Этот эрлинг, в частности, должен был умереть. Разум Атиласа знал это с абсолютной уверенностью. Когда он мягко ступал по коридору моего дома, направляясь к лестнице на верхний этаж, его охватила уверенность, холодная и твёрдая, как хрусталь: эрлинг должен был умереть, чтобы у него не было шанса разрушить всю запутанную паутину интриг, обмана и смерти, которая раскинулась на протяжении веков с двух разных сторон.

Он мог видеть её нити, пронизывающие мир таким, каков он есть: каждая из них располагалась в таком месте и таким образом, что они прорезали паутину в слишком большом количестве мест, чтобы её можно было вовремя починить.

И Атилас знал, что для того, чтобы сделать то, зачем он пришёл, ему нужно быть очень осторожным, чтобы всё делать точно в нужное время и в нужном месте — пройти между этими липкими нитями паутины, не задев ни одной из них, — и что ему нужно быть очень уверенным в том, что он убьёт сегодня вечером.

«Нет», — мелькнула усталая мысль, — «у него никогда ничего не получалось». Убийство было единственным, в чем он был хорош, и, если бы он справился с этой работой сегодня вечером, не было никаких сомнений, что всё сложилось бы именно так, как должно было сложиться.

Блин, подумала я, невероятно холодно, хотя тело, в котором я находилась, было идеально приспособлено, идеально готово, идеально смертельно опасно. Атилас собирался убить меня и моих родителей, а мне оставалось только наблюдать или убегать.

Мне следовало бы сразу же убежать, но почему-то я не могла. И когда это первое желание убежать покинуло меня, я даже на какое-то время почувствовала, что было бы правильно стать свидетелем последних часов моих родителей — того времени, когда они играли в игры со смертью и победили, хотя и умерли. Потому что, даже если они были мертвы, я была жива, и всеми правдами и неправдами я собиралась разрушить всю иерархию За и Между, как и предполагал Атилас.

Он шагнул в тёмную, мягкую тень на верхней лестничной площадке и услышал слабый стук чего-то мелкого и сыпучего, падающего у него за спиной. Звук был ему незнаком, но всё равно заставил его насторожиться, и когда он попытался пройти прямо в гостиную на верхнем этаже, то не смог.

Я почувствовала лёгкий проблеск надежды, который был столь же неожиданным, сколь и нелепым. Я не ожидала, что у Атиласа возникнут какие-либо проблемы, но я также знала, что это никак не повлияет на конечный результат. Я уже жила в мире, где это воспоминание было в прошлом.

— Попался, — раздался задумчивый голос со стороны ближайшего дивана. — Я подумала, не зайдёшь ли ты сегодня вечером.

Комнату озарило мягкое сияние, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что оно исходит не от электрических ламп, потому что я была слишком занята, вглядываясь в лица своих родителей. Они стояли передо мной — или, по крайней мере, перед Атиласом — такие маленькие и гораздо более хрупкие, какими я их когда-либо помнила, живым щитом между Атиласом и потайной дверью в мою спальню. Волшебный свет сиял на лице моей матери, очерчивая решительный подбородок и оживляя её серые глаза; они, казалось, тонули в бороде моего отца, окрашивая её в золотистый цвет вместо обычной смеси пегой соломы и седины, и мягко очерчивали морщины на его лбу.

Мама сказала:

— Мы бы предпочли не причинять тебе вреда, но теперь, когда ты вернулся, я не думаю, что у нас есть другой выбор.

Стоя в дверях, Атилас ещё раз попытался пройти в гостиную и обнаружил, что не может этого сделать.

— Как интересно! — пробормотал он, и я почувствовала, как в его груди вспыхнуло весёлое любопытство. «Это магия» — прошептал кто-то внутри него. Магия не присуща ни роду, ни фейри, и даже не имеет ничего общего с ними. Я почувствовала, как он внезапно слегка нахмурился. Он спросил: — Интересно, какие секреты хранит твоя родословная, человек?

— Типично для фейри, — сказала моя мама, и её голос показался мне до боли знакомым. — Я всегда думала, что в людях должна быть кровь фейри или запредельных, чтобы делать что-то полезное. Я остаюсь человеком, насколько это возможно, и мой муж тоже.

— Невозможно, — сказала Атилас, с улыбкой, насмешливой улыбкой. — Сила твой магии сама…

— Возможно, было бы полезно сказать другим людям, что они не владеют магией, но мы не настолько внушаемы, чтобы это могло ослабить нас, если мы всю жизнь пользовались магией, — сказал папа. — Мы также знаем несколько приёмов против манипулирования фейри.

— Как ты узнал, что я фейри? — спросил Атилас.

Теперь он чувствовал, что удерживает его в ловушке; когда он это почувствовал, я вместе с ним поняла, что происходит. На ковре была насыпана железная стружка — без сомнения, тот слабый стук по ковру, когда он переступил порог, был ещё одним таким же дождём, вызванным хитроумной магией и падающим, чтобы захлопнуть ловушку.

