Марли фыркнула и осторожно поднялась на ноги, затем прошлёпала по коридору в сторону солнечной комнаты. Дверь была открыта, и она не сомневалась, что ей здесь рады; она могла исследовать всё, что было открыто в магазине, и, поскольку казалось, что чем больше дверей было закрыто, тем больше других вещей было ей доступно, Марли никогда не чувствовала себя в ловушке. Однако было приятно, что одна из этих закрытых дверей открылась.

Она нашла мужчину в сером костюме, сидящего в её любимом кресле — деревянном одноместном кресле с кожаной обивкой, которое не всегда было таким независимым от ковра, каким казалось. Марли стояла у двери, наблюдая за мужчиной, очень долго. Он позволил ей наблюдать, лишь задержал на ней свой взгляд на несколько мгновений, а затем снова отвернулся и уставился в окно.

Конечно, вокруг него было много теней, и многие из них были окровавлены, но и вокруг вязальщицы тоже было много теней. Марли смутно понимала, что эти тени были частью серого человека, а не чем-то, ему он придал другую форму, в отличие от теней вязальщицы; но она также знала, что тени не всегда были плохими.

Тени означали только то, что там было что-то, что их отбрасывало.

Приняв решение, Марли вошла в солнечную комнату, проскочила сквозь тёплый солнечный свет в тень на другой стороне и забралась на колени серому человеку, цепляясь за серую шерсть, чтобы вскарабкаться наверх.

— Боже мой, — сказал мужчина, хотя Марли не была уверена, с кем он говорит. — Как думаете, ей следовало это делать?

— Это моё кресло, — укоризненно сказала ему Марли, упираясь ногами в обтянутые шерстью ноги и хватаясь за его лацканы, чтобы сохранить равновесие и заглянуть прямо в серые глаза, которые тоже были затенены.

— Это её кресло, — сказала мама с порога. Она внесла в комнату чайный поднос, балансируя своей единственной рукой и слегка наклонившись, чтобы перенести вес на отсутствующую руку. Марли почувствовала знакомый аромат кофе и чего-то ещё, мягкого и цветочного.

— Как восхитительно знакомо, — сказал серый человек, с болью глядя на свои лацканы, которые всё ещё сжимали маленькие ручки Марли.

Она знала, что означает этот взгляд, поэтому вместо этого обвила руками шею серого человека, хихикая над тенями позади него и протягивая руку к этим сверкающим миазмам.

— Боже мой! — снова произнёс мягкий серый голос. — Вижу, кое-кто пошёл в свою мать.

Марли заметила, что он не обнял её в ответ. Она неодобрительно сказала:

— Обними меня.

— Приношу свои извинения, — сказал серый человек и заключил её в короткое объятие, которое было столь же нежным, сколь и тонко пахнущим.

Марли счастливо рассмеялась, уткнулась щекой в шерстяное плечо и почувствовала, как что-то холодное и золотистое коснулось её носа. Она знала, что уже слишком взрослая, чтобы класть в рот всё подряд, но, несмотря на это, всё равно не удержалась и на мгновение прикусила зубами эмалевую булавку, которая соблазнительно красовалась рядом с лацканом пиджака мужчины, восхитительную по цвету и форме.

Тонкая смуглая рука протянулась мимо неё и убрала её от её рта, обнажив запястье на дюйм, выглядывающее из рукава шёлкового костюма. Это было забавное запястье. Марли издала радостный смешок и заскрежетала зубами так быстро, как только смогла, вызвав смех у серого человека, который отпустил её.

Владелец запястья тут же присел на корточки, прищурился и погрозил ей пальцем.

— Ты. Никаких укусов.

Марли помахала ему в ответ пальцем и сказала:

— Никаких укусов.

Она осознавала, что, хотя кровь и пахла восхитительно, во рту она была мутной и не вызывала восторга. Она всё ещё не решалась кусать что-нибудь, чтобы проверить ещё раз, но была достаточно взрослой, чтобы понимать, что единственный человек, с которым она может быть в безопасности, — папа.

Соответственно, она подождала, пока папа повернётся и неторопливо направится через комнату к маме с чайным подносом; затем спрыгнула с колен серого человека и, обхватив папу за плечи, впилась зубами ему в шею.

Если бы Марли знала, как должно было быть иначе, она могла бы понять, что и прыжок, и укус выходят за рамки ожидаемых способностей среднестатистического четырёхлетнего ребёнка. Поскольку она этого не знала, её прыжок напугал только серого человека, который ещё раз воскликнул: «Боже мой!» — когда папа взвизгнул, замахал руками и закружился по кругу.

Мама просто перенесла поднос с чаем на другой стол и села со своим кофе, а Марли вцепилась в папино плечо, глубоко вонзив зубы в плоть, которая пульсировала от слишком быстрого сердцебиения. В первые дни этой игры Марли сбрасывали и мягко ловили чаще, чем она держалась, но теперь она была намного сильнее.

