Мэри Джейн ковырялась в носу и складывала сокровища в копеечный спичечный коробок. Она принесла их домой после школы, засыпала сахаром и съела. Это должен был быть тайный порок, но Мэри Джейн хвасталась этим, и все мы в четвертом классе очень трепетали перед ней.

Я заметил ногти Вулло и подумал о Мэри Джейн, поэтому не обратил особого внимания на то, что говорили Вулло и Мёрфин, потому что они обсуждали какую-то административную проблему. Я оживился только тогда, когда Вулло сказал: «Вот и все, Мёрфин. Вне."

Это было безапелляционное увольнение, грубое в своей краткости, высокомерное в своих формулировках и произнесенное тоном, который обычно используется для увольнения рядовых, наемных слуг и, возможно, даже гнилых маленьких детей.

Мёрфин привел меня в кабинет Вулло, представил нас, и я сел в кресло, хотя меня никто не приглашал. Мёрфин остался стоять, пока они с Вулло обсуждали свою проблему, а я любовался ногтями Вулло и вспоминал Мэри Джейн.

Теперь Мёрфина внезапно уволили, и мне показалось, что он напрягся. Но когда он повернулся, чтобы уйти, он подмигнул мне и ухмыльнулся, так что я предположил, что Вулло обращался подобным образом ко всей помощи и, вероятно, говорил с тех пор, как ему было пять лет.

Я решил, что Роджер Вулло расположил себя либо в пятом, либо в шестом по величине офисе в Вашингтоне, а возможно, даже в четвертом. Это также выглядело так, как будто декоратора попросили наполнить комнату атмосферой богатого, неизменного величия и повесить стоимость. Вулло управлял делами из-за огромного блестящего стола, которому было не менее двухсот лет. Все эти годы его, должно быть, ежедневно натирали воском. Возможно, даже два раза в день. Из стола выступал узкий трапезный стол, достаточно длинный, чтобы однажды, лет пятьсот назад, за ним могли пообедать две дюжины испанских монахов. Я предположил, что теперь он используется для конференций персонала.

Остальная мебель была в основном твердой, кожаной, включая стул, на котором я сидел, шестнадцать стульев вокруг обеденного стола, диван у одной стены и три стула с подлокотниками, которые шли к нему. В помещении стоял приятный, слегка резкий запах мастерской по ремонту обуви.

На полу лежал толстый бежевый ковер, а стены покрывало что-то похожее на бледную мешковину, но, вероятно, это было не так, потому что мешковина стоила бы слишком дешево. Одна стена была заставлена старыми книгами в кожаных переплетах, но я был слишком далеко, чтобы прочитать их названия. Стена напротив книг была увешана серией рисунков Домье, всего шесть, и, насколько я знал, это могли быть оригиналы. Вулло, вероятно, мог себе это позволить. Я быстро пришел к убеждению, что он может позволить себе почти все.

Единственным, что противоречило декору, был сам Вулло и, теперь, когда я об этом думаю, я. После того как Мёрфин ушел, Вулло сидел, сгорбившись, в кресле за огромным столом и смотрел на меня холодно, может быть, даже холодно, прищуренными карими глазами, которые казались проницательными, умными и, возможно, даже блестящими. Он перестал смотреть только тогда, когда вспомнил, что пора грызть ногти.

Он пару раз сильно укусил большой палец правой руки, восхитился результатом и сказал: «Теперь ты живешь на ферме». То, как он это сказал, было обвинением.

Я решил, что мне стоит признаться, поэтому сказал: «Правильно».

«Рядом с Харперс-Ферри».

"Да."

«Джон Браун».

— Ли тоже.

«Ли?»

«Роберт Э. Ли», — сказал я. «Тогда он был полковником США и возглавлял отряд морской пехоты, который ранил Брауна, а затем схватил его».

«Я не помнил, что это был Ли».

«Не все так делают».

— Они его повесили, не так ли?

"Коричневый? Его повесили, ладно. Его схватили восемнадцатого октября и повесили второго декабря».

— В каком году это было?

«1859 год».

«Он был очень зол, не так ли? Коричневый."

Я задумался об этом на мгновение. «Все так говорят, но я не так уверен. В любом случае он был фанатиком, а может быть, все фанатики немного сумасшедшие. Сумасшедший он или нет, но они его повесили».

Вулло внезапно потерял интерес к Джону Брауну. Он вернулся ко мне. «Что вы выращиваете на своей ферме?»

«Овощи, клевер, козы, мед и рождественские елки».

Вулло кивнул, как будто все это было совершенно логично. Но ему нужно было больше подробностей. Вероятно, ему всегда понадобится дополнительная информация, и, возможно, именно поэтому он нанял Мёрфина. Это были две родственные души, которые могли насладиться несколькими деталями.

Внезапно Вулло нахмурился, и это придало ему подозрительный и даже немного раздражительный вид. Он выглядел так, словно только что узнал, что я ему солгал. У него было худое, впалое лицо с костлявым подбородком и таким острым и тонким носом, что я задавался вопросом, есть ли у него проблемы с дыханием через него. Его скулы, казалось, напрягались, чтобы его можно было раскрыть, а рот представлял собой маленькую, бледную, напряженную линию длиной около дюйма. Это было угрюмое, сморщенное лицо, настороженное и горькое, какое иногда носят либо дети из трущоб, либо очень богатые старики.

— Ты не выращиваешь мед, — сказал он, уличив меня во лжи.

«Нет, — сказал я, — вы держите пчел. У нас четыре улья».

«Какой мед они делают?»

«Клеверный мед с добавлением небольшого количества золотарника. Он светлый и мягкий, хотя золотарник добавляет немного остроты».

— Они тебя жалят?

"Иногда."

«Меня никогда не жалила пчела. Больно?"

Я пожал плечами. «Привыкаешь. Вы вырабатываете иммунитет и через какое-то время они вас не беспокоят. Я имею в виду укусы. Первое, чему вы научитесь, — не носить синие джинсы. Пчелы ненавидят синие джинсы».

Вот эта деталь ему очень понравилась. Ему так понравилось, что он записал это в блокнот. Делая заметки, он сказал: «Сколько коз ты держишь?»

"Два."

«Сколько молока можно получить от двух коз?»

«Около четырехсот галлонов в год», — сказал я. — Чуть больше галлона в день.

— Ты ведь не так много пьешь?

"Нет. Мы сами делаем сыр и масло. Масло хорошее, но сыр не такой острый. Предполагается, что это будет бри, но получается не совсем то, наверное, потому, что я не могу поддерживать в погребе постоянную температуру в пятьдесят пять градусов».

— А остальное молоко?

«Мы кормим им наших кошек и собак. Они без ума от этого».

— Вы сами доите коз?

"Конечно."

"Как часто?"

"Два раза в день. Один раз около восьми и еще раз примерно в семь или семь тридцать.

«Цыплята? Вы выращиваете цыплят?

"Нет."

"Почему нет?"

«Моя жена думает, что куры тупые. Дальше по дороге есть мужчина, который их выращивает. Он меняет нам одетых кур и яйца на мед, масло и форель, но мы заставляем его ловить свою собственную рыбу. Я имею в виду форель.

«Как долго вы живете на своей ферме?»

"Четыре года. С 1972 года».

— Именно тогда ты бросил учебу, не так ли?

«Я не бросил учебу».

"Ушедший на пенсию."

«Я не уходил на пенсию».

«Как бы вы это назвали?»

«Мне не нужно это как-то называть».

Вулло наклонился ко мне, положив локти на стол. На нем был дешевый серый костюм, который плохо сидел на нем и мог быть приобретен у Пенни или даже у Роберта Холла. Его локти были блестящими, или, по крайней мере, более блестящими, чем остальная часть костюма, чьи синтетические волокна блестели сами по себе. Под пальто была белая рубашка с воротником, заостренный в разные стороны. Воротник был завязан маленьким узлом узкого желто-зеленого галстука с интересными пятнами. Кетчуп, решила я, и, может быть, немного сушеного творога.

Вулло еще некоторое время смотрел на меня, затем провел пальцами по своим густым каштановым волосам, которые он носил так же, как большинство мужчин в 1959 году. После этого он откинулся на спинку стула и швырнул желтый карандаш на стол. Это был детский жест. Вспыльчивый ребенок.

«Расскажите мне о себе и ЦРУ», — сказал он.

Я залез в карман пиджака, дотронулся до чека на тысячу долларов и решил рассказать ему о моем дяде Слике.

На самом деле его звали не дядя Слик, а Жан-Жак Ле Гуи, и он был младшим братом моей матери. Семья Ле Гуи переехала в Штаты из Дижона в 1929 году, когда моей матери было восемнадцать, а дяде девять. К 1941 году моему дяде исполнился двадцать один год, и он учился на последнем курсе Йельского университета — факт, в который моему отцу всегда было невозможно поверить. Мой старик первым назвал Жан-Жака «Люком», и это прозвище закрепилось, потому что именно таким был мой дядя. Ловкий. Некоторые люди отмечали, что я очень похож на него, и я никогда не был до конца уверен, как к этому относиться.

У моего дяди была очень приятная война с УСС в Англии и Франции, а потом он остался в ЦРУ. В 1964 году он неожиданно появился в Берлине, где я работал в организации под названием Morningside Network. Мы сделали вечерний обзор мировых новостей на радио и продали его независимым радиостанциям в Штатах. Я покинул «Элемент» , чтобы присоединиться к нему в 1959 году, и работал иногда в Бонне, а иногда и в Берлине.

В 1961 году я некоторое время был в Конго, примерно в то время, когда Патрис Лумумба получил свое, и это был последний раз, когда я видел дядю Слика, что, как мне показалось, было более чем случайным. Я никогда не был уверен в том, что Слик сделал для ЦРУ. Наверное, что-то неприятное.

В Берлине он пригласил меня на ужин, в дорогое заведение недалеко от Курфюрстендамма, насколько я помню, как обычно суетился по поводу заказа вина, а затем сказал, что моя мать написала ему, что я подумываю о возвращении в Штаты. Я сказал ему, что только думаю об этом, главным образом потому, что пяти лет за границей мне показалось вполне достаточно. Моей единственной проблемой была работа. Мне нравилось думать, что по большей части у меня его не было, потому что я действительно не пробовал.

Дядя Слик сказал, что он только что услышал об одном в Вашингтоне, который продлится не менее шести месяцев и вполне может оказаться постоянным. Мало того, там еще и платили восемнадцать тысяч в год, что на шесть тысяч больше, чем я тогда зарабатывал. Я сказал, что мне слегка интересно, и спросил, что мне придется делать. Он сказал, что все, что мне нужно сделать, это написать письмо, изложив мою квалификацию и опыт, и что у него есть несколько старых друзей, которые замолвят за меня словечко. «Вот как все это работает», — заверил он меня.

Я сказал ему, что довольно хорошо понимаю, как все работает. Меня действительно интересовало, что и для кого я буду делать. Мой дядя произнес мне очень милую речь о том, как я буду помогать государственному деятелю от Лейбористской партии оставаться на своем посту. Теперь он говорил по-английски и использовал свой акцент Луи Журдана, который всегда использовал, когда что-то продавал, хотя мог, когда хотел, говорить мягкими тонами Йельского университета. Когда ему хотелось посмеяться, он говорил по-английски очень похоже на Бэзила Рэтбоуна.

Как выяснилось, государственным деятелем от Лейбористской партии была некая Стейси Хандермарк, которая была президентом так называемого Союза государственных служащих (АФТ-КПП), который Хандермарк помог основать еще в Миннеаполисе в 1932 году и с тех пор вырастил до респектабельного членства в количестве около 250 000 человек. . Теперь, похоже, какой-то молодой выскочка хотел отобрать у Хундермарка место. Выскочкой оказался некий Арч-Микс, который, как поспешил меня заверить дядя, не имел никакого отношения к Тому.

— Хандермарк, — сказал Вулло. — Он уже мертв, не так ли?

«Он умер через год после того, как Микс победил его».

— Это было когда?

«Микс победил его в 1964 году».

— Когда вы пошли работать в «Хандермарк»?

«В том же году. Шестьдесят четыре. Начало шестьдесят четвертого.

"Что случилось?"

«Mix набрал восемь голосов на съезде. Я мог бы купить голоса, если бы знал, что они выставлены на продажу, а я должен был это сделать, но не сделал этого».

— У тебя было много денег.

«Более чем достаточно».

— Ты никогда не задумывался, откуда это взялось?

Я пожал плечами.

«Это пришло от ЦРУ».

— Так казалось бы.

«Некоторые думали, что вы работаете в ЦРУ», — сказал Вулло. — Микс так сказал.

"Он был не прав."

— Ты что, дурак?

«Угу», — сказал я. «Дуп».

Вулло с сомнением кивнул, как будто хотел, чтобы я знал, что, по его мнению, я лгу. Чтобы успокоиться, я еще раз прикоснулся к чеку, а затем достал жестяную коробку и свернул сигарету. Я не торопился и один раз посмотрел на Вулло. Он смотрел на меня с выражением легкого неодобрения. Я не был уверен, одобрял ли он мое курение или тот факт, что я сам скрутил сигарету. После того, как я закурил, он полез в ящик стола и достал небольшую стеклянную пепельницу из тех, которые можно купить в аптеке за двадцать девять центов. Он сунул его мне через стол.

«Настоящий интерес ЦРУ к Хандермарку заключался в том международном проекте, который он организовал — как оно называлось?»

— PWI, — сказал я. «Интернационал общественных работников».

«Это была своего рода свободная конфедерация всех профсоюзов государственных служащих мира, не так ли?»

«Свободный мир», — сказал я. «Я думаю, что еще в шестидесятые годы это называли свободным миром».

— И ЦРУ это тоже финансировало, не так ли? - сказал Вулло. — Я имею в виду PWI.

"Много этого. Они также укомплектовали его персоналом». Я потушил сигарету в пепельнице. «Было два содиректора. Один из них был приятным парнем из Килгора, штат Техас. Другой был студентом Гарварда и имел шестерых детей. Они всегда прыгали куда-нибудь вроде Лагоса, Сингапура или Маврикии».

«И именно поэтому ЦРУ хотело добиться переизбрания Хундермарка», — сказал Вулло. «Чтобы они могли продолжать использовать PWI».