— В прошлый раз ты оставил слишком много следов, — сказал мой отец. Тот, кто не знал его, вероятно, не понял бы, что холодный, бесстрастный тон его голоса означал, что он был слишком напряжён, слишком озабочен текущей опасностью, чтобы проявлять какие-либо эмоции. — Ты не первый и, полагаю, не последний. Когда кто-нибудь из вас придёт сюда в следующий раз, нас здесь уже не будет.

— Тогда, похоже, я прибыл как раз вовремя, — сказал Атилас.

В его голосе не слышалось беспокойства; казалось, он и сам не беспокоился об этом. Осознание этого заставило меня похолодеть.

— Чего ты хочешь?

— Я пришёл за вашей, дочерью, — сказал Атилас.

Возможно, самым страшным во всем этом была его абсолютная уверенность в себе. Его мозг всё ещё работал, соображая, как он собирается выбраться из этой ловушки — как он собирается убивать.

— У нас нет детей, — сказала моя мать. — Ты, должно быть, понял это, когда прошлой ночью прокрался сюда. Мы тоже не заключаем никаких сделок с фейри, так что можешь забыть об этом.

— Эта комната не такая длинная, какой ей следовало бы быть, — тихо сказал Атилас, и его взгляд остановился на книжном шкафу, который был входом в мою комнату.

Я была там и спала. Примерно через час я проснусь и обнаружу, что мои родители мертвы, их тела разбросаны по гостиной, а в доме кто-то ходит босиком и весь в крови. И я была бы убеждена, что вот-вот умру, в течение нескольких наполненных ужасом минут, пока просто… не забыла о том, что произошло.

Моё физическое тело, должно быть, тряслось, потому что я почувствовала, как что-то тёплое сжалось там, где должны были быть мои плечи. Джин Ён, как обычно, стал таким же неприступным.

— Мы не можем его отпустить, — сказал папа. Он сказал это маме, как будто умолял её, но я не была уверена, умолял ли он её сказать ему, что он неправ, или что он прав.

— Нет, — согласилась моя мать. — Сегодня вечером нам придётся разобраться с ним и завтра уехать.

— Боюсь, я больше не могу терять здесь время, — сказал Атилас. — Я также не могу позволить, чтобы меня убили — у меня впереди слишком много работы, и, в конце концов, придётся чем-то пожертвовать. Ваша дочь будет одной из них.

— Слишком легко пожертвовать тем, что тебе не принадлежит, — сказала моя мама, слегка подавшись вперёд.

Не знаю, что она почувствовала или заподозрила, но она готовилась к бою.

— Легко? — переспросил Атилас, и это слово холодом проникло ему в кровь. — Нет, я так не думаю. Однако, конечно, легче, чем жертвовать собой, а я никогда не был склонен к самопожертвованию.

Он опустился на колени, железные стружки были повсюду и причиняли болезненные уколы через колени брюк, затем потянулся за спину, чтобы набрать пригоршню тех, что образовали вокруг него круг. Я чувствовала, какую они причиняют боль, как будто это я подбирала их, они прожигали его ладонь, как расплавленные песчинки, и не успела догадаться, что он с ними сделает.

— Мы не фейри, — сказал папа. — Нам не причинит вреда, если ты будешь ими в нас швырять.

— Так сказала твоя жена, — сказал Атилас, позволив себе ещё мгновение побыть с этой невыносимой пригоршней.

Затем он запрокинул голову и всыпал их себе в глотку. Я тоже испытала жгучий вкус, когда они потекли по его горлу в желудок, поджигая пищевод, когда проходили через него. Я почувствовала, как каждая мельчайшая частичка металла пронзила его живот, плоть, горло. Почувствовала, как он сделал шаг вперёд, а затем следующий, унося с собой заточение, когда закончил, истекая кровью и металлом, который горел там, где падал на ковёр.

Я почувствовала, как его тело медленно начинает исцеляться, когда каждая из тысяч опилок прожигала его насквозь и оставляла на ковре крошечные голубые лужицы расплавленного железа, когда он снова шагнул вперёд.

Я увидела Маму и Папу его глазами.

Они просто уставились на него, и на мгновение я увидела на их лицах ту же эмоцию, от которой у меня самого перехватило дыхание: абсолютный ужас от того, что кто-то мог сотворить с собой нечто подобное только для того, чтобы выбраться из ловушки.

Затем я увидела внезапное осознание того, что им нужно вооружиться и подготовиться к бою. Папа вытащил меч из воздуха едва заметным движением Между, чтобы показать его глазам Атиласа; у моей Мамы были метательные ножи, которые в одно мгновение оказались у неё между пальцами, а в следующее прочно вонзились в грудь и плечо Атиласа, когда он нырнул в сторону, чтобы избежать их.