Она подождала, пока папа перестанет биться и упадёт на пол, затем дважды сосчитала до трёх и отпустила его. Она, хихикая, плюхнулась на пол рядом с ним, и папа повернул голову, чтобы посмотреть на неё тёмными глазами.

Он сказал: «Плохой ребёнок», но Марли разглядела в его улыбке оба острых резца и поняла, что он гордится ею.

— Должен… должен ли он учить её этому? — спросил серый человек, словно зачарованный.

— И это говоришь ты, — сказала мама, но в её голосе не было злости. — Кажется, это не плохо. Полезно знать, когда что-то действительно умерло, даже если оно не собирается делать это само.

— Как недальновидно с моей стороны.

— Так ли это? — спросила мама. — Подумала, что это из-за беспокойства. Похоже, ты стал немного более открытым с тех пор, как мы виделись в последний раз. Кстати, ты не позволишь своей подружке зайти и присесть? Или она должна всё это время торчать рядом и ждать тебя?

Марли в волнении села, когда комната за спиной серого человека сдвинулась с места, засверкала ещё немного и открылась. Теперь в этой массе теней появилась какая-то индивидуальность — нечто такое, чего Марли ещё никогда не видела.

— Кажется, она хотела бы присоединиться к нам, — сказал мужчина. — Как мило. Но поскольку ты уже поставила дополнительную чашку, я подозреваю, что ты знала, что она согласится.

Сев и поправив пиджак, папа сказал:

— Конечно, она захочет с нами познакомиться.

— О, я думаю, вы уже встречались, — сказал серый человек, когда одна нога ступила на открытый воздух и легко коснулась нагретых солнцем досок пола. — Но, возможно, пришло время представиться должным образом: вам действительно пора познакомиться с моей женой.

— Вот же блин! — воскликнула мама. — А ты времени зря не терял!

— Враньё, — сказал папа. — Кто бы пошёл за тебя замуж, старик?

Марли ничего не знала о браке и очень мало о знакомстве, если не считать запрета кусать людей, с которыми она только что познакомилась. О чём она точно знала, так это о том, как менялся, увеличивался и уменьшался её мир, и она радовалась тому, что в комнате стало теплее, когда из тени за спиной серого человека появился ещё один человек — и то, как это тепло, казалось, коснулось и его самого.

Она снова забралась к нему на колени, протянула руку ему за спину и обнаружила, что её сжимает гораздо большая ладонь. Эта рука отдёрнулась с такой силой, словно хотела утянуть её вместе с собой в тень, и Марли, потеряв равновесие, упала на лацкан пиджака человека в сером. Привыкшая к вызовам со стороны отца, она пищала и сопротивлялась, её острые коленки упирались в грудь, которая казалась непроницаемой для них.

Чувствуя, как чьи-то ободряющие руки обхватили её за лодыжки, чтобы поддержать и обездвижить, Марли перевела дыхание и протянула вторую руку, чтобы присоединиться к первой. Затем, как она всегда делала, она тянула до тех пор, пока то, чего она хотела, не вышло из изменчивого пространства и тени в реальность.

13. Ответственность Зеро

(Для всех вас, фанатов Зеро. Всем нам время от времени нужен наш эмоционально недоступный гигант, владеющий мечом. И да. Это не по порядку. Потому что, по-видимому, так здесь принято…)

* * *

Заточка клинков всегда была чем-то особенным. Постоянные, повторяющиеся действия; уверенность в том, что количество усилий и навыков, вложенных в работу, приведёт именно к желаемому результату; осознание того, что человек готовится к собственному выживанию на более позднем этапе — всё это было причинами, которые в совокупности привели к тому, что во время стресса заточка клинков действовала успокаивающе.

Таким образом, Лорд Сэро, когда-то известный как Зеро — и до сих пор известный, по большей части, среди своих друзей как Зеро, — вновь возвысившийся до положения Лорда Сэро после смерти своего отца, снова точил клинки.

Его личные клинки уже были настолько остры, насколько это было возможно, поэтому Зеро направился в оружейную, напугав старого фейри, который управлял этим местом и который, покачивая старыми, негнущимися бёдрами, отошёл от одного из рядов с оружием и подошёл к нему при первых признаках вторжения его владения.

— Рад снова видеть вас, сэр, если позволите так выразиться, — сказал он, кланяясь так низко, как только позволяли его бёдра, и протягивая лук одной рукой, загрубевшей от многих лет пребывания на рукояти.

— Леонард, — сказал Зеро, вспомнив об этом слишком поздно, чтобы произнести это имя в подходящее время. В его детстве было очень много дней и часов, которые существовали только за завесой смутно припоминаемого ужаса, кровавого по краям. — Давненько мы не виделись.

