Десять минут спустя он стоял в баре американского офицерского клуба в комплексе IG Farben.

— Как дела, капитан? — сказал сержант, подавая ему свой обычный виски с водой.

«Неплохо, Сэмми», — сказал Курт Оппенгеймер. — Как твои дела?

OceanofPDF.com

9

Майор Гилберт Бейкер-Бейтс находился в Германии почти неделю, когда Дамм был убит. Он находился в Гамбурге, занимаясь рутинными делами, когда курьер Американской контрразведки принес известие об убийстве Дамма вместе с напечатанным списком из пяти имен и адресов.

Курьером CIC был двадцатишестилетний лейтенант армии США по имени Лафоллет Мейер, родом из Милуоки и не спешивший туда возвращаться. Мейеру нравилась его работа, и ему нравилась Германия, особенно ее женщины. Он смотрел, как майор Бейкер-Бейтс читает список имен и адресов.

«Сэр, становится немного интереснее, когда вы сопоставляете их с этими», — сказал он и вручил Бейкер-Бейтсу еще один список, в котором были настоящие имена пяти мелких военных преступников, живших в Британской зоне.

— Ну что ж, — сказал Бейкер-Бейтс. «Этот парень, Дамм, занимался продажей новых личностей?»

"Да сэр."

«Сколько он продал?»

— Трудно сказать, сэр. В сейфе у него было шестьдесят восемь новых удостоверений личности, готовых к использованию. Потом был тот гроссбух, который мы нашли. В нем было шестнадцать имен, и примерно столько же, похоже, было вырвано тем, кто его убил».

«Кто?»

«Ну, мы не уверены, сэр. Не на сто процентов».

— Но ты абсолютно уверен?

Лейтенант Мейер кивнул.

Бейкер-Бейтс просмотрел списки. «Вы передали это нужным людям здесь, в штаб-квартире?»

«Да, сэр, но мы также подумали, что вам нужна копия».

— Из-за моего интереса к нему.

"Да сэр."

Бейкер-Бейтс еще раз перечитал список. «Я вижу, пятеро живут в нашей зоне. Сколько у тебя?»

— Семь у нас и четыре у французов.

— Ты уже забрал свой?

"Вчера вечером. У нас их шесть. Седьмой, тот, что в Штутгарте, убил себя и свою жену, когда мы входили.

"Как?"

— Ну, мы допустили ошибку, постучавшись первыми…

— Я имею в виду, как он покончил с собой?

"Ой. С ножом. Он перерезал себе горло. Его жена тоже. Говорят, это был бардак».

Бейкер-Бейтс достал пачку Lucky Strikes и предложил ее Мейеру, который взял одну. Каждый закурил свою сигарету. Когда они уходили, Бейкер-Бейтс спросил: «Как его убили? Черт возьми.

"Выстрелил. Дважды."

«Кто это слышал?»

"Никто."

Брови Бейкер-Бейтса поползли вверх. Лейтенант заметил, что в них были следы серого цвета. "Никто?"

«Ну, сэр, это еще кое-что, не совсем кошерное. Этот парень Дамм жил один в восьмикомнатном доме почти в двух шагах от нас, в здании «Фарбен». Вы знаете так же хорошо, как и я, что ни у кого в Германии нет собственного дома с восемью комнатами, если только у них нет ремонта где-нибудь, а это еще кое-что, над чем наши люди изучают. Мы также не думаем, что его звали Дамм. Он покинул Дахау чистым, как свисток, но мы полагаем, что именно там он, вероятно, и обзавелся новым удостоверением личности. Мы проверяем это».

— Где работал Дамм? Или нет?

«Он этого не сделал», сказал Мейер. «Он был на черном рынке, очевидно, в довольно крупных масштабах. У него был подвал, полный вещей — сигарет, кофе; у него даже было три ящика виски «Джонни Уокер», а вы знаете, как трудно его достать. Итак, сначала мы решили, что его убили именно из-за какой-то сделки на черном рынке, которая провалилась. Мы так думали, пока не нашли этот список имен, а затем начали придумывать что-то еще».

— Вы говорите, никто ничего не слышал?

"Нет, сэр."

— Они что-нибудь видели?

"Может быть."

"Может быть?"

«Ну, есть одна старушка, но у нее глаза не очень хорошие. Она сказала, что видела, как американский солдат вошел в дом Дамма около семнадцати часов и вышел около половины седьмого. Он ехал на джипе».

«Что это за солдат, могла ли она сказать?»

"Нет, сэр. Как я уже сказал, глаза у нее были не очень хорошие, но она подумала, что он ростом около шести футов и вроде как блондин. Это подошло бы, не так ли?

«Это подошло бы».

"Он говорит по-английски?"

«Оппенгеймер?»

"Да сэр."

«Да, он говорит по-английски, лейтенант. Идеальный английский».

— Тогда это была бы неплохая маскировка, не так ли?

Бейкер-Бейтс вздохнул. «Как и его английский, он был бы идеален. Как вы думаете, сколько имён у него было?