Левое плечо пронзила глубокая боль, но ничто не могло сравниться с болью от железных опилок, всё ещё пронзавших его плоть. Он легко приземлился и вытащил мечи так же легко, как и поднялся: тот, что слева, сверкал магией, а тот, что справа, был скользким от яда.

Я знала это, потому что он это знал, но, думаю, я всё равно этого ожидала.

Мама отступила на сиденье дивана, упёршись ногой в подлокотник, а Папа занял позицию переднего защитника, вне пределов досягаемости её бросков и готовый принять первый удар. Мозг Атиласа утратил все остальные функции, кроме смертельного танца на шахматной доске боя, осознавая и озаряясь сознанием того, что ему нужно будет хорошо сражаться.

Я так и знала. Я знала, как он убивал, и я знала, как хорошо он сражался. Но я всё ещё надеялась на мгновение, что каким-то образом увижу, как мои родители победят Атиласа.

И они чертовки хорошо сражались.

Как единое целое с мечом и шипящим острием ножа, они вместе защищали комнату, пока едва заметный отблеск мелькнувшего левого клинка Атиласа не сразил моего отца в момент яркой, мощной магии. Столь же молниеносный, как и его клинок, Атилас без колебаний нанёс удар, даже когда мой отец упал, и, прикрываясь его телом, вонзил кончик своего отравленного правого клинка точно в плечо моей матери.

Мама не столько упала, сколько, спотыкаясь, сползла с дивана и подошла к моему отцу, её левая рука бессильно повисла, а правой она обхватывала его голову, пока он тщетно пытался поднять её сам. К тому времени, когда она оказалась рядом с ним на полу, я увидела, что её левая нога тоже не слушается её.

Прижавшись спинами к дивану, они могли только безнадёжно смотреть на него снизу вверх.

— А теперь, — сказал Атилас мягко и вкрадчиво. Он аккуратно вложил мечи в ножны. — Мы сыграем в игру. Если вы сделаете правильный выбор, вы ещё сможете выжить. Сделаете неправильный выбор — умрёте.

— Ты всё равно нас убьёшь, — сказала Мама. На её лице появился румянец, который я вспомнила, когда была маленькой, — выражение смешанного разочарования и гнева из-за ужасающей несправедливости происходящего.

Отстранённо казалось забавным, что её главной эмоцией была ужасающая несправедливость их положения.

Папа, напротив, дышал слишком часто, и я видела, как напряжены его плечи, что он, казалось, всё ещё не в состоянии пошевелиться. Он боялся — не за себя, а за Маму и за меня, маленькую.

— У нас нет причин играть с тобой в игры, — сказал он. — Почему мы должны давать тебе повод дистанцироваться от твоих собственных грехов?

— Тогда, возможно, мне следует выразиться ещё яснее, — сказал Атилас, и его голос был слышен лишь в лунном свете. — Если ты не сделаешь выбор, если не будешь играть в мою игру, я убью твою жену, потом твоего ребёнка, а потом и тебя. Я буду делать это медленно.

— Какие у нас есть варианты? — голос Папы снова звучал ровно, но я видела, что он каким-то образом держит Маму за руку.

Атилас тоже это заметил: где-то в животе у него словно вонзился острый, беспощадный нож, и его голос был холоден как лёд, когда он сказал:

— Ваши жизни или жизнь вашей дочери: выбирайте. Вы сможете жить, если откажетесь от её жизни. Или пожертвовать своими жизнями, чтобы спасти её.

Я увидела, как взгляды моих родителей встретились; увидела, как румянец облегчения залил щеки моей матери и спустился по шее. Плечи моего отца, казалось, слегка расслабились.

— Ты это серьёзно?

— Как смерть, — сказал Атилас.

— Тогда убей нас, — сказала Мама. Если бы вы её не знали, то подумали бы, что в её голосе слышатся слёзы. Это было не так — она смеялась. — Убей нас и пощади нашу дочь. Сейчас ты не можешь вернуться к этому — я полагаю, от фейри есть какая-то польза.

Я почувствовала, как губы Атиласа едва заметно изогнулись.

— Вы оба должны согласиться.

— Убей нас, — сказал Папа, опуская голову Маме на плечо и не пытаясь поднять её снова.

Я почувствовала, как в горле Атиласа застрял тихий смешок, хотя он не издал ни звука.

— Возможно, вам стоит немного подумать, — мягко предложил он.

— Нет, — сказала моя мать. — Ты так просто от этого не избавишься: мы заключили сделку, и ты должен выполнить свою часть. Убей сегодня нашу дочь, и ты заживо сваришься в собственной крови.

— Ты… очень хорошо информирована, — сказал Атилас, легко и безжалостно делая шаг вперёд, пока я безуспешно пыталась схватить его и остановить. Его разум был переполнен слишком многими мыслями и связями, чтобы за ними уследить, бурлящей, неистовой пеной удивления, которая была столь же дикой, сколь и непостижимой, столь же торжествующей, сколь и ужасной.