— В самом деле, сэр, — сказал старый Леонард. — Я помню, как вы и Слуга, который прятался здесь, то есть я помню, как он втащил вас внутрь и велел вам сесть здесь или там. В те дни от него почти ничего не осталось — просто какая-то палка со слишком острыми краями. О да, а вы тогда были послушным ребёнком.

Брови Зеро сами собой поползли вверх. Он был уверен, что тогда в словах было очень слабое ударение.

— А сейчас нет?

Упоминание о человеке по прозвищу «слуга» вызвало у него острое чувство, которое в первую очередь привело его сюда, в оружейную палату, и он почувствовал себя уязвлённым сразу по нескольким причинам.

— Я всегда думал, что было бы жаль, если бы кто-то из детей Сэро был слишком послушным, — задумчиво произнёс старый фейри. — Старого Сэро, то есть. Приятно видеть, что вы, так сказать, прокладываете свой собственный путь, сэр. Что я могу для вас сделать?

Зеро было очень трудно ответить на этот вопрос. Пока он быстро соображал, как именно на него ответить, лицо старого Леонарда просветлело.

— Ах, так оно и будет, не так ли? — сказал он и снова покачнулся на своих напряжённых бёдрах. — Просто посидите здесь, сэр. У меня есть кое-что, над чем вы могли бы поработать.

Затем он исчез только для того, чтобы вернуться почти через двадцать минут с маленькой одноколёсной тележкой, буквально набитой оружием, которое должно было быть острым, но таковым не было.

— Мы влили ежегодную порцию свежей крови, — объяснил старина Леонард. — Обычно я заставляю их затачивать эту партию самостоятельно; я смогу шокировать их тем фактом, что их хозяин сделал это сам, и им придётся бегать кругами. Им это не понравится!

Зеро не улыбнулся сухому, озорному смешку, сопровождавшему эти слова, но вовсе не из-за отсутствия веселья. Он очень рано приучил себя не проявлять никаких признаков эмоций, которые могли бы быть использованы против него, и эта ранняя тренировка, какой бы полезной она ни была, практически заморозила мышцы, которые он мог бы использовать в противном случае, просто по привычке.

В последнее время у него было больше практики улыбаться — и веселиться — чем раньше, но всё равно приходилось прилагать усилия, чтобы не забывать использовать эти мышцы. Но для этого было уже слишком поздно: мастер оружейной снова усмехнулся про себя, как будто это его нисколько не удивило, и направился обратно в заднюю часть оружейной, не дожидаясь ответной улыбки.

Так Зеро обнаружил, что точит тренировочные клинки в оружейной, наедине со своими мыслями и не уверенный, действительно ли он хочет остаться с ними наедине. Незаметно для себя он вернулся к своей обычной рутине, медленно и размеренно проводя своим маленьким точильным камнем по направлению к острию лезвия; и когда он это делал, ему казалось, что его мысли каким-то образом разглаживаются и тоже немного разглаживаются наружу.

Но хотя они и выпрямились под воздействием постоянного движения, они всё равно продолжались.

Он думал, что теперь, когда Питомец будет в безопасности от худших опасностей, которые её подстерегают, — когда она сама справится с худшими из них, — ему будет меньше нужно думать и беспокоиться о ней. Он ошибался, потому что Питомец была Питомцем, и неприятности сами настигали её. Что с этим можно было сделать? Особенно если учесть, что последняя из этих проблем была той, которую она приветствовала, и с которой он был совершенно не в состоянии справиться?

Вопрос о наследстве занимал в его сознании не столь большое место, но всё же присутствовал: Зеро не собирался вступать во владение отцовским имуществом после его смерти. Честно говоря, он также не собирался этого не делать. И всё же он был здесь, осматривая старое место и пробегаясь по старым названиям и гербам, чтобы отделить грязь от золота, а смертоносное от защитного. Уборка коридоров, которые вели в места, куда детям никогда не следовало ходить в одиночку при дневном свете, не говоря уже о темноте, свойственной таким залам; и убирает последние, зловонные остатки влияния своего отца с украшенных цветами галерей.

Намеревался ли он навести здесь порядок и закрыть всё, что хранило воспоминания о его детстве, до тех пор, пока все тёмные залы не закроются навсегда, и это место снова не погрузится в землю, из которой оно возникло, или же он намеревался продолжать приводить это место в порядок и использовать его, изгоняя призраков, раз они пришли?

Как будто он готовился там жить. Как будто он готовил это место для своих детей.

Нет, не его детей. Однако, нужно было подумать о Пэт. Возможно, именно её он имел в виду, когда вернулся домой и начал тщательно прочёсывать всё вокруг, устраняя тьму, даже если не был уверен, как внести свет. И каким-то образом, несмотря ни на что, свет начал приходить. Возможно, он был там всё это время, просто ожидая, когда тьма исчезнет.