“Для чего это виски?” Спросил Шартель.

“Для деревенского старосты, сэр”.

“Он любит джин?”

“Очень нравится”.

“Забери виски обратно и поменяй его на еще немного печенья. Мы пожертвуем пару бутылок джина Ile's”.

Из универсального магазина было недалеко до деревни Кореиду. Прошел слух, что Уильям возвращается на прекрасной машине для двух белых мужчин. Они все вышли нам навстречу — все семьдесят человек, включая детей и собак. Там было несколько квадратных глинобитных домов с круглыми соломенными крышами. Там было несколько строений, похожих на сараи, которые выглядели так, как будто их использовали для сушки урожая, если вообще когда-либо собирали урожай. Улица была покрыта бледной пылью. Уильям припарковал машину и вышел. Его обнял старик, затем несколько молодых людей. Он отвечал на вопросы; задавал вопросы, улыбался, смеялся и разговаривал. Его родственники и друзья делали то же самое. Мы с Шартелле стояли у машины и смотрели. Для этого стало слишком жарко, поэтому мы подошли и встали в скудной тени нескольких пальм. Уильям подбежал к нам и попросил следовать за ним. Он повел нас в самое большое здание деревни. Внутри было прохладнее, но это закончилось, когда жители деревни тоже решили зайти.

На возвышении стояли три стула, и старик, которого Уильям первым обнял, велел Шартелле и мне сесть на два из них. Уильям сбегал к машине и принес коробки с подарками и вкусностями. Он не забыл прихватить две бутылки джина Gordon's. Мы с Шартелем сели по обе стороны от старика. Говоря на диалекте, Уильям произнес небольшую речь и торжественно вручил старику две бутылки джина. Это потребовало ответа, который занял еще четверть часа или около того. Затем старик достал две немаркированные пинтовые бутылки с прозрачной жидкостью и протянул их нам. Шартель оказался на высоте положения и произнес прекрасную пятиминутную речь от имени Соединенных Штатов, Линдона Джонсона, шефа Акомоло, партии, Падрика Даффи, Энн Кидд, вдовы Клод, себя и меня. Он также сказал несколько слов о серьезной ответственности, которую Уильям взвалил на свои плечи в Убондо. Он сел под бурные аплодисменты.

Старик настоял, чтобы мы выпили жидкости без маркировки. Я спросил Уильяма, что это такое.

“Джин, сэр. Местный джин”.

“Боже милостивый”.

“Очень хорошо, сэр”.

Шартель откупорил бутылку и сделал глоток. Я наблюдал, не опрокинулся ли он. Он этого не сделал, поэтому я откупорил свою бутылку и немного проглотил. Это было неплохо. Я пил и похуже. Но редко. Затем Уильям раздал сигареты младшим жителям деревни, нюхательный табак тем, кто постарше, и конфеты и печенье пикинам, как причудливо называли детей. Вперед вышла женщина и начала что-то серьезно говорить Уильяму. Он резко оттолкнул ее. Она настаивала. Он смягчился. Мы с Шартелле решили попробовать местный джин еще раз.

“Маста, здесь женщина хочет, чтобы ты посмотрел, как она выбирает”. “Почему?”

“Она сказала, что он болен”.

“Чем он болен?”

“Он болен уже три-четыре дня. Все время плачет”.

“Она хочет, чтобы я пошел с ней?”

“Ковыряюсь прямо на улице. Она привела его”.

Шартель вздохнул. “Хорошо, я посмотрю на него”.

Уильям резко разговаривал с женщиной. Возможно, когда-нибудь он должен был стать старостой и просто практиковался для этой работы. Женщина протолкалась через переполненный, теперь душный зал собраний, где жители деревни стояли и сидели, поедая печенье, куря сигареты и передавая по кругу джин Gordon's. Женщина вернулась, неся голенького годовалого младенца, неплотно завернутого в кусок синей хлопчатобумажной ткани. Это был мальчик, и он пронзительно кричал, его глаза были плотно прищурены, живот раздут и тверд. Она положила мальчика к ногам Шартелле и отступила под защиту толпы. Шартель опустился на колени рядом с ребенком, который издал еще несколько воплей. Его голос звучал так, как будто ему было очень больно. Шартель погладил его по голове, прощупал живот, заглянул в рот и пощупал суставы ног и рук.

“Уильям, принеси мне немного кипятка”, - попросил он.

“Ты снимаешь не ту сцену, Мэнни. Ребенок уже родился”.

“С этим ребенком все в порядке, кроме пеллагры, рахита, если он не получает витаминов, и колик. Я узнаю ребенка, страдающего коликами, когда вижу его. Я и его могу вылечить ”.

“Чем?”

“Дикий ямс. Разотри его в кашицу и скорми ему. Хорошенько вычисти его”.

“Для этого и нужен кипяток?”

“Парню нужен транквилизатор. Нельзя вливать в него кашу из дикого батата, пока он не успокоится”.

“Где ты собираешься достать транквилизатор?”

Шартель одарил меня своей порочной ухмылкой. “Парень, ты просто смотри и учись. Ты увидишь один из старейших транквилизаторов для детей в мировой истории”.

Уильям принес маленькую примусную плиту с кастрюлей воды, которая булькала на ней.

“Мне нужен сахар, Уильям. Может быть, фунт. Коричневый или белый, неважно”.

Уильям быстро перевел это толпе. Три женщины бросились прочь, протискиваясь сквозь переполненную аудиторию, которая подошла поближе, чтобы лучше видеть утреннее выступление доктора Шартелле. Вскоре женщины вернулись с сахаром, который они передали Уильяму, который передал его Шартелле. Сахар был коричневым, и его хранили в бумажных пакетиках. Шартель взглянул на воду и сказал Уильяму вылить примерно половину на земляной пол. Уильям налил, и часть толпы отскочила. Он поставил кастрюлю обратно на плиту. “Принеси мне маленькую чистую палочку, Уильям”, - сказал Шартель. Уильям потребовал палку, и мужчина, который чистил зубы палкой с острым концом, пожертвовал ею ради операции. Это также дало ему право на место у ринга. Шартелле взял в одну руку палочку, а в другую - газету с сахаром. Он высыпал сахар в кипящую воду, медленно помешивая.

“Уильям, достань мне самого большого петуха, который у них есть”.

“Петух, сэр?”

“Петух—цыпленок—самец-цыпленок-мужчина”.

“Сах!” Уильям быстро перевел толпе. “Ааааа”, - сказала толпа. Теперь в словах белого дурака есть смысл. Он принесет в жертву петуха. Кто-то еще пробрался сквозь толпу, неся тощего петуха. Он протянул его Шартелле. Другой мужчина предложил свое мачете. “Просто подержи его там минутку”, - сказал Шартель.

Он закончил засыпать сахар в кипящую воду и продолжал помешивать ложкой, пока не получился густой сироп. Затем он попросил джин "Гордонс" и налил наперсток в кофейник. Он встал. “Поверни петуха и держи его крепко”, - сказал он Уильяму, который сказал держателю петуха.

Шартель внимательно осмотрел зад петуха, выбрал самое длинное перо в хвосте и быстро дернул его. Петух пронзительно закукарекал. Малыш издал новый вопль. Шартель взял хвостовое перо и окунул его в сироп, пока оно полностью не покрылось. Затем он слегка помахал им в воздухе, чтобы оно остыло. Он отдал сироп малышу, который положил его в рот — по крайней мере, часть. Он перестал пищать и пососал сироп. Он был липким. Ему это понравилось. Теперь он только хныкал. Чем больше он сосал перо, тем липче оно становилось, и тем больше ему это нравилось. Он слегка булькнул и вытер лицо сиропообразным пером. Это ему понравилось еще больше. Он провел им по животу и почти улыбнулся, когда оно защекотало и оставило сиропообразный след.

“Никогда не видел, чтобы это подводило”, - сказал Шартель. “Чем липче они становятся, тем больше им это нравится. Они могут посасывать это, и это сладко. Они могут с этим возиться, и это становится все противнее и противнее. Просто вкус алкоголя. Нет ничего, что ребенок любил бы больше, мальчик. Любой ребенок. ”

Он повернулся к Уильяму и попросил его рассказать матери, как использовать пасту из дикого ямса для лечения колик у ребенка. Уильям понял и отыскал мать в толпе.Он перевел для нее и для очарованной аудитории. Она застенчиво подошла к малышу, взяла его на руки вместе с липким, как сироп, пером и всем прочим, мило улыбнулась Шартелле, что-то пробормотала и бросилась сквозь толпу, которая расступилась перед ней.

Мы с Шартеллом выпили еще по стаканчику местного джина, а затем вышли из здания. “Забирай своего брата Уильяма, и пошли отсюда”, - сказал я ему.

“Он здесь, сэр”. Уильям указал на маленького мальчика в шортах цвета хаки и белой майке, который хихикнул и метнулся за спину полной женщины, которая, похоже, была его матерью. Уильям поговорил с ней, а она поговорила с мальчиком, который взял Уильяма за руку. “Это Кобо, сэр. Он мой брат”.

“Привет, молодой человек”, - сказал Шартель. Парнишка наклонил голову к Уильяму.

“Он твой настоящий брат?” Я спросил.

“Очень близко”, - ответил Уильям, и у меня не хватило духу спросить его, что он имел в виду.

Старик, подаривший нам джин, приковылял с другим подарком — живой курицей. Он протянул ее Шартелле, который со своим обычным обаянием грациозно принял приглашение и сократил свою речь до двух минут. Жители деревни столпились вокруг машины, когда Уильям, теперь уже крупный мужчина среди них, сел на переднее сиденье вместе с Кобо и курицей. Шартель раздал пару пригоршней пуговиц с надписью “Я иду Ако”, которые он где-то спрятал, и получатели “ахнули” от них. Мы пожали руки старосте и всем остальным, кто хотел, и сели в машину. Уильям медленно развернул ее, а затем уехал. Мне показалось, что женщина, за юбками которой прятался Кобо, плакала. Она немного бежала за машиной, размахивая руками. То же самое сделали и некоторые другие жители деревни. Кобо неподвижно и прямо сидел на переднем сиденье, поглаживая курицу. Он связал ей ноги вместе.

Мы ехали в тишине полчаса или около того. Затем курица начала кудахтать. Она кудахтала еще немного, а затем затихла. Кобо повернулся на сиденье с застенчивой улыбкой на лице. Его рука поднялась, и он держал в ней яйцо. Он предложил яйцо Шартелле.

Седовласый мужчина улыбнулся и взял яйцо. “Спасибо тебе, сынок”, - сказал он. “Большое тебе спасибо”.

OceanofPDF.com

Глава

23

Трудно вспомнить, начались ли неприятности с хулиганами через три или четыре недели после того, как капитан Чит-Вуд был зарезан на подъездной дорожке. Западная Африка притупляет любое чувство времени. Дни начинаются с чашки чая, и каждое утро ничем не отличается от предыдущего. Цветы распускаются, увядают и снова распускаются, не обращая внимания на времена года. В Западной Африке всегда июль. Жаркий июль. Дневник может быть заполнен аналогичными отметками.

Неприятности начались, когда бродячие банды политических хулиганов — всех партий — решили расширить свою деятельность. Задуманное как форма покровительства, которая предлагала несколько шиллингов в день и возможность доставлять неприятности окружающим, хулиганство переросло в разбойничество с большой дороги. Больше не довольствуясь нападками на выступающих оппозиции и преследованием их аудитории, банды начали устраивать блокады на главных дорогах и грабить пассажиров частных автомобилей и детских колясок.

Вождь Акомоло был первым альбертийским лидером, принявшим жесткие меры. Он приказал исполняющему обязанности капитана Ослако прекратить бандитизм. Эта работа занимала капитана. Его силы были ограничены, а у хулиганов был быстрый транспорт. Они нападут на перекресток шоссе в шесть часов утра. Семь часов спустя, в трехстах милях отсюда и вне юрисдикции Капитана, они будут заняты ограблением кого-то другого. Ослако и его людям удалось поймать нескольких хулиганов. Что еще более важно или полезно, им удалось убить некоторых в процессе. Сеть старых приятелей среди британских государственных служащих снова заработала, и как северный, так и восточный регионы объявили о своей решимости уничтожить разбойников с большой дороги. После того, как полиция в этих регионах поймала и убила нескольких человек, грабежи прекратились.

Капитан Ослако зашел ко мне как-то днем на четвертой или пятой неделе кампании. Это было сразу после последнего ограбления на дороге. Я сидел на крыльце, пил стакан растворимого чая со льдом и нюхал аромат жимолости. Шартелле и Дженаро отправились развлекаться на широкую ногу, а я остался, чтобы сделать копию для еженедельной партийной газеты, которая выходила либо в четверг, либо в пятницу. Это зависело от прихоти печатника. Мне также приходилось каждое утро и вечер публиковать пресс-релизы и следить за тем, чтобы пуговицы, вентиляторы и держатели кредитных карт попали в нужные руки. Все прошло достаточно гладко. Гладко для Альбертии. Самолет с пуговицами был сбит в Аккре, и военное правительство Ганы конфисковало их на основании теории, что они были частью заговора Нкрумы с целью возвращения власти. Пуговицы, вероятно, все еще находятся в Аккре и ржавеют.

К тому времени пуговицы были у всех. У Алхаджи сэра Алакады Меджары Фулавы были белые с синими буквами и надписью “ХАДЖ”. У доктора Кенсингтона О. Колого с востока были такие же, поменьше, с надписью “КОК” вместо его инициалов. Наша была самой большой из всех, добрых два с половиной дюйма в диаметре, с белым фоном и красными буквами, которые образовывали лозунг “Я ИДУ АКО", а также партийный символ в виде скрещенных мотыги и граблей. Шартель описал их как “чертовски агрессивные кнопки”. Я просто подумал, что они самые большие.

“Вы выглядите расслабленным, мистер Апшоу”, - сказал капитан Ослако после того, как занял стул рядом с "жимолостью" и взял бутылку холодного пива.

“Это ненадолго”, - сказал я.

“Полагаю, что нет. Эти хулиганы доставляли бесконечные хлопоты. Я думаю, мы положили этому конец ”. У него был приятный акцент Би-би-си.

“Убийство нескольких человек, казалось, помогло”.

“Как любил говорить капитан Читвуд, ‘Мои люди наслаждаются своей работой”.

“Похоже, он знал свое дело”, - сказал я.

“Ты хорошо его знал?”

“Нет. Я встречался с ним однажды. Он нанес светский визит”.

“Он был интересным человеком. У него были фантастические источники информации”.

“Он сказал, что пробыл здесь долгое время”.

Капитан Ослако скрестил свои худые ноги. На нем была накрахмаленная форма цвета хаки и белые шерстяные носки с ботинками clodhopper. Носки выглядели горячими, и я подумал, не чешутся ли они.