставит вам дополнительные доказательства того, почему Берлин выбрал меня не из-за моей красоты или ума, а из-за моего… ну… удобства, я полагаю. У меня есть любовник.

Он ухмыльнулся. «И я опустошен».

"Американец."

Бодден постучал по пачке «Кэмелов». «Ты прав: я не могу позволить себе тебя».

«Тщательно выбранный американец».

«Выбор Берлина или ваш?»

— Сначала мой, а потом Берлина. Они одобрили это самым искренним образом. У нас с этим американцем много общего. Во-первых, он еврей — американский еврей, но тем не менее еврей. Его зовут Мейер. Лейтенант Лафоллет Мейер. Вы говорите по английски?"

"Немного."

«Я называю его Фолли».

Бодден улыбнулся. — Но не публично.

«Нет, в постели. Он называет меня Шугар». Она пожала плечами. «Он хороший мальчик. Не простой, но немного наивный. Его армия дала ему задание. Собственно, так мы и познакомились. Его задание — найти Курта Оппенгеймера».

"Ну теперь."

«Он пришел меня допросить, потому что я знал Оппенгеймеров. Это казалось слишком хорошей возможностью, чтобы ее упустить. Поэтому, сверившись с Берлином, я взял его в качестве любовника».

«Он рассказывает вам о своей работе?»

«Непрестанно. Он думает, что мы поженимся».

— Когда-нибудь ты должен рассказать мне, о чем он говорит.

"Я буду. Но на данный момент все, что вам нужно знать, это то, что он не ближе к Курту Оппенгеймеру, чем мы с вами».

Бодден хмыкнул. — Тогда он скоро не получит повышения.

«Но это большая армия, и они не единственные, кто в ней заинтересован. Как и британцы, что не должно вас удивлять».

"Никто."

«Британцы хотят не допустить его в Палестину», — сказала она.

«Ах».