— Ну, сэр, как я уже сказал, их осталось шестнадцать, и он, похоже, вырвал половину страниц с именами, так что мы полагаем, что это примерно то, что у него есть. Шестнадцать."

«И он начнет охотиться за ними один за другим», — сказал Бейкер-Бейтс и затушил сигарету в дешевой жестяной подставке.

— Вы думаете, что он сумасшедший, сэр, Оппенгеймер?

"Возможно. Почему ты спрашиваешь?"

«Ну, он делает почти то же самое, что и во время войны. Насколько я слышал, он тогда разыграл довольно отвратительные вещи. Теперь он, кажется, возвращается и отбирает тех, кого мы пропустили или не можем найти. Ну, черт возьми, сэр, я знаю, что это неправильно, но не думаю, что это сводит его с ума. Я думаю, он просто… ну, преданный делу».

"Преданный."

"Да сэр."

— И ты думаешь, что, возможно, нам следует позволить этой… э-э… преданности делу идти своим чередом.

Мейер покачал головой. — Нет, сэр, не думаю, что я действительно так думаю.

— Но вы бы не слишком расстроились, если бы он — как вы говорите — выдал еще несколько очков? Я имею в виду действительно гнилых.

— Ну, черт, майор…

Бейкер-Бейтс прервал его еще одним вопросом. — Вы, насколько я понимаю, лейтенант, иудейского вероисповедания.

«Я еврей», — сказал Мейер, атеист.

«Вы сионист?»

"Я не уверен."

«Но вы знаете, что происходит в Палестине».

"Да сэр. Вы полны решимости не допустить того, чтобы сто тысяч евреев, которые все еще остались в лагерях для перемещенных лиц, достигли Палестины, куда вы обещали им, что они смогут отправиться».

«Я думал, ты сказал, что не сионист. Это сионистская линия, если я когда-либо слышал ее».

— Да, сэр, но это тоже факт.

— Что ж, мы не хотим, чтобы Оппенгеймер находился в Палестине, лейтенант, и именно поэтому мы собираемся его найти. Мы не хотим, чтобы он был там».

— Нет, сэр, — сказал лейтенант Мейер. — Могу поспорить, что нет.

Каждый день по пути домой с работы печатник Отто Бодден проверял оставленные письма возле разрушенной церкви Петрикирхе в Любеке. До сих пор, на следующий день после смерти Дамма, в нем ничего не было. Вернувшись домой и уединившись в своей маленькой комнате, Бодден открыл конверт, который выглядел так, будто им уже пользовались несколько раз. Внутри лежал тонкий лист бумаги, на котором карандашом были написаны цифры. Бодден вздохнул и приступил к утомительной работе по их расшифровке. Когда он закончил, сообщение гласило: «Продолжайте Франкфурт». Карл-Хайнц Дамм убит. Выстрелил дважды. Униформа армии США, возможно, младшего офицера.

Бодден запомнил имя Дамма, затем набил трубку подозрительным табаком, купленным на черном рынке, и той же спичкой зажег трубку и сжег тонкую бумагу. Русский был быстр, подумал Бодден; вот что нужно было сказать о нем. Человек, как его звали, Дамм, был убит во Франкфурте только вчера. Информацию нужно было собрать и затем передать в Берлин, а оттуда перенаправить в Любек. Очень быстро, очень эффективно.

Он попыхивал трубкой и думал о том, что ему делать. Была его работа в «Любекер Пост». Ну, это не было проблемой. Он просто не появлялся. Они, конечно, посоветуются с его хозяйкой, фрау Шёттл. Сегодня вечером он увидит ее и скажет, что уезжает, что возникла чрезвычайная ситуация и что он возвращается в Берлин. Он преподнесет ей небольшой подарок, возможно, граммов сто жира. У него еще оставалось достаточно бритвенных лезвий. Они поступили разумно, снабдив его бритвенными лезвиями. В качестве валюты они были почти так же хороши, как сигареты. Он задавался вопросом, к кому из своих знакомых на черном рынке ему следует обратиться по поводу жира. Наверное, высокий, худой эстонец. Он казался самым изобретательным. Эстонец, возможно, даже сможет предложить немного масла вместо сала. Ей бы этого хотелось. Сначала он уложит ее в постель, скажет, что ему нужно вернуться в Берлин, а затем даст ей масло. Он также давал ей свои продовольственные книжки. В американской зоне они ему не пригодятся.

Боддену нравилось торговаться с высоким худощавым эстонцем. Через десять минут, в течение которых эстонец растянул свое резиновое лицо, приняв выражение от горя до восторга, они заключили сделку. В обмен на пять новеньких бритвенных лезвий Gillette американского производства Бодден получил четверть килограмма настоящего сливочного масла плюс одну пачку сигарет Senior Service. Эстонец стонал и клялся, что его грабят, но потом его лицо растянулось в широкой веселой ухмылке. До войны эстонец был юристом и по натуре, как решил Бодден, был очень веселым парнем. «Теперь это мой зал суда», — сказал он однажды Боддену, величественно махнув рукой в сторону узкого переулка черного рынка. «Вам нравится моя театральность?»

«Очень», — сказал Бодден.

Фрау Ева Шёттл, хозяйка шестикомнатного, практически неповрежденного дома, где жил Бодден, была тридцатитрехлетней вдовой, чей муж был либо убит, либо взят в плен в Сталинграде. В любом случае он теперь был бесполезен для нее и ее двоих детей, и поэтому она наняла жильцов, которые платили за квартиру картошкой, хлебом, яйцами, овощами или чем-то еще, что можно было съесть.

Фрау Шеттл боялась двойного страха: один из них заключался в том, что британский офицер внезапно появится у ее двери и реквизирует дом. Во-вторых, ее умерший или пропавший муж мог когда-нибудь вернуться. Ей никогда по-настоящему не нравился Армин Шоттл, крупный, грубый, громкий и лишенный чувства юмора человек, который до войны работал подрядчиком. Хотя он построил дом и хорошо относился к их десятилетнему сыну и девятилетней дочери, он был скучным, равнодушным любовником с сомнительными личными привычками. Она не видела его уже четыре года и не слышала о нем уже три года, и ее воспоминания о нем стали тусклыми, почти туманными. Единственным ярким воспоминанием о нем было его нижнее белье. Она помнила это, потому что он никогда не менял его чаще двух раз в месяц. И его запах. Она тоже это помнила.

Напротив, печатник был опытным, изобретательным, даже веселым любовником с аккуратными привычками, и она легла с ним в постель через три дня после того, как он переехал в маленькую заднюю комнату на третьем этаже, комнату, которая была почти гардеробом. Теперь она лежала рядом с Бодденом на узкой кровати, курила одну из его британских сигарет и думала о том, что он только что сказал ей, — о своем возвращении в Берлин на следующий день. Она поняла, что будет скучать по нему. Конечно, ей будет не хватать его занятий любовью, но это еще не все. Ей также будет не хватать тех ироничных шуточек, которые он всегда отпускал. Принтер иногда был очень забавным парнем. Но тогда там было много берлинцев.

Она повернулась к нему, улыбнулась и сказала: «Я буду скучать по тебе, принтер».

«Ты будешь скучать по мне или по яйцам, которые я тебе принесу?»

"Оба."

«Что еще ты будешь скучать?»

— Вот это, — сказала она и потянулась к нему. «Я буду скучать по этому».

— А, это, — сказал он и потянулся за ее сигаретой. Он осторожно положил его на поднос. «Ну, эту конкретную вещь вы можете одолжить еще раз, при условии, конечно, что вы вернете ее в достаточно хорошем состоянии».

«Разумно?»

«Разумно».

Когда он занимался с ней любовью во второй раз за этот вечер, она мельком подумала о том, что ей придется делать дальше. Ей придется оставить его, одеться, а затем пройти три километра туда, где расквартирован британский капитан. Лишь на мгновение она подумала о том, чтобы не рассказать об этом капитану, тому самому, которого звали Ричардс и который всегда курил трубку. Она позволила принтеру идти своим путем. Какое им было до этого дело? Но нет. Она расскажет им. Если принтер уйдет, а она им не скажет, они заберут ее дом. «Жаль, принтер», — подумала она и крепко прижала его к себе.

На следующее утро в 6:42, когда Бодден сел в переполненный поезд, идущий в Гамбург, шел дождь. Шел холодный и сильный дождь, и Бодден попал под него, когда шел из своего ночлежки в Банхоф. Но ведь то же самое произошло и с другим парнем, подумал он с усмешкой, тем самым, который последовал за ним как раз в тот момент, когда он выскользнул из дома фрау Шоттл.

Другой парень был молодым мужчиной среднего роста с желтыми волосами, которые падали ему на глаза, несмотря на кепку, которую он носил. Он выглядел сытым, или вполне сытым, и Бодден задавался вопросом, немец он или англичанин. Мужчина с желтыми волосами теперь стоял в нескольких метрах от него, в переполненном проходе поезда. Несколько мгновений Бодден обдумывал идею подойти к этому человеку и попробовать немного его английского, которому поляк научил его в лагере. Что-то вроде «Хороший день для уток», о чем, как заверил его поляк, постоянно говорили и американцы, и британцы. Но то же самое сделали и немцы.

Нет, с легким сожалением решил Бодден, он будет игнорировать его — по крайней мере, до Гамбурга. В Гамбурге он потеряет парня с желтыми волосами. Ему лучше потерять его, потому что это смерть Вурста. От этого зависит колбаса. Он поинтересовался, говорили ли это и американцы, но решил, что, скорее всего, нет.

В большом загородном доме, расположенном в пятнадцати километрах к северу и западу от Любека, полковник Уитлок стоял у стеклянных дверей бывшей гостиной, которая теперь была его кабинетом, и смотрел на мужчину и женщину, работавших под дождем.