«Как называется приманка?» Я сказал.

Мёрфин ухмыльнулся. Это была его жесткая, противная, довольная ухмылка – не совсем злобная, и хотя я видел ее достаточно часто прежде, она всегда вызывала у меня желание отвести взгляд – как будто мне дали быстрый взгляд на какое-то ужасное уродство, которое было действительно не мое дело. «Роджер Вулло», — сказал он.

— Ну, — сказал я.

«Vullo Pharmaceuticals», — сказал Мёрфин.

"Я знаю. Сколько ему сейчас лет?»

Мёрфин посмотрел на Куэйна. "Двадцать девять?"

Куэйн кивнул. "Об этом."

— Что он задумал на этот раз? Я сказал. «Последнее, что я слышал, он пытался купить себе Конгресс».

«И тоже неплохо справился», — сказал Мёрфин. «Он потратил, может быть, миллион или около того, и девяносто шесть процентов тех, кого он поддержал, были избраны, и это должно было быть защищено от вето, но это не совсем сработало, и Вулло немного разочаровался в политике».

— Мне жаль это слышать, — сказал я. — По крайней мере, я так думаю.

«Вулло придумал кое-что еще», — сказал Куэйн.

Я кивнул. «Нужно быть занятым».

«Мы подстроили это для него». — сказал Куэйн.

Я снова кивнул. «Он выбрал удачно».

«Мы, юристы и несколько компьютерщиков».

«Звучит жирно», — сказал я.

«Это так», — сказал Мёрфин.

«Что вы организовали, вы, юристы и компьютерщики?»

«Это своего рода фундамент», — сказал Куэйн.

— Что-то связанное с добрыми делами, — сказал я. — И налоги, я думаю, тоже. Добрые дела и налоги часто идут рука об руку. Как назвать фонд?»

«Фонд Арнольда Вулло», — сказал Мёрфин.

— Трогательно, — сказал я. «После его покойного отца».

— Дедушка тоже, — сказал Куэйн. «Дедушку звали Арнольд».

— И старший брат, насколько я помню, — сказал я. «Я имею в виду старшего брата Роджера. Он был Арнольдом Вулло третьим. Все трое, не так ли, плюс мать. Я имею в виду, что все трое Арнольдов Вулло, плюс миссис Арнольд Вулло, вторая, погибли в той катастрофе частного самолета, оставив бедному Роджеру двадцать один год единственным наследником, возможно, двухсот миллионов или около того?

— Примерно так, — сказал Куэйн.

«Они так и не узнали, кто заложил бомбу в самолет, не так ли?» Я сказал.

«Никогда не делал», — сказал Мёрфин.

«Насколько я помню, юный Роджер был расстроен», — сказал я. «Он делал публичные заявления о плохой работе полиции. Я думаю, он сказал дрянно.

«Наедине он сказал, что это дерьмо», — сказал Мёрфин. «Во всех пресс-релизах, которые он выпускал, он использовал «Shoddy». И в этом вся суть фонда».

— Дерьмовая работа полиции? Я сказал. «Спелое поле. Очень спелый.

«Он сузил круг вопросов», — сказал Куэйн.

"К чему?"

«Заговор».

«Боже, — сказал я, — кто его на это подвел? Вы двое? Я не говорю, что вы мало что знаете о заговоре. Я имею в виду, если бы я хотел сделать одну — ну, знаете, действительно первоклассную работу — я бы обязательно обратился к вам, ребята.

— Забавно, — сказал Куэйн, — именно это мы с Уордом говорили по дороге сюда. Я имею в виду тебя.

Некоторое время мы сидели молча на крыльце. А затем, почти по команде, каждый из нас сделал еще один глоток напитка. Куэйн закурил сигарету. Неподалёку вырвался пересмешник с пронзительной серией своих последних впечатлений. Где-то залаяла одна из собак, лениво, вяло. Честный Туан, сиамец, вышел на крыльцо, как будто думал, что у него могут быть какие-то дела с пересмешником. Он резко передумал и решил, что на самом деле ему хочется плюхнуться на землю и зевнуть, что он и сделал.

Я протянул руку и позаимствовал сигарету из пачки Куэйна. Я заметил, что он все еще курил Кэмел. Я закурил и сказал: «Кеннеди. Он снова собирается все это всколыхнуть, не так ли?

Мёрфин кивнул. «Он уже это сделал. Может быть, ты заметил.

— Я заметил, — сказал я. "Кто еще? Король? Уоллес?" Мёрфин снова кивнул.

— Это четыре, — сказал я, — и вся та ерунда, которая случилась потом. Кто-нибудь еще?"

— Хоффа, — сказал Куэйн.

«Иисус», — сказал я. «Джимми почти еще теплый».

«Мы полагаем, что это будет самый простой вариант», — сказал Мёрфин. «Это вроде как очевидно, не так ли?»

— Типа того, — сказал я.

— Есть еще один, — сказал Куэйн. «Твой».

"Мой?"

"Ага. Ваш. Арч Микс».

Пересмешник резко замолчал. На мгновение не было ни звука, ни звука, а потом в пруд прыгнула форель. Я пошатнул лед в стакане. Тогда я сказал: «Никогда».

— Десять тысяч, — быстро сказал Мёрфин. — Десять тысяч за два месяца работы. Если повернешь, еще десять тысяч.

"Нет."

«Вы знаете, почему мы вручаем его вам, не так ли?» - сказал Мерфин. — Я имею в виду, что ты знал Микса лучше, чем кто-либо другой. Господи, ты только и делал, что изучал его, сколько, пять месяцев?

«Шесть», — сказал я. «Я состарился, изучая его. Когда все закончилось, я перешел на моно. Это глупо, не так ли? Мужчина тридцати двух лет с моно.

— Харви, — сказал Мёрфин. «Поговори с Вулло, ладно? Вот и все. Просто поговорите с ним. Мы сказали ему, что действительно не ожидали, что ты упомянешь «Кто» на «Миксе», но, возможно, ты сможешь объяснить, почему. Если бы мы поняли, почему, то мы с Куэйном могли бы направить некоторых красных, которых мы освободили, на кто.

— Ты думаешь, что есть кто, не так ли? Я сказал.

— Должно быть, — сказал Мёрфин, и Куэйн мудро кивнул. «Послушайте, — продолжал Мёрфин, продавая меня сейчас, — у этого парня отличная работа. Он ладит с женой – ну, ладно, в любом случае. У него хорошее здоровье. Ему сорок пять, и его дети не в тюрьме, и это уже что-то. Итак, однажды утром он встает, завтракает, читает газету, садится в машину и начинает работать. Он никогда не доберется туда. Они никогда его не находят. Они даже не находят его машину. Он просто ушел».

«Это происходит постоянно», — сказал я. "Каждую неделю. Может быть, каждый день. Это называется синдромом «Дорогая, я думаю, что сбегу в аптеку за сигаретами».

«Микс не курил», — сказал Мёрфин, его приверженец.

"Ты прав. Я забыл.

— Харви, — сказал Куэйн.

"Что?"

«Пятьсот баксов. Просто поговорить с Роджером Вулло.

Я встал и подошел к перилам крыльца. Я снял рубашку и джинсы. Под низом на мне были плавки. Я взял длинный бамбуковый шест с крючком на конце, сделанный из вешалки. Я с помощью крюка натянул веревку качелей, схватил мешочек и забрался на перила крыльца. Я повернулся. Мёрфин и Куэйн наблюдали за мной. Как и Честный Туан.

«Тысяча», — сказал я. — Я поговорю с ним за тысячу.

Я оттолкнулся от перил крыльца и поплыл над прудом. На вершине дуги качелей я отпустил их и начал падать. Когда я ударился о воду, я произвел прекрасный всплеск, и это было так весело, как я и думал. Может быть, даже больше.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ВТОРАЯ

В МОЕЙ ЮНОСТИ , которую мне иногда нравится считать потраченной зря, я в некотором смысле преуспевал. Или, возможно, я просто спешил, хотя и немного не был уверен в пункте назначения. Если таковые имеются. Но к тридцати двум годам я был студентом, полицейским репортером, законодателем штата, иностранным корреспондентом, политическим стрелком, а некоторые даже ошибочно считали своего рода секретным агентом. Теперь, в сорок три года, я был поэтом и пастухом, при условии, что двух нубийских коз можно было считать стадом.

Я выучил политический букварь во Французском квартале Нового Орлеана, где я родился, вырос (довольно приблизительно в ретроспективе) и чьи преступления я в конечном итоге освещал в старой газете « Item» , в которую я пошел работать в семнадцать лет, когда учился в Тулейнском университете. Моя учеба была менее чем тяжелой, поскольку я специализировалась на французском и немецком языках — двух языках, на которых я научилась говорить еще до пяти лет, поскольку моя мать родилась в Дижоне, а отец — в Дюссельдорфе.

В 1954 году, когда мне был двадцать один год и я только что закончил учебу, некоторые из наиболее развращенных элементов квартала, в порыве политической досады, неповиновения и, вероятно, отчаяния, решили послать горькую шутку в Батон-Руж в качестве представителя своего штата. Они послали меня. Я легко победил как своего рода машинный кандидат и добился немалой известности, дав хорошее торжественное предвыборное обещание, которое заключалось в внесении законопроекта, который узаконил бы куннилингус и фелляцию между взрослыми людьми по обоюдному согласию. Излишне говорить (тогда зачем это говорить?), что моя политическая карьера быстро закончилась, и мой самозваный наставник, добрый, стареющий бывший приятель святого Хьюи Лонга, со всей серьезностью посоветовал мне: «Харви, государство просто не вполне готов к счету за поедание киски.

Но законодательный орган штата — превосходное место для дальнейшего политического образования, и если кто-то особенно заинтересован в изучении политических махинаций, мошенничества, нечестия и мошенничества, то законодательный орган штата Луизиана был тогда — и, возможно, еще будет — fons et origo. всех подобных знаний. После моего единственного срока там меня больше никогда не шокировало и не удивляло политическое мошенничество. Несколько раз огорчался и часто веселился, но никогда не был шокирован.

Без всякой веской причины я думал о своем запятнанном прошлом, стоя перед зеркалом в ванной и пытаясь решить, стоит ли сбривать усы. Рут прошла в холл, остановилась и прислонилась к дверному косяку.

«Если ты сбреешь их, — сказала она, — ты больше не будешь похож на мистера Пауэлла».

Я поднял палец, пытаясь закрыть усы. «Но ведь было бы поразительное сходство с Виктором МакЛагленом, не так ли?»

Она критически посмотрела на меня. — Возможно, — сказала она, — особенно если ты научишься крутить матерчатую шапку в руках. Он мог скрутить матерчатую шапку лучше, чем кто-либо другой.

«Ну, черт, — сказал я, — думаю, оставлю».

— В котором часу вы должны увидеться с мистером Вулло?

"Одиннадцать. Тебе нужно что угодно?"

— Джин, — сказала она. «У нас мало джина. А еще мне нужно три дня рождения, десятая и двадцатая годовщина свадьбы, двое выздоровлений, поздравление пяти-семилетнему ребенку и парочка скучающих пожеланий».

Около половины нашего дохода — который в прошлом году достиг ошеломляющих 11 763 долларов — поступило от продажи акварельных рисунков Рут фирме по производству поздравительных открыток из Лос-Анджелеса. Она рисовала нежные, чрезвычайно умные карикатуры на животных, а ее моделями были в основном члены нашего зверинца плюс парочка бобров, живших выше по течению от пруда и по большей части занимавшихся своими делами. Фирма из Лос-Анджелеса не могла получить достаточно рисунков Рут.

Совершенно случайно я обнаружил, что у меня замечательный талант писать стихи для поздравительных открыток, в которых содержится как раз толика жеманной банальности. Фирма из Лос-Анджелеса платила мне два доллара за каждую строчку и время от времени присылала мне теплые заметки, в которых мои усилия выгодно сравнивались с усилиями Рода МакКуэна. Я много сочинял, пока доил коз. Дни рождения были моей специальностью.

Я сказал Рут, что напишу материал по дороге в Вашингтон. Я также обнаружил, что во время вождения я обычно могу составить очередь длиной в милю. В спальне я открыл шкаф и изучил остатки некогда великолепного гардероба. Время, мода и личное безразличие свели его к одному сшитому на заказ в Лондоне костюму (последнему из шести), в котором меня планировали кремировать, паре твидовых пиджаков, джинсам и костюму из хлопчатобумажной ткани с подозрительными этикетками. Я выбрала хлопчатобумажную ткань, синюю рубашку, черный вязаный галстук, и когда я посмотрела в зеркало, мне показалось, что я выгляжу довольно опрятно – при условии, что 1965 год все еще считается опрятным годом.

Я поехал на пикапе в Вашингтон. Это был «Форд» 1969 года выпуска с полным приводом, который пригодился, когда шел снег или дождь. Вторую нашу машину я оставил Рут. Другой нашей машиной был пятилетний «Фольксваген».

К тому времени, как я добрался до Коннектикут-авеню и М-стрит, я сочинил тридцать шесть строк всякой ерунды, которую продиктовал на небольшой портативный магнитофон, выкрикивая некоторые строки и даже декламируя их, чтобы меня услышали сквозь грохот «Форда». Они рифмовали, скандировали, были липкими, как мед, и в два раза слаще.

Я побаловал себя одной из тех парковок за доллар с четвертью часа, а затем нашел адрес М-стрит, который дал мне Мерфин. Это было довольно новое здание к востоку от Коннектикут-авеню, на южной стороне улицы. Я поднялся на лифте на шестой этаж, прошел по коридору и вошел в дверь с надписью : ФОНД АРНОЛЬДА ВУЛЛО .

По другую сторону двери стояла молодая администратор, а за ней располагалось довольно большое помещение, заставленное металлическими столами, отделенными друг от друга тонкими перегородками пастельных тонов, возвышавшимися примерно на пять футов над полом. Перегородки были светло-коричневыми, бледно-голубыми и пыльно-розовыми. За столами сидело около двух дюжин мужчин и женщин, большинству из них было около двадцати лет, хотя некоторые были и старше, которые печатали, читали, разговаривали по телефону или просто сидели, глядя в пространство. Оно очень напоминало городской зал процветающей ежедневной газеты среднего размера.

Я сказал секретарю, что меня зовут Харви Лонгмайр и что у меня назначена встреча с мистером Мерфином. Она кивнула, взяла трубку, набрала несколько номеров, что-то сказала, а затем улыбнулась мне и повесила трубку.

— Не присядете ли вы, мистер Лонгмайр? Сейчас кто-нибудь придет и проводит вас в офис мистера Мерфина.

Я сел и оглядел приемную. Вся мебель была хорошая, прочная, в духе W&J Sloane. Казалось, будто тот, кто его выбрал, сделал выбор в пользу флегматичной долговечности и комфорта, а не блеска. Я взглянул на часы и увидел, что пришел на десять минут раньше, но обычно так бывает, поэтому достал свою маленькую жестяную коробочку и свернул сигарету. Однажды я выкуривал три пачки сигарет «Luckies» в день без фильтра, но с тех пор, как я начал скручивать свои, количество сигарет сократилось до эквивалента пачки в день, за что мои легкие, казалось, были благодарны. Я также экономил примерно 124 доллара